Virtú

Ночь опускается на Город. Ночь сгущается между слепых заводских стен, над протоптанными детьми и рабочими тропинками в высокой траве, глядит недобро. Длинные ножи, тёмные углы. Фантомные скрипы остановившихся конвейерных лент. Здесь пахнет табаком и машинным маслом, и накатывает, перевалив через железнодорожную насыпь, терпкий и душный запах Степи. Вспыхивает над двустворчатой дверью фонарь, бросая вызов тьме. Раскрывается, впуская в себя, выцветшее, потрескавшееся, словно от жара, когда-то алое сердце. Бегут вниз ступени, бегут по кованым перилам шустрые саламандры. Стук стаканов. Приглушенный гомон. Тягучая музыка. В ней, словно былинка в толще воды, покачивается полуголая танцовщица, выхваченная из полумрака лучом прожектора. В «Разбитом сердце» не бывает драк. В «Разбитом сердце» всегда платят долги, и никому и в голову не придет цепляться к девочкам, нашедшим здесь работу и кров. Что-то происходит внизу, жаркий спор вдруг прерывается грохотом опрокидываемого стула. В ответ звучит спокойный голос человека, уверенного в своей правоте. – Жил в годы Возрождения один такой скульптор. Исполненный злобы пьяный замах оказывается бесполезным, кулак не достигает цели. – Он, впрочем, много чего еще умел. Неуловимым движением возникает между пальцев длинное лезвие, пока только покачивается угрожающе. – Музыкантом был неплохим. Снова замах, хозяин заведения не уклоняется на этот раз, ловит кулак, и вот его противник уже летит спиной вперед, врезается в округлый бок рояля, выбивая из него жалобные ноты. – Золото под его пальцами вело себя послушно, точно глина. Наваха взлетает в воздух, и ловкие пальцы ловят изогнутую рукоять, так удобно ложащуюся в руку. – И к живописи талант имел. Летит в голову брошенная в ярости бутыль спиртного, вновь не достигает цели. По грунтованному картону расплываются большие разлапистые пятна, размывая и без того нечеткие контуры. Пожалуй, думает хозяин заведения, когда они высохнут, это придаст картине дополнительного шарма. – Так вот, он, этот человек говорил, что не знает, какого цвета бывает страх. В «Разбитом сердце» не бывает драк, если только не находится глупец, решающий оспорить взгляды хозяина кабака. И глупец этот не выдерживает тяжелого взгляда. Бесстрашного. Возможно, немного сумасшедшего взгляда. И пятится задом, спотыкается о ступени, падает мешком к ногам нового посетителя. Поднимается на карачки, бормоча извинения и трусливо вжимая голову в плечи, и протискивается наверх. Андрей Стаматин провожает его презрительным взглядом. На губах его усмешка, между пальцев всё еще мелькает длинное лезвие. Лезвие осталось чисто. Он никогда не проливает кровь без необходимости, и не его вина, что слишком часто она наступает. Андрей складывает наваху и смеривает нового посетителя оценивающим взглядом. – Что, тоже хочешь поговорить со Стаматиным об искусстве?