Точки соприкосновения
14 марта 2021 г., 08:00
Погаси мой пожар.
— О чём нам говорить? — Нагито в защитном рефлексе приобнял себя рукой и вперился внимательным, цепким взглядом в Хаджиме. Хаджиме привалился к двери, немного приподнял подбородок и изучающе оглядел напряжëнного Нагито. — Например, о поцелуе? — прямо высказался Хаджиме. Нагито вздрогнул, резво отвернулся, с неуместным интересом рассматривая напольную лампу, что разливалась по комнате лимонным светом. В этом освещении Хаджиме прекрасно наблюдал за смятением Нагито и его розоватыми щеками. — Не говори так, — попросил Нагито и, продолжая держать дистанцию между ними (между безумием), вышел в тëмную часть комнаты, до куда не мог дотянуться свет. Это его немного успокоило, и плечи расслабленно опустились. — Я думал, ты дашь мне больше времени. — Я хотел, — Хаджиме не шевелился и в целом напоминал ледяную глыбу, которая ровным, глубоким голосом разговаривала с нервным Нагито. — Но потом не будет подходящего момента. Помолчав, Нагито со вздохом спросил: — Что ты хочешь от меня услышать? — Правду? — с намëком на улыбку предположила темнота в ответ. Нагито долго обдумывал этот вопрос, приходя к неутешительным выводам относительно их ситуации: он не знает. Они долго стремились к хрупкой стабильности, шатким дружеским отношениям, в которых всячески старались сохранять нейтралитет, не переступать недопустимые грани (откровенно плохо, ужасно, просто отвратительно). Но, по меркам самого Нагито, нарушили их ещё в тот момент, когда Джунко вершила скорый суд. Когда Хаджиме скептически отнëсся к его преступлению и когда предельно осторожно, с зарождающимся любопытством поднимал холодный взгляд на мальчишку, — как он сам охарактеризовал тощего парня, который, по его мнению, от одной отдачи пистолета вывихнул бы руку. Или это случилось чуть позже: когда Хаджиме встретился с насмешливо-брезгливым взглядом и сочувственной улыбкой — всё это предназначалось исключительно для него. А может, когда Нагито первый раз увидел Хаджиме и долго прокручивал его равнодушный взгляд в голове? Он не знал. Однако сейчас, пройдя длинный путь от непонимания и безразличия до взаимопомощи, таких нужных тëплых взглядов, Нагито анализировал и понимал: он не может позволить им утратить то, к чему они пришли. Отношения строить тяжело, а с обстоятельствами, которые полностью контролируют их жизнь, это станет невозможным. По многим причинам. Одна из них — страх Нагито. — Мы можем поговорить позже? — тихо попросил Нагито, надеясь на понимание. И Хаджиме послушно отлип от стены, сжал заметно подрагивающие руки и так же шëпотом известил: — Дай знать, когда будешь готов. Нагито остался в давящей атмосфере один. Он поджал губы, присел на кровать под лимонным светом и печально улыбнулся. Всю жизнь ему казалось, что подобные чувства испытывать невозможно настолько ярко, полно, живо. Сейчас же Нагито с пустым лицом восседал на холодном покрывале, думая с неприязнью к собственным мыслям, как же глупо он попался.***
Неделя первая — и ничего. Абсолютно. Никаких точек соприкосновения. Хаджиме избегал его (или это Нагито избегал Хаджиме?). Они не виделись в коридорах, не встречались перед дверью в ванную, не пересекались в столовых (возможно, по причине того, что Нагито не посещал её более и предпочитал питаться урывками). Единственный раз они увиделись через девять дней после***
— Мстить похитителям Казуичи? — приподнял бровь Хаджиме в немом удивлении. — Да я им руку готов пожать, — ляпнул Казуичи, игнорируя обеспокоенный взгляд Микан, которая денно и нощно упорно пыталась убедить его в отсутствии опасности для жизни. — Да ну, это бред, — Нагито явился в зал вальяжной походкой, сдëрнул с лица наигранную спесь, с которой объявлялся абсолютно каждый раз, и заулыбался на закатывание глаз почти каждого присутствующего. — Ты-то что понимаешь? — вяло спросила Акане, готовясь к негодованию: Нагито был остëр на язык, и огромный поток слов без фильтрования действовал на нервы. — Хотя бы то, что рыба гниëт с головы, — легко отбил он безобидную нападку, почему-то не ведясь на провокацию, как бывало обычно: с сердито-насупленными взглядами, горой сарказма и подъёбов. — А это значит что? Пра-авильно, — издевательски протянул Нагито, сощурившись. — Ликвидировать надо Джунко, чтобы остановить бесчинство лиходеев. Соня восторженно хлопнула в ладоши и, сверкая покруче дискошара, обернулась к Хаджиме. — А ты не хотел отправлять его в тот дом! Посмотри, какие слова он знает. Пока Соня умилялась подобно матери, а Нагито, смутившись, растерял весь запал для споров, Хаджиме закатывал глаза и из-под ресниц наблюдал за бледным лицом и такими же белыми от тревоги губами Нагито. — И вы предлагаете убрать Джунко? — злобно уточнила Хиëко с презрением, брезгливостью в голосе. — Хотите поставить на кон всё? Настолько самоуверенны, чтобы кидаться на того, кто знает о нас любую мелочь? Кто видел наши стили стрельбы? — А разве не этим мы занимались последний год? — уточнил Нагито, обернувшись к ней. Его настрой из бахвальства медленно перерастал в серьезный, и эта трансформация говорила только об одном — сейчас что-то будет. — Ты пошла сюда ради чего? — Какое это отношение имеет к делу? — вскинулась Хиëко и замотала головой в поиске поддержки. — Мы шли сюда ради безопасности? Или, быть может, ради того, чтобы в будущем отомстить Джунко? — Нагито презрительно усмехнулся, подавшись вперёд; его голос снизился до шёпота: — Я пошёл за Хаджиме, потому что хотел победить. Себя, своё прошлое. Чтобы потом окончательно избавиться от влияния Джунко на наши жизни. А вы трясëтесь над каждой мелочью, топчетесь уже бесконечное количество времени, добившись знаешь чего? Хиëко молчала, опустив глаза. Её распирал гнев и некая злоба на открытую правду. — Добились стагнации. Застоя. Как угодно, если ты вообще способна понимать хоть что-нибудь. — Ты чë-то жестишь, Нагито, — через время неуверенно высказался Казуичи. — Я? — Нагито елейно улыбнулся, загорелся глазами и как можно ровнее ответил: — Я терпел это предостаточно. Неужели вы настолько трусливы, что не желаете понять одну мысль? Мы здесь, — он резко вскинул руку, окинул ею всё пространство и мрачные лица, — находимся, чтобы уничтожить Джунко. Не для веселья, не для пиратства и даже не потому, что мир к хуям рухнул после революции. — Ты думаешь, что-то изменится, если нам как-то удастся убрать Джунко с тысячей последователей? Хаджиме заметил, как задрожали губы Нагито от сдерживаемой агрессии. — А чем ты, блять, занимался здесь целый год? Замки песочные строил? Или пытался объебать таких же идиотов в картах? Казуичи поднялся. Явно бить морду, о чём свидетельствовали горящие яростью глаза и трясущиеся кулаки. Хаджиме остановил его, наведя пистолет на взбешенного Казуичи. — Сядь, — властно приказал Хаджиме. — Что вы за него впрягаетесь, лидер? — огрызнулся Казуичи, замирая под ледяным колючим взглядом. — Может быть, потому что трахать вам больше некого? Хаджиме, не меняясь в лице, опасно процедил: — Сядь. Теперь завëлся Нагито и, видя поддержку, добил Казуичи последним: — Если бы ты мог использовать свой мозг дальше мыслей о Соне, то наверняка бы понял, что ослабление Джунко — это всё, чем мы занимались до сегодняшнего дня. Теперь нужно действовать жёстче. Казуичи под пристальным вниманием Хаджиме, от которого фонило угрозой, вспыхнул и сгорел: — У тебя чë, недотрах? Конечно, они все боялись будущего, потому что никогда нельзя быть уверенным в том, чего не существует. Ежедневно, проживая час за часом, Нагито мог бы сказать, что он уже перешагнул черту пресловутого будущего. Но он всё так же, к собственному разочарованию, оставался в настоящем. Да, признаваясь самому себе с неохотой и стыдом, Нагито подтверждал, что последовал за Хаджиме с желанием получить поддержку, которую он искал вначале в себе, потом — у Джунко. Далее был Хаджиме, который и вправду защищал, чувствуя ответственность и необходимость в этих действиях. Потом Нагито встряхнулся, поставил свои мозги на место и с внутренней насмешкой от отчаяния и сложности бытия понял, что способен спасти себя сам. Без покровительства. Как раньше, только по-другому — с пройденным опытом, с безумным количеством трупов в прошлом, личностным ростом и с одинокими тёмными ночами, в которые бессонница сжирала похуже цепких мыслей. Нагито отправился за Хаджиме в надежде спастись от внешнего мира. А потом он вытащил себя сам и сделал вывод. Вывод о том, что он обычный эгоист, который всеми способами избегал смерти. Теперь многое изменилось: Нагито хочет помочь, потому что может. Может избавить мир от влияния Джунко, может вытравить её из своего прошлого. Может задушить себя-эгоиста. Нагито, кажется, не имеет права винить и уличать остальных в грехах, которые совершал сам. Вот только, чтобы вырвать с корнем гниль, которую он взращивал в себе ещё до встречи с Джунко, понадобились силы и желание. А Казуичи, стоящий сейчас с взглядом, жаждущим убивать, не понимал этого. — У тебя аргументы кончились? — холодно поинтересовался Нагито, склонив потяжелевшую от пульсаций голову набок. — Да пошли вы все, — Казуичи нервно, с ненавистью дëрнул руками, показав средний палец, и с громким топотом вышел, агрессивно хлопнув дверью. Хаджиме потëр лицо. Те, кто застал эту сцену, неловко переглядывались. Нагито, не обращая внимания на дрожащие заледеневшие ноги, так же поднялся. Тот день кончился всеобщим молчанием.***
Сейчас, прокручивая в голове случившееся, Нагито мог бы сказать себе (и только), что он в какой-то степени лицемер. Но с другой… Да, ему стыдно, неловко. Да, он готов сжать на горле свои длинные пальцы и драть — драть так, чтобы было больно, чтобы совместно с этим состоянием наступало облегчение. Он запутался. Во всём: в себе, в своих желаниях, в отношениях с каждым в этой жизни, включая Хаджиме. У него не было целей на будущее после победы над Джунко: возможно, триумф будет мимолетным, а потом его вновь выбросит уже под дно собственные чувства. Нагито остановился на улице. Его лихорадило: фантомно ли, по-настоящему — он не понимал. Сжимая свои предплечья, Нагито дошёл до молчаливой Пеко. — Не видела Фуюхико? Пеко подозрительно сощурилась, кивнула в сторону города и, не говоря ни слова, вновь замерла изваянием. Нагито постарался улыбнуться, так как благодарности она не особо принимала и чаще всего морщилась. Нагито отошёл подальше, расправил руки, подставляясь под ледяной ветер, и чуть-чуть облегчëнно вздохнул. Раннее утро, в которое он заставил подняться своё деревянное, уставшее тело, чтобы подобным незначительным поступком изменить свою жизнь, встретило его холодным солнцем и спящим городом. Нагито приближался к его границам и, когда оказался перед пограничным контролем, что стоял там в качестве дореволюционного пережитка прошлого, невольно задержался безразличным взглядом на небе. Ему хотелось кричать в космическую пустоту. …Бродить в полупустых улочках без, казалось, определённой цели было самым бессмысленным в жизни Нагито. Он притормаживал в небольших скоплениях, сливаясь с толпой (хотя с его молодым лицом, выцветшими белыми волосами и выпирающим оружием он больше выделялся, притягивая сонные взгляды). Фуюхико нашёлся у технического магазина с какими-то проводами и кучей мелких разноцветных флэшек. — Место для запрещëнки кончилось? — Нагито с лёгкой иронией улыбнулся, показываясь хмурому Фуюхико. Тот его шутку не оценил, шустро оглянулся по сторонам и, не заметив стороннего наблюдения, вкрадчиво прошипел: — Ты что здесь делаешь? — Тебя ищу, — беззаботно отозвался Нагито. Фуюхико недоверчиво хмыкнул и вернулся к пересчëту своих покупок, полностью игнорируя настойчивого Нагито. — Ты не спросишь, по какому делу я тут? — подталкивая мёртвый заранее разговор, Нагито всецело создавал иллюзию великого слепого, чтобы пропускать мимо себя недовольную энергию. Фуюхико, однако, не разделял его праздного веселья и лаконично ответил: — Нет. — Ты знаешь, кого ответ, — Нагито развел руками. — Мне нужно твое благословение. Бровь Фуюхико подпрыгнула, и сам он вдруг заинтересованно усмехнулся. — Мы вас с Хаджиме повенчали ещё полгода назад. Нагито помялся от неудобства, окончательно утратив мысли о своём пребывании тут. Фуюхико удовлетворëнно вздохнул, расфасовал флэшки с проводами и отправился вниз по улице. Нагито вровень пошёл следом и, отойдя от неловкости, как прежде затараторил: — Фуюхико, ну прошу, ты же мне как папочка! Фуюхико тепло посмотрел на него: как на любимого, однако очень тупого друга. — Хватит заливать, выкладывай, что стряслось. — Ты поедешь с Хаджиме на деловую встречу. — Утвердительно выдал Нагито, выделив последнее словосочетание особо ироничным голосом. Фуюхико притормозил, из-за чего Нагито обогнал его на пару шагов. — Нет. — Нет? Я же ничего ещё не сказал! — Нет — в смысле мы никуда не едем. — Да брось, — Нагито приблизился к нему, нарушил личное пространство и похлопал шипящего Фуюхико по плечу. — Знаю я всё. Пока Фуюхико молчал, а его взгляд мрачно смотрел на чужое лицо, Нагито изо всех сил удерживал дрожащую улыбку. Однако ужасный стресс, недосып и постоянные истощающие его организм факторы привели к тому, что мышцы лица дрогнули, исказили эмоции до отталкивающего оскала, отчего Фуюхико дëрнулся и поспешно зашагал прочь. — Мне нужно поехать вместо тебя. Позволь! — Это нерационально, — заскрежетал зубами Фуюхико, буквально убегая от Нагито, что длинными широкими шагами нагонял его в два счёта. — Я информатор. Я должен играть представителя, помимо лидера, нашей группировки. — Ну значит сыграю я! — Нагито всё старался уцепиться за одежду Фуюхико, но тот умело выворачивался. — Нет. — Почему? Фуюхико, дыша так же ровно, словно не он сбегал от разговора, пояснил: — Я не могу допустить, чтобы ты из личной заинтересованности похерил наш план. Фуюхико не соглашался ни в какую: Нагито докучал до тех пор, пока силуэт базы не возник смутным очертанием. Он сбегал, чтобы не травмировать больную голову, а Нагито догонял, превозмогая желание выдать всю мысленную ахинею, зародившуюся ещё в тот момент, когда Нагито крикнул матом в детстве под ржач дяди и подзатыльник матери. Карусель не успокаивалась ни на мгновение, наседала и въедалась под корку. Гул в ушах нарастал. Нагито мотнуло в сторону, он зашатался и, схватившись за виски, агрессивно нажал на них, пытаясь выдавить боль и тошноту. Фуюхико, услышав тишину позади, подозрительно обернулся и удивился. — Всё нормально? Нагито махнул рукой, выпрямился, побледнел до состояния больного и медленно побрëл в сторону базы. Фуюхико понимал свою ответственность, поэтому не отпустил его одного. Теперь он безмолвной тенью следовал за расстроенным, напуганным чем-то Нагито. — Знаешь, — заговорил он отчаянно, смотря в землю из-за головокружения, — мне важно быть рядом с ним. Фуюхико больно прикусил щëку изнутри, впервые выражая высочайшую степень ошеломления. По телу пробежалась волна болезненного неприятного жара. Он шокированно пялился под ноги, не решаясь сказать что-нибудь, что спасло бы их от угнетающего молчания. Через время замедленного передвижения, когда обеспокоенный Нагито собирался броситься до ближайшей поверхности и повалиться на неё без сил, Фуюхико крепко стиснул его запястье. Нагито прикусил нижнюю губу, будучи неуверенным в подлинности тактильных ощущений. Однако Фуюхико крепко держал его и что-то говорил. — Я подумаю. — Спасибо, — поблагодарил Нагито и, наскоро расцепившись, попрощался с ним, потерев от непривычки ладонь. Фуюхико никогда никого не трогал за ненадобностью, не позволял касаться и себя. Кажется, этим жестом он уже дал своë согласие.***
— Если бы я мог, я бы отмотал время назад. — Сказал Хаджиме, откидывая голову назад, ближе к ледяной стене. — Зачем? — спросил заинтересованно Фуюхико. — Чтобы изменить какие-то события? — Изменить конкретно одно событие, — ссылаясь на внезапный поцелуй, что порушил хрупкую стабильность. Хаджиме даже не предполагал, как бы деликатнее объяснить этот момент Фуюхико. Фуюхико истолковал своеобразный душевный вопль по-своему: — Я бы тоже изменил прошлое, чтобы пацана не встретить. Не заслужил он такого. Только Хаджиме знает о прошлом Нагито, и в нём безрадостных моментов на целых девяносто процентов больше, чем счастливых. Возможно, Нагито сам записывал все события в нейтральные и в «более-менее: по крайней мере, я не умер». Но Хаджиме прекрасно наблюдал за потухшим во время рассказов взглядом. — Не заслужил своё пребывание тут или подле меня? — безжизненно прокомментировал Хаджиме. — Ты так говоришь, будто это две разные вещи, — заметил Фуюхико с полуулыбкой. — Так и есть. Нагито выбирал сам: быть в команде — своеобразное «тут» — или пойти дальше и быть ближе к Хаджиме. Не как к главному, а как к духовно близкому человеку. Сначала как к другу, потом… Потом? К кому? Хаджиме под внимательным взглядом помотал головой, вытряхивая пожирающие мысли, что норовили выжечь нервную систему. Фуюхико подумал, проанализировал сложное выражение лица Хаджиме, которого упорно гложили какие-то воспоминания, и ответил через время: — Я не знаю, что ты хотел бы изменить в своём прошлом, но, судя по всему, мои догадки оказались ошибочны. — Так и есть, — второй раз подтвердил Хаджиме и закрыл с внутренним поражением глаза.***
— Скажи, что я ослышался, — криво улыбнулся Хаджиме, приподнимая брови в наигранном удивлении. Фуюхико, не замечая растущего раздражения, дëрнул плечом, отвернулся и так же ровно, говоря будто бы о незначительном, повторил: — Нагито просил. — Нагито просил? — теперь Хаджиме даже не пытался сыграть фальшиво: действительно вытянулся, застыл и неловко улыбнулся — так, будто он был один в этой закрытой комнате, рассматривал плавающим взглядом стену и вспоминал Нагито с его язвительной улыбкой и потрясающим словарным запасом. — Иначе я бы не позволил. Ты сам рад этому, — взгляд Фуюхико, очевидно, впервые был смеющимся, — я правильно понимаю? Хаджиме доверял Фуюхико бесконечное количество раз. Именно поэтому тихо выдохнул: — Я не одобряю его своеволие, но… спасибо тебе. — Сделаю вид, что ты отпирался, — разгадал Фуюхико, улыбаясь открыто и иногда задерживаясь взглядом на счастливом лице напротив. — Разбирайтесь с вашими подтекающими крышами. Хаджиме хмыкнул, прокручивая в голове их поцелуй. И ещё раз благодарно хлопнул его по плечу.***
— Хаджиме, — Нагито в два шага подошёл ближе, совсем позабыв о своём решении не приближаться к нему никогда в ближайшие двести лет. Хаджиме замер, услышав своё имя: от Нагито оно звучало намного приятнее… и правильнее. — Слушаю, — не оборачиваясь, ответил Хаджиме и продолжил осматривать машину после ремонта Казуичи. — Какой у нас вообще план? Хаджиме повернулся, встретился взглядом с серыми глазами, которые смотрели на него в упор. Словно не Нагито бегал от Хаджиме несколько недель, скрываясь даже тогда, когда путей отступления не было. — Встреча с той бандой назначена через день. Нам хватит времени, чтобы доехать и подумать над дальнейшими действиями. Вся эта терминология нервировала Нагито. Будто он не знал, о чём они там будут вести диалог: о возможности интеграции и свержения господства Джунко. Но Хаджиме выглядел бодро, в приподнятом настроении, словно не волновался о скорых изменениях. А вот Нагито, напротив, ощущал себя странно. Даже не от мысли о совместной поездке, за которую можно решить вопросы об их отношениях. Тревога и беспокойство засели где-то в теле и распространялись жаркими волнами в животе. Хаджиме мягко усмехнулся, сделал шаг к напряжëнному Нагито и, смотря на него сверху вниз, очаровательно улыбнулся: больше неосознанно, из желания успокоить и дать поддержку. Однако Нагито воспринял эту эмоцию по-другому — его колени дрогнули от великолепия красивого лица, от властного голоса, прозвучавшего следом: — Доверься мне. «Глупое сердце», — поражëнно подумал он, схватился на свою рубашку, чтобы заглушить быстрый стук, от которого щёки алели. …Нагито твёрдо решил сесть назад, чтобы не видеть Хаджиме и как можно меньше контактировать с ним: он почему-то ощущал растерянность, зная, что отодвинуть решение вопросов станет невозможным ввиду его инициативы. Нагито сам сделал шаг вперёд, уговорив Фуюхико, и тут же совершил два назад. Слишком противоречиво, нелогично. Хаджиме изумлëнно повернулся к Нагито, оставив в покое холодный руль, который проверял на прочность (Казуичи никогда не уделял подобным вещам должное внимание). — Что? — Нагито поймал его взгляд и скривился. — Мне так удобнее. — Я хочу разговаривать с тобой и не оборачиваться постоянно. Садись ближе, — тихо попросил Хаджиме. У Нагито сбилось дыхание от глупой идеи, пришедшей в голову: он знал, что за этим не последует ничего хорошего, но приятная тяжесть внизу живота подстëгивала сказать: — А тебе так важно смотреть на меня в процессе? Эта шутка с двойным подтекстом должна была вызвать неловкую улыбку; или Хаджиме ответил бы такой же бессмысленной колкостью. Но. Нагито вжался в сидение, отодвигаясь от застывшей натянутой улыбки. Сильнее всего его испугали чёрные глаза: Хаджиме смотрел на него без прежнего интереса и любопытства, во взгляде сквозило что-то голодное. Нагито будто выбило из тела что-то неясное. А через секунду вернуло обратно, обожгло внутренности и скрутило узлом желудок. Ему нравился такой Хаджиме. И Хаджиме, похоже, нравился такой Нагито. — Хочешь проверить? — слишком хрипло, — чересчур, — прошептал он, не сводя цепкого внимательного взгляда с завороженного лица. — А ты позволишь? Хаджиме на мгновение пришёл в себя, растерялся от явно возбуждëнного Нагито с глубокими чёрными зрачками и сбитым дыханием. А потом отвернулся, неловко прокашлялся, смотря строго вперёд. Нагито так же отвёл бегающий взгляд в сторону и постарался занять себя чем-нибудь, но только не мыслями о случившемся. …Нагито всё же пересел поближе, когда голова стала более ясной, а тело остыло от горячих волн. Он старательно игнорировал пронзительный, настойчивый взгляд Хаджиме.***
За время бесконечных дорог и поглощающей тишины Нагито размышлял над словами Фуюхико, который перед поездкой шепнул ему, что Хаджиме был слишком зол и недоволен подобным самоуправством, но, по наблюдениям Нагито, который совершал их украдкой и посекундно, Хаджиме находился в более спокойном и явно расслабленном состоянии: нет, взвинченность от ситуации, случившейся пару часов назад, не исчезла бесследно. Однако. Хаджиме не кричал на него, не возмущался, не пытался отговорить. Не проявлял признаков агрессии, лишь раздражëнно хмурился больше для вида, чем по-настоящему. Нагито вновь глянул на него и поймал мимолëтный взгляд в ответ. В груди потеплело. — Фуюхико сказал, что вы ругались на наше самоуправство, — процитировал Нагито, скучающе разглядывая чистый небосвод. Хаджиме задумчиво хмыкнул, но не сжал от внутреннего беспокойства, смешанного с подозрением, руль, как обычно бывало. Руки остались расслаблены, выражение лица нейтрально-равнодушное. Нагито не смог уцепиться за очевидную ложь, хотя пока что боялся поворачиваться и без сокрытия разглядывать лицо Хаджиме. Вместо этого он рассматривал одинокую лесополосу — они давно выехали за пределы города. — Почему вы не кричали на меня? — предпринял ещё одну, кажется, бесполезную попытку разговорить его Нагито. Хаджиме вздохнул: — Что ты хочешь от меня услышать? — Неужели я прав? — загорелся торжеством Нагито, поворачиваясь к нему. — Я не читаю мысли, — разумно подметил Хаджиме, сбавляя скорость. Нагито этого не заметил. — Так вы правда были не против? Провокация. Это была настоящая провокация и манипуляция. Хаджиме неопределённо бросил «возможно» и замолчал, не реагируя на недоуменные взгляды. — Всё это наталкивает меня на дежавю, — продолжил рассуждать Нагито и резко дëрнулся от торможения. Когда машина замерла посреди трассы, он с паникой, вцепившись в ремень, метнулся к Хаджиме. — Вы чего? Хаджиме молчал, следя за зеркалом дальнего вида, почему-то закипая от бурлящей злобы: у них появилось время, чтобы разобраться, а они разговаривают о глупых, просто чертовски неважных вещах с момента отъезда. Нагито подловил его на лжи, и злиться стоило бы на себя. Но Хаджиме злился на всё совершенно. От бессмысленности. Опять они ходят кругами, не затрагивая основного. — Лидер, — потерянно прозвучало в стороне. — Хаджиме. — И кашлянул. — Для тебя я всегда Хаджиме, — с нажимом добавил он. Нагито заморгал непонимающе. А через мгновение его губы дëрнулись в подобии смущëнной улыбки, которую он попытался подавить под ироничный смешок. — Мы на трассе стоим, Хаджиме, — Нагито акцентировал внимание на его имени, встречаясь с хитрой усмешкой. Оценил ведь. …День менялся с немыслимой скоростью: Нагито часто закрывал глаза и просыпался через несколько минут, но потом вновь впадал в шаткую дремоту. От нечего делать предлагал поменяться местами, чтобы вёл он, но Хаджиме мягко возражал фразой «права есть?». На что Нагито в порядке вещей, словно повторяя древний анекдот, отвечал: «Тяжко бесправному народу». Пару раз Хаджиме доходчиво объяснял, что пусть их могли бы оштрафовать, с этим разобраться проблемой не станет. А вот конфискация машины и их обоих впридачу — уже вопрос посерьëзнее. Остатки исполнительной власти, которая, если говорить очень грубо, процветала за пределами города (что в простонародье принадлежал Джунко), множество раз возникала на дороге. Да и ближе к столице дела устаканивались, затишье случалось намного чаще кровавых разборок. Вот и сейчас Хаджиме с жжением в глазах разглядывал вечерний пейзаж той же идиотской лесополосы. Чёрные, бесформенные кучи деревьев, одинокие поля, засеянные чем-то непонятным, и редкие машины, встречающие их противным светом фар. Хаджиме прокручивал в голове разговоры и с каждым таким воспоминанием хотел прекратить недосказанность, нависшую между ними. Попытки в невозмутимость проваливались друг за другом. Оба отчётливо замечали в движениях, словах, в поведении друг друга какой-то блок, неловкость, что овладела ими с… Хаджиме мотнул головой. Он либо засыпал, либо думал о чём-то отвлекающем. Через полчаса показались очертания желаемого города, и Хаджиме с облегчением вздохнул. Нагито вновь задремал, больше не предлагая помощь. Возможно, он бессмысленно вглядывался в пресный пейзаж, а может, действительно спал. В любом случае, Хаджиме не намерен был мучить их обоих, поэтому затормозил у первого же приличного на вид мотеля. — Нагито, — Хаджиме легко коснулся его плеча, потряс и тут же одëрнул ладонь. — Выкиньте меня, — хрипло попросил Нагито, потерянно оглянулся и отстегнулся, когда начал соображать. Хаджиме усмехнулся, вышел из машины, дождался Нагито и только тогда, заперев машину, позволил себе оглядеться. Небо давно потемнело, и городской свет, устремлëнный вверх, ослепил с непривычки. Нагито с наслаждением вытягивался, хрустел ногами и с приятным ощущением оживления зевал. Хаджиме засмотрелся на его спину, сглотнул от вида такого человечного Нагито и, пока к щекам не хлынула кровь, подозвал его к себе. На сегодня хватит.***
Внутри оказалось довольно мило, хоть и минималистично: видимо, сама инфраструктура сильно хромала в городе. Нагито с удивлением разглядывал несколько часов с различным временем на них: кажется, прибывали сюда граждане из других регионов. Растительности было хоть отбавляй, Нагито поцапал цветок, напоминающий пальму, и получил сощуренный недовольный взгляд в спину. Вскоре появилась администратор из длинного коридора, до этого кричащая на сантехника. — Сколько номеров вы хотите забронировать? — девушка дежурно улыбнулась, придвинула ближе планшет, где яркими красными и зелёными иконками горели номера. Свободных было много, что подметил Хаджиме, стараясь отыскать те, которые находились ближе к выходу в случае непредвиденных обстоятельств. Нагито, крутящийся рядом и находящийся в состоянии нервного возбуждения, отошедший от половины суток в запертом пространстве, ожидал самый банальный и логичный ответ на вопрос администратора — один. Один номер им нужен. Желательно с двуспальной кроватью и ванной. Но Хаджиме достаточно легко и непринуждëнно, будто назло, с холодным лицом ответил: — Два. Нагито недовольно скривился, сжал стойку двумя ладонями и, пригнувшись ближе к невозмутимой девушке, оповестил: — Дайте нам пару минут. Он оттащил Хаджиме за рукав ближе к выходу и зашипел: — Два? Хаджиме, притворяясь непонимающим, с лёгкой ухмылкой подтвердил: — Два. Нагито пожевал губу и, видя весёлые искорки в золотистых глазах, принял достаточно мстительное решение. — Девушка, — он, не поворачивая головы, ликующе смотрел на нахмурившегося Хаджиме, — у вас есть ванны? — У нас есть душевые кабины, — в эту же секунду ответила администратор. — Ванны, — повторно уточнил Нагито и, не дожидаясь, пока уже Хаджиме поведёт его в уголок, чтобы выяснять отношения, приблизился к высокой стойке регистрации. — Это другой ценовой сегмент, верно я понимаю? — Да, да, — облегчëнно улыбнулась она, радуясь тому, что не придётся объяснять неудобный вопрос, из-за которого потенциальные клиенты устраивали скандалы. — Тогда мне номер с ванной, — утвердил Нагито и, обернувшись к мрачному Хаджиме, мило улыбнулся, — оплатит он. Скрежет зубов послышался на весь этаж. Девушка опустила голову, протянула руку за паспортом и, забрав его не глядя, продолжила регистрацию. Нагито с беззаботностью и наигранной инфантильностью блуждал скучающим взглядом по интерьеру, игнорируя проблему в лице злой ауры Хаджиме. Он стоял с абсолютно кирпичным лицом, лишь изредка сглатывая колючий ком в горле. Это решение с раздельными комнатами будет наилучшим в таких условиях. Одну ключ-карту, выданную им, Нагито тут же забрал и с кислым лицом последовал к своему номеру вглубь коридора. Хаджиме сжал свою карточку, внёс оплату и, подождав закрытия двери, наклонился к явно заинтересованной гостями девушке. — Вы не могли бы выдать мне ключ-карту от его номера? Администратор растерялась: — Это противоречит политике мотеля. Хаджиме тяжело выдохнул. — Я доплачу. Девушка оглянулась, заметив в зоне ожидания ещё одних постояльцев, встречающих своих знакомых, и быстро кивнула. Ключ-карта от номера Нагито оказалась в его кармане.***
В его номере всё было однотипное. Хаджиме забросил свои вещи на односпальную кровать, довольно потянулся с хрустом и, отгоняя от себя мысли о Нагито, направился в ванную. …Ему нужно было, наверное, соглашаться на одну комнату, не размышляя о последствиях. Пусть. Разобрался бы потом. Однако после тёплого ду́ша душá немного успокоилась, его начало клонить в желанный сон. Хаджиме встряхнулся, повёл мокрыми плечами и оглядел своё уставшее лицо в зеркале. Ещё оставались вопросы касательно послеобеденной встречи, и Нагито, как горе-дипломата, необходимо осведомить. Хаджиме набросил на себя белую рубашку, взъерошил густые волосы и мрачно глянул в сторону ключ-карты. …Шум воды после надоедливой тишины и волнительно бьющегося сердца почти отрезвил его. Почти. Хаджиме захлопнул за собой дверь, чтобы Нагито услышал. Но тот совсем не мылся: похоже, сидел в ванне и, шевелясь, разбалтывал воду. — Чтобы не пугать тебя, скажу, что это я, — предупредил Хаджиме, зная, что Нагито прислушался. — Хаджиме… — срывающимся, странным голосом позвал Нагито. — Зайди ко мне. Хаджиме прикусил губу, невидящим взглядом глянул на дверь и постарался унять дрожь в руках. — Ты моешься, — отказался Хаджиме, зная, что это очередная неудачная попытка подразнить. — Не совсем точно, — глухо донеслось в ответ через продолжительное время. — Зайди, пожалуйста, у меня… проблема. — Когда дрочка стала для тебя проблемой? — весело подъебнул Хаджиме, прислонившись к стене рядом с ванной. — Когда появился ты, — так же шутливо послышалось в ответ; Хаджиме прикрыл на время дрожащие от ослепительного света веки и словил небольшую панику. — Я серьёзно не могу вылезти из ванны, зайди и помоги мне! Хаджиме на свой страх и риск, будучи глубоко неуверенным в его словах, нажал на ручку и, ожидая волну тёплого пара, предельно удивился холоду помещения. Хаджиме пожал плечами и, оглядываясь полностью, заметил Нагито в своей повседневной мокрой одежде в заполненной до краëв ванне. Его несколько вышибло из реальности непонимание случившегося. — Что за чëрт? — вырвалось у него. Плитка в некоторых местах пестрила каплями воды: что на полу, что на стене. Нагито ëжился и неловко улыбался бледными губами. — Помоги мне вылезти, — попросил он повторно. Хаджиме послушно приблизился и, опустив ладонь в воду, вздрогнул. — Ледяная… — непонимающе озвучил Хаджиме безумную мысль. — У тебя онемело тело, да? Нагито, стараясь выглядеть как человек, осознающий мотивы своего безумного действия, лучезарно улыбнулся: говорить не мог из-за отчëтливого стука зубов. Хаджиме честно попытался не ругаться, когда закатил рукава рубашки и, засунув руки в обжигающе холодную воду, аккуратно подхватил Нагито. Целый поток воды залил пол и самого Хаджиме, что неприятно поморщился от контраста температуры. Нагито при этом удерживался от крупной дрожи и упорно скрывал тот факт, что сейчас взвоет от боли, которую причиняет ледяная вода. Хаджиме усадил его на огромную корзину для белья — та способна выдержать вес человека. Нагито даже захотел что-то сказать, но забыл про это дело и откинулся на такую же холодную плитку позади себя. Хаджиме ждал, когда сольётся ледяная вода, параллельно успокаивая себя и отталкивая назойливую догадку. — Будет ли уместно спросить, зачем ты это сделал? Нагито слышно — мокрая рубашка скользнула по плитке — пожал плечами. — А сам как думаешь? — справился он с собой и выдал целое предложение без заикания. — Я не думаю. Стараюсь, вернее. Хаджиме наполнил ванну горячей водой и, не зная об особенностях переохлаждения, пожалел о том, что здесь нет Микан. — Ты не кричишь, — миролюбиво заметил Нагито, разглядывая напряжëнную спину. — Мои крики сейчас не помогут тебе. Мы поговорим об этом. — Ты всегда так говоришь. В итоге мы ни к чему и не пришли. Хаджиме немного обернулся, встречаясь взглядом с чересчур спокойным Нагито. — У нас было много времени, чтобы подумать. — Было, — натянуто и мëртво улыбнулся Нагито. — И что в итоге? — Это ты мне скажи, — Хаджиме проверил температуру воды, закрутил кран. Он так же бережно сжал дрожащего Нагито и, игнорируя холод, опустил его в тëплую ванну. Нагито сразу же потянулся к обогреву, погрузился до шеи в воду и, трясясь ещё сильнее, попытался сохранить крупицы тепла. Через время наблюдения за ним Хаджиме решился на вопрос: — Ты делал это в наказание себе? Нагито лениво приподнял голову. — Почему ты так решил? Его нервная система явно заторможена из-за переохлаждения. Нагито не боялся и не старался оправдать себя. Он такой спокойный, что Хаджиме несколько страшно. — Ты не оставлял больше шрамов на теле. Это я заметил достаточно давно. — Хаджиме присел перед ним, чтобы Нагито не нужно было поворачивать тяжëлую от сонливости голову. — Ты нашел альтернативу, верно? Нагито молча сверлил его туманным взглядом. И, почти незаметно улыбнувшись, согласился. Хаджиме судорожно вздохнул, сжал бортик ванны и почему-то захотел ударить себя. За свои безрассудные действия, за безразличие и нежелание хотя бы понять, если не остановить. Ему сделалось так больно и горько за все те белëсые шрамы, за показушное веселье, за намеренное уничтожение себя. Хаджиме отвернулся, скрывая вину во взгляде. За все ошибки существует расплата. И Хаджиме постепенно получал её. …Нагито дрожал всем телом, не прекращал стучать зубами и в целом напоминал о том, что он сейчас скончается от переохлаждения. Хаджиме пытался завернуть его в одеяло для сохранения тепла, но Нагито целенаправленно мешал ему, выпутывал руки и, еле выговаривая слова протеста, пытался отвязаться. Хаджиме со вздохом и обречëнностью мягко держал его за ледяные трясущиеся ладони. — В чём проблема? Нагито зыркнул на него мутными глазами, поëжился от ужасного оледенения каждого участка тела и сам медленно зарылся в одеяло, отворачиваясь в сторону. Хаджиме терпеливо ожидал связного ответа, но Нагито молчал: то ли от усталости и последней исчезнувшей энергии, то ли просто из вредности. — Нагито? Нагито не отреагировал. — Умереть удумал? — Хаджиме с внутренней истерикой и сопротивлением, поняв, что оставаться в таком положении невозможно, — и уйти так же нельзя, — коснулся одеяла рядом с дрожащей спиной. А потом сделал шаг навстречу, заглушая крикливый, похожий на пожарную сирену, голос в голове. Нагито не хотел разговаривать с ним, не хотел ни видеть, ни слышать: ему становилось вновь стыдно за своё поведение. Правильно когда-то сказал Хаджиме, что он инфантильный и импульсивный. Своим нерациональным, глупым и отчасти нетерпеливым поступком он вновь подорвал доверие к себе и нарушил, — в тысячный раз, — данное слово. Поэтому, когда Хаджиме опустился рядом, Нагито едва не подскочил на кровати, чтобы избежать того страха, от которого он бегал месяцами — страха изменить всë. — Ты… кровать слишком маленькая, — голос его опустился до низкого шëпота. И в абсолютной тишине, что придавливала своим грузом к односпальной кровати, Нагито ощутил себя одиноким — впервые так остро, ярко, до обжигающей обиды в груди. За то, что отталкивал всех, пытался уберечь их, спасти себя от губительных связей. Только не смог сойти с дороги Хаджиме, пересëкся с ним — и не нашёл путей отступления. Безысходность грызла его вплоть до того, пока Хаджиме так же тихо, несколько хрипло ответил: — Я хочу быть ближе к тебе, — и пока Нагито неверяще смотрел в густую темноту перед собой, задохнувшись, Хаджиме продолжил: — Тебе же холодно. Двусмысленная фраза вытолкнула сдавливающее ощущение в груди, заменив на жар и сумасшедшее сердцебиение. Хаджиме некоторое время наблюдал за напряжëнной спиной и сходящей дрожью, слушал взволнованное дыхание… И, ломая в себе сопротивление, решил одно: они не поговорили как следует, однако отрицание очевидного сильно повлияло на всю их жизнь в последнее время. Отрицание, в первую очередь, чувств, которые видел каждый, кроме них самих. Отрицание бессмысленных порывов, что открыто демонстрировали желание защитить, уберечь от боли, не потерять. Отрицание всего, с чем они столкнулись, выбросило их сюда, в этот водоворот постоянных скандалов, непонимания и гордыни, из-за которой ни Хаджиме, ни Нагито не могли наконец-то прийти к общему решению. Хаджиме улыбнулся уголком губ. Жарко выдохнул и легко, как будто это было правильно для них обоих, положил руку на живот Нагито. Придвинулся вплотную, вжался в него, уткнулся в макушку замершего Нагито и закрыл глаза. Внизу скрутился приятный узел, а грудь впервые избавилась от ужасной тягости — тонны невысказанных чувств. Нагито судорожно вздохнул, неуверенно, с боязнью сжал ладонь на своём животе рукой, почти вцепился от страха потерять это мгновение, которое заставило его жить. — Не убегай от меня, — попросил с колючим комом в горле Хаджиме, поглаживая холодную руку. Нагито не хотел убегать. Больше нет.***
Грохот музыки сильно раздражал Фуюхико, хотелось спрятаться в своей комнате, но и там его настигало возмездие в лице Казуичи и Ибуки. Перед выходом он заметил Чиаки с чëрными очками, которая восседала на стуле, откинувшись на спинку, и принимала ставки, иногда уточняя какие-либо детали. Фуюхико подошёл поближе, потëр красные глаза и прислушался. — Ставь, чë ты, — подстегнула Акане, пихая Казуичи по-дружески в плечо. Он зашипел от прострелившей его боли, махнул в сторону Микан, уже подскочившей для помощи, тем самым останавливая её. Его недовольный колкий взгляд был проигнорирован Акане. — Ставлю косарь, — принял он решение, протягивая Чиаки купюру, которая тут же с хитрой улыбкой забрала её. — На что? — уточнила она, следя за задумчивым Казуичи через стёкла очков, как в различной кинематографической культуре. — На секс. — У тебя его не будет. Пока Казуичи спорил и убеждал смеющихся ребят, Фуюхико отлип от стены, выскальзывая из пристального внимания Сони. Ставки на отношения Хаджиме и Нагито, которые сейчас точно срывали задуманный план (Фуюхико свято убеждён в этом), возросли в несколько раз. Фуюхико поморщился вновь от скрипящего динамика с какой-то басовой песней. Именно под неё пыталась танцевать Ибуки, постоянно путаясь в ногах. Где-то над головой пролетел торт и почти достиг макушки Казуичи, но тот, почуяв его, наверное, чакрами, увернулся. И даже не обозлился. После, конечно, они сцепились с Гандамом из-за куска вышеупомянутого шедевра кондитерского изделия, но в целом… этот вечер проходил слишком мирно. Фуюхико слышал ещё раз двадцать благодарности: о том, что он позволил сдвинуться отношениям Хаджиме и Нагито с мëртвой точки; потом — жёсткие рукопожатия, в ходе которых Казуичи готов был молиться на его милосердие (выспался, ладно). Фуюхико отталкивал их с наигранным пренебрежением, отмалчивался или кратко отвечал: «Ну позволил. И что?» Он и сам, если анализировать его эмоции по поводу случившегося, мог отметить, что был глубоко рад, даже восхищён становлением посредником между их хождениями по замкнутому кругу. — Фуюхико, — чуть ли не плача от восторга, из ниоткуда материализовалась Соня. — Ты такой молодец! — Да чего там, — Фуюхико помотал головой и потерянно вздохнул. Соня не переставала его нахваливать, но на этом Фуюхико предпочëл отключить восприятие и углубиться внутрь себя. Его плавающий взгляд остановился на Микан, которая по какой-то странной причине стояла у закрытой двери и будто бы прислушивалась: хотя сквозь яростные биты это становилось бессмысленным занятием. «Неужели они вернулись? — Фуюхико нахмурился, кинул взгляд на настенные часы и ещё больше запутался. — Да нет, не может быть». И тут же он сам расслышал звук перезаряда пистолета. А потом дверь яростным пинком распахнулась, пришибла Микан, что с громким вдохом схватилась за лоб, и в зале появились гости. — Ну что, сучки? — широкая улыбка Джунко заставила время замереть.
