Молочный

Джин послушно кивает, сбрасывает пиджак на кресло, пока не вспоминает, что забыл закрыть дверь. Не находя никого, даже охрану, он закрывает дверь на замок, а потом стягивает с себя черную футболку. Бросая её прямо в сторону ванной, он расстегивает джинсы, кидает туда же и поступает так же с бельем, не беспокоясь, что оно будет лежать вот так вот на полу. Он только на пару мгновений заглядывает, чтобы посмотреть в зеркало и стереть краешком полотенца чуть потекший макияж глаз да положить всё таки вещи в корзину. Берёт полотенце — ему всё равно не стоит ходить абсолютно голым, это как минимум смущает — повязывает на бедрах. — Возьми бокалы и бутылку в шкафу, — слышит, самому себе кивает, и сразу же подходит к шкафу, в котором весит пару вещей и несколько бутылок. Выбирая самую, как кажется, красивую и прозрачную, он читает этикетку и хватает два заранее подготовленных бокала. Белое вино, как читает он, холодного отжима. Он подходит к большому, с кучей пузырей, джакузи, ставит всё это, и не обращает внимания на немного напряженную атмосферу. Он не чувствует каких–либо запахов кроме того, что был у Шихёка и странного запаха какой-то химизной штуки, что исходила от воды. Он видит на бортике жестянку и зажигалку — знакомая картина. — У меня лимонный туман с собой, — тихо говорит, и с полуприкрытыми, уставшими глазами, видит одобрительный кивок. Находя баночки в карманах, к его счастью, именно та была в пиджаке, что висел на кресле, там же находит телефон, приносит их, ставит рядом с другой, куда более дорогой с виду баночкой. — Курил без меня? — Нет, — он перешагивает бортики и садится, заранее уложив полотенце на тумбу, собрав колени ближе к себе, — Хотел воспользоваться ночной королевой, но мне повезло. Он подтягивает колени выше, и укладывает голову набок, пока спокойно массажирует кожу ног. Это успокаивало его, но и не давало уснуть. Легко улыбаясь мужчине, что заметно схуднул за последний месяц, он смотрит на его доброе лицо и забывает обо всём, что хотел сказать при встрече. Ему стыдно. — Мне сказали, ты сегодня общался с кем-то, — он смотрит серьезно, но без осуждения; решая не дожидаться ответа, он поворачивается к жестяным банкам, внимательно читает, что на них написано, и открывает свою и ту, с лимоном. — Да, целовался на одолженном кадиллаке, — он улыбается как-то свободно, не боясь говорить правду. На него не смотрят, но заинтересованно приподнимает бровь, когда аккуратно скручивают в крафтовую бумагу содержимое, что так и хотело выскользнуть. — Расскажешь? — А ты? Куда ушел вчера прямо перед моим выступлением? Я обиделся. Мужчина мягко смеётся на это. — Прости. — Не простил, как видишь, — он возражает громче, а потом берет предложенный сверток, очень похожий на обычную сигарету, — Целовался, потом радостно ласкался под руками, ну, понимаешь. Он усмехается, но не ведётся на глупую провокацию. — Ты не делал этого. Шихёк никак не реагирует на странное желание мести Джина, только улыбается и смотрит на него. — Но сделал бы! — За эти три года, — Шихёк берёт зажигалку, и сначала подносит Джину, что тихо и с шиканьем прикуривает, — сколько раз ты успел заняться сексом? Крайне нескромный вопрос кажется обидным, но он знает, что эта цифра не изменилась бы, если бы он изначально не был замужем за Шихёком. Вести беспорядочные отношения было не в его статусе и, что боле важно, вкусе. — Не важно, — говорит он, делая лёгкую затяжку, да принюхиваясь к неплохому запаху. Шихёк, что сидел рядом, прекрасно чувствовал запах травы на теле Джина; на это тот только шумно выдыхает, и садится ближе, когда чувствует, что пора менять дружелюбную обстановку на что-то более подходящее. Ему совсем не претит то, что его муж точно знает количество измен, хотя не считает собственные. Те наверняка перевалили за тысячу, если считать поцелуи, и наверняка сотню, если считать делёжку пастели. Но сейчас Джину плевать, плевать на странную, отросшую челку мужчины и то, как тот неопрятно выглядит, хоть и схуднул. Джин, не спрашивая, толкается коленом, а потом плечом к плечу усиживается, словно бы правда в воде холодно. — Я уже слишком стар, — с уст Шихёка это звучит так неправдоподобно, что щиплет глаза, — Мне скоро пятьдесят. — Я тоже не молодею, — с ноткой обиды в голосе говорит, пригреваясь под давно родным боком, — Мне нужна эта связь, Шихёк–шии. В глазах Шихёка читается, что и ему тоже это нужно. Но нужно только в качестве контракта, с которого можно было поиметь денег и сохранить репутацию успешного и женатого человека. Штамп в паспорте и слухи вокруг да около — какой, видите ли, Шихёк хороший муж. Никому не раскрывает настоящую любовь, водит за нос репортеров девушками! — Мне тридцать совсем скоро, а я тухну в браке! — Ты так любишь меня, — говорит уверенно, приобнимая за плечи Джина, — что тебе не надоело? — Надоело. Жестикулирует руками и говорит с особенным акцентом. Он замолкает и отстранённо смотрит на бурлящую воду. Ему правда не хочется сейчас говорить о разводе, и в голове почему-то крутятся такие хорошие вещи, что развод сейчас кажется совсем лишним. Поэтому лимонным был туман — не давал ему подумать о том, что правда важно. — И? Интересуется Шихёк, когда делает затяжку; он хочет слышать это, хочет слышать то, на что готов пойти ради одного только развода или чего-то другого. Он хочет вытянуть из него контракт на продление, хочет, чтобы Джин наплевал на свое будущее. — Могу подать на тебя в суд и развестись, — он смеётся, когда думает об этом, потому что знает, что пока у Шихёка все 6 раз на записи, те тысячи оставались только в воспоминаниях Джина и свидетелей, что ему не помогут, — но ты такой милый. Он смеётся, тыкает его в щеку, на что получает мягкое, немного нервное поглаживание по коленке. Медовый запах расходится из-за влияния сативы, и Джин чуть ли не прилипает к нему, пока рассказывает какие-то детали о том, что происходило. — Я слышал о стычке с охраной, — говорит он, когда стряхивает пепел прямо в воду, — Ты молодец. Никто не узнает об этом. Он гладит парня теперь уже по предплечьям, чтобы успокоить разбушевавшегося — но бросившего к концу самокрутку — и утихомирить его разговоры. — Кстати, это правда, что альфы в гон могут поубивать друг друга? Он вдруг вспоминает о Тэ и его рассказе. Что-то поджимается в животе, когда он представляет это. — Хочешь проверить? — Нет, — сразу же отрезает разговор, понимая, что Шихёк правда может, — Гон дело куда более проблемное, чем течка. — Разве? В гон можно ходить и не беспокоиться, — он смотрит с интересом на своего уже полностью мокрого и чистого собеседника, что только и делал, что копил морщины на пальцах. Он ощущал странное тепло в теле, но старался не обращать внимания. — И беспокоить всех, ага. Как Тэ, такой хороший парень, а теперь работает здесь. Он прекрасный. Сейчас же все становится куда спокойнее, а початая бутылка вина, кажется, даже не думала заканчиваться. Оба не особо хотели пить, так как уже пили и не хотели добивать себя — просто были разумными. — Я слышал, вы виделись, — Шихёк отпивает немного, и смотрит на тлеющие остатки бумаги, — Занимались чем-то с Чимином, я слышал о той ситуации. — Мы принимали вместе ванну, — Джин чувствует, как гладят руки, и посмеивался, когда вспоминал это, — Минни пометил какой-то мудак, и мы отмывали его запахом Тэ. Они болтают ещё десять минут, но бесконечные разговоры прерывает явно уставший, зевающий Шихёк. — Давай заканчивать, — он не спешит встать, а Джин сразу же выпрыгивает, замечая, что было в самом деле куда прохладнее. Сразу же обворачивается своим полотенцем, уходит за ещё одним для Шихёка. — Хочешь чего-то? Шихёк смотрит тяжело на Джина, точнее, на нижнюю его часть, и он точно не хотел об этом говорить. Сейчас он понимал, почему после принятия закона о легализации вырос уровень рождаемости. — Нет? Он глупо смотрит, отбрасывает свою усталость, но только Шихёк выходит из джакузи, так сразу же берет полотенце. Джин неловко стоит с вторым полотенцем в руках, думая, что свое неудобство в любом случае уже не скрыть. Вытирается, сушит волосы, смотрит, как тот сосредоточенно одевается. У полных людей это выглядит довольно странно, но не отвратительно, как может казаться. — Скоро рассвет, — он смотрит на Джина, заставляя того расплавляться в странном ощущении ещё больше, — Завтра рано вставать, спокойной ночи. Мужчина кивает, когда садится на кровать. Атмосфера напоминает домашний быт, в которой пара просто уже привыкла друг к другу. Но они не были друг для друга чем-то кроме друзей. — Сделаешь одолжение? — Любое, — он добродушно улыбается, когда садится рядом, одетый в пижаму, — Пока это реально. Джин замирает под тяжелым взором и почти что соглашается на ласки чужих рук — как давно он, черт возьми, вообще чувствовал себя так возбужденно — он отрицательно крутит головой, он не совсем потерял свой разум под травой. Что бы Тэхён не говорил, он ещё не так низок. — Можно перекрашусь в блондина? Он смотрит с улыбкой, когда забирает полотенце. — Можно, — удовлетворённо говорит Шихёк и следит за красивым телом, что скрывается за дверьми ванной комнаты. Даже когда он лежит и что-то листает в телефоне, его рука только пару раз останавливается из-за едва слышных стонов оттуда, но ничего более. Его не трогают ни мужские высокие стоны, ни сладкий запах, отличный от яблока — Шихёк знает, что кроме него почти никто не удостоен такой почести, как второй запах Джина. Но его не возбуждает противоположный пол. Абсолютно. Джин успел уснуть до рассвета, хотя и чувствовал какое-то разочарование от этого. Ему бы хотелось сидеть на балконе до рассвета, но отсутствие заряда что в телефоне, так и в нём, сопротивлялось. Никто не спешил будить их, даже тогда, когда стрелка часов перевалила за двенадцать; только к часу кто-то решил позвонить Шихёку, на что тот только шумно выдохнул, и, несмотря на контакт, принял. Какой-то громкий голос разносился по всей комнате, хотя на динамике не стоял. Это раздражало Джина, и он, не думая, бросил подушкой в мужчину и встал с постели. Ему жутко хотелось пить. — Айгу, — тянет он, и не слышит какого-то недовольства, — Кто это? Сколько уже? Шихёк сонно убирает подушку, и вслушивается в английскую речь. Непонятно, как он вообще хоть что-то понимает. — Уже час! Он шумно уходит в ванную, берёт вещи с пола и бросает в корзину. Он сразу же начинает умываться, расстёгивая пуговицы на пижаме, чистит зубы и всматривается в отражение. Он не замечает каких–либо изменений, но как только заканчивает с процедурами, выбегает из комнаты, заранее ударяясь в не поддающуюся с первого раза дверь, ибо та закрыта на замок. Спускаясь, он замечает шевеление, но ему только и нужно принести графин свежей воды, что стоял тут каждое утро. Он быстро его находит, и пробегает мимо окна, не замечая за ним Чимина, уже одетого и собранного для чего-то. Когда он приносит воду, то разливает её по вчерашним бокалам, протягивает один Шихёку, что всё ещё сидит на кровати и разговаривает. День обещал быть довольно занятым. Когда Джин скидывает с себя пижаму, он проходит к шкафу, и слышит стук. — Входите. Говорит как по привычке Бан. — Не входите! Просит Джин, и замечает, как дверь, не успевая открыться, зависает. Он сразу же натягивает на себя свежее бельё и первые попавшиеся белые шорты в довольно строгом стиле. — Это менеджер Ван, — он стучит ещё раз. — Входите, — теперь уже соглашается и выходит в таком виде к нему, делая утреннюю разминку, — Простите, я был голый. Он собирает свои вещи, и уходит с ними в ванную, чтобы отправить в корзину. Он знает, что местные работники её обязательно постирают. Менеджер, что держал в руках бумаги, заметил Шихёка и глубоко поклонился, на что тот лишь махнул, говоря, что всё в порядке. — Вы в порядке? Менеджер интересуется, когда видит на спине и талии у Джина красные отметины, пара которых уже слабо наливались синеватым оттенком. Джин замечает, куда падает взгляд менеджера, и крутится перед зеркалом. Вчера он не чувствовал этого, а сейчас, дотрагиваясь, тихо ахал. И как тут уверить человека, что это он не из-за босса получил? — Не страшно, — он видит грустный взгляд менеджера — тот всё знает — и улыбается ему. В руках сразу появляется какой-то детский крем, что должен был ему помочь. — Сегодня мероприятие, просто встреча. Вам не нужно будет ничего делать, она пройдет через час. Одежда на ваше усмотрение. Он скоро выходит из ванной комнаты, оставляя Джина одного со своими мыслями. Первые несколько часов он никак не мог собраться, поэтому если чем и занимался, так это водил глупые беседы об околополитических— точнее, модных и утонченных — темах с девушками и иногда влезал в разговоры, где не было и толики серьёзности за кружками чего-то непозволительного для времени, что тянулось к четырем. Он следил, как Чимин крутится вокруг Юнги и как последний что-то интересно рассказывает: даже тогда, когда подходит к Джину спросить, что он забыл за столом среди служанок и какого черта он раздаёт розы из его букета всем посетителям. Следит так же за знакомыми лицами — и это опять Юнги, черт бы его побрал — что на этот раз проходя мимо, отпускал приколы про то, что Джин не гей, а на-натурал, и хлопал по плечам. Странная аура витала вокруг него — Джин понятия не имел, нормально ли то, что Юнги улыбается — но она возникала явно из-за Чимина, что смотрел влюблёнными глазами и вообще ни о чем не беспокоился, разбавляя атмосферу запахом персика. Чимину так сильно это нравилось, что Джин даже не мог отвечать на это; ему нравились легкие светские разговоры за чаем с дамами. Ему много что нравилось именно сегодня, когда у Чонгука, о котором тот наверняка позабыл, сводило каждую клеточку тела. — Так и должно быть, — говорит сквозь губы самому себе, когда запирается в уборной компании и заставляет волноваться уборщицу, что уже хотела закончить свою смену. От него разило лимонами настолько, что люди могли бы чувствовать горечь на языке, если бы просто открывали рты для того, чтобы вздохнуть. Именно поэтому он закрылся ключом уборщицы изнутри, бросив его куда-то на пол. Он помнил наставления своего врача. Зудящая боль в голове, затылке и конечностях приходила с завидной нестабильностью и в последний раз была три часа назад. Ему повезло, что вокруг него были беты в тот момент, и его вздутые вены на руках и сжатые кулаки не вызывали ничего, кроме страха. Что-то внутри него блаженно тянуло, когда он чувствовал чужой страх, а сам Чон только тихо молился, чтобы не встретить по дороге запах альфы или омеги; он понимал, к чему это могло бы привести. Он набирает знакомый телефон, и только слышит голос на той стороне, глухо бьёт локтем по кафельной плитке. Он не чувствует боли, а все ноет, то от желания упасть от боли, то от желания раздирать плоть. — Пак Ючон–ним, — он говорит, и растягивает губы в улыбке, похожей на оскал, — Мне очень плохо. Вы знаете, что это. Он смотрит с прищуром на название контакта «доктор Ючон» и бьёт кулаком в стену, надеясь, что боль заглушит ту, что разрывает его связки и голову изнутри. Ноющее, липкое чувство вынуждает его ноги пинать поддающиеся дверцы под раковиной, заставляет наслаждаться звуком хруста дерева. — Что с тобой, Чон? Где ты? — На шестом этаже, в уборной, — он стискивает зубы, и в глазах мутнеет. Что-то внутри него заставляет его тело разжигаться, и он бьёт кулаками с глухим звуком стены, пока плитка не разбивается от жуткого напора. Кровь капает мелкими каплями, и он смотрит на неё растерянно, облизывает разбитые костяшки, забывая о том, что в кране есть вода. — Я сейчас, — он напрягает губы, чтобы что-то сказать, но он не может, иначе точно задохнется, — убью. Тише говорит, и слышит копошение на том проводе. Он закрывает в надежде глаза, когда смотрит на белые — на самом деле плитки были карими до уровня глаз, а выше бежевыми — плитки и яркий, раздражающий свет. — Я приду к тебе прямо сейчас, — хриплый мужской голос оставляет Чона трезвым, — Только оставайся там, тебе нужно быть там и никого не трогать! — Что? Какое-то подростковое упрямство внутри него злилась и чесало кулаки, когда слышало, что Чон якобы может начать неосознанно драку. И он знал, что так и будет, если он выйдет отсюда, и он знал, к чему это приводит — последние два года он читал множество статей о том, как ведут себя альфы позднего гона. — Я похож на придурка? Он тяжело рычит, и сжимает руки, оставляя следы от ногтей на ладонях, но ему плевать. Ему не больно, и уже не так страшно, когда кровь стекает, и он не понимает, что это за ощущение. — Это твой первый гон, — доктор знал, что чем позднее, тем хуже будет, — Твой запах скоро появится. На той стороне руки уже набирали сообщение в отделение центральной больницы. Он надеялся, что это утихомирит Чона, что так хотел узнать свой второй запах. Отправлял полную электронную копию медицинскую книжку, записи о развитии, и мгновенно получил ответ от оператора.

«Мы отправим туда двух человек, пожалуйста, оставайтесь на связи»

«пришлите как минимум пятерых»

«Вы уверены?»

«ему двадцать один и он только что разбил раковину» Сначала доктор выдумывал, чтобы звучало убедительно, но через минуту громкий звук чего-то разбивающегося намекал доктору, что тому пора менять профессию. «это первый гон» Тишина. Нет звука приходящего сообщения, что должно было его успокоить. «пожалуйста, там могут быть люди» Он печатает, понимает, что сообщения доходят, но не получают ответа. — Чонгук! — Я здесь, — возвращаясь обратно в ту атмосферу сухости, Чон стоял и сжимал уже разбитую раковину. Он не помнил, как именно её разбил, но что-то ему подсказывало, что он мог чем-то разбить её край. Вода, к счастью, не хлынула — спасибо гениальной системе, хотя пустота внутри раковины его интересовала острыми краями. — Я сделаю это, — он чувствует боль в мышцах, и она вынуждает его ударить давно разодранной рукой дверцу туалета. Пластик не поддается, но внутри Чонгука живет самый настоящий ненавистник проигрышей, который пользуется адреналином и игнорирует боль. — Чонгук, пожалуйста, успокойся. Чону не интересно слушать, он боксирует с дверью — просит остатки своего разума — и старается отвлекаться от двери выхода, дергает двери кабинок, и в глубине души верит, что он справится. Верит, что сможет пересилить животный инстинкт и будет продолжать бесцельно бить дверцы, выламывать их ногами и кусать губы — он уже не слышит криков из телефона, он вообще мало что улавливает, пока не понимает, что переходит черту, перешагивает порог. Он не помнил, как поднял ключи и как умудрился открыть её, но холодный воздух коридора лишь на мгновение отрезвил его. Пусто.