Метод протекции

      Хаджимэ просто смотрит — и ничего более. Однако Нагито уже сглатывает и бегает ошалелым взглядом по пространству. В этот момент он не слышит ни шума елового леса, ни стрекотание насекомых, ни треск большого костра, что горит в полной темноте оранжевыми всполохами, устремляясь в звëздное небо.       Они в небольшом составе сидят в чаще непроходимого леса, смеются и разговаривают о чём-то незначительном. И Хаджимэ наконец чувствует себя свободным, когда смотрит на родных людей, на Нагито, который вертит головой по сторонам и, периодически улыбаясь, думает о чём-то своём. Не менее счастливом, предполагает Хаджимэ.       Горячий свет отражается неровными тëмными мазками на лицах. Тени переливаются то облепиховыми, то нежными оранжевыми оттенками. В этой обстановке Нагито выглядит таким домашним, уютным, будто Хаджимэ вернулся в безрадостное детство, в котором пару раз успел посидеть у костра в небольшой компании.       Это время у него отняли. Однако сейчас те же чувства — только ярче и острее — воспламеняются в рёбрах и разносят горячее спокойствие по венам. Хаджимэ, пока остальные, громко смеясь, спорят, садится рядом с молчаливым и задумчивым Нагито.       — Что-то ты какой-то невесёлый, — говорит Хаджимэ и, осмотревшись вокруг, вглядывается в небольшое тихое озеро, заросшее водорослями и тиной.       — Да нет, почему же? — Нагито осторожно, словно чего-то опасаясь, прижимается к нему. — Просто устал.       — А я уж подумал, что ты влюбился, — неловко отвечает Хаджимэ, чтобы поддержать какой-то напряжённый разговор.       — Влюбился, — хмыкает он и почти незаметно оставляет поцелуй на чужой щеке. — Ты даже не представляешь насколько.       Хаджимэ реагирует как в первый раз: застывает, ощущая это мимолётное касание, и взрывается сильным пожаром в животе. Ему так мало Нагито, что порой хочется обнять его и не отпускать часами. А такие милые проявления чувств по-прежнему отдаются сладким сиропом в груди.       — И в кого же? — игриво интересуется Хаджимэ, замечая долгожданную улыбку.       — Даже не знаю, — Нагито кидает быстрый взгляд в сторону ребят, что громко обсуждают какой-то конфликт и почти не смотрят в их сторону — либо потеряли интерес, либо просто не хотят смущать. — Хочешь, расскажу? — томно шепчет он в его ухо и, не удержавшись, касается губами виска.       — Давай.       Нагито сверкает тëмными глазами и, уткнувшись в чужое плечо, произносит неслышным загадочным шёпотом:       — В бабку Казуичи.       Хаджимэ безэмоционально смотрит в пустоту пару секунд, а потом начинает ржать, согнувшись пополам.       — Эй! Чë за движ? — Казуичи прекращает свой монолог и движется к ним, из-за чего Хаджимэ начинает хрипеть от смеха, будучи не в силах вдохнуть. — Нагито, что ли, опозорился?       — Опять? — издалека ухмыляется Фуюхико.       — Снова! — радостно вторит голос Сони.       Нагито в этот момент с самым невозмутимым лицом наблюдает за истерикой.       — Я вообще-то шутить умею, — обидчиво хмурится он. Впрочем, смеющийся взгляд говорит о многом.       — Да ты шутишь так же, как моя покойная бабка — о смерти да чертях.       Хаджимэ, только утерев слëзы и начав судорожно дышать, сгибается повторно и, не выдержав, валится на землю. Нагито тоже смеётся, переходя на предсмертный вой.       — Чокнулись? — непонимающе спрашивает Казуичи и, не дождавшись ответа, машет рукой.       — Блять, я чуть листья не сожрал, — Хаджимэ наконец выдыхает и, больше не чувствуя приступов, обращает внимание на улыбающегося Нагито. — Довести хочешь? Мне уже третий десяток, я ведь и помереть могу.       — Как жалко, — Нагито печально возводит глаза к небосводу. — Остаться в семнадцать лет вдовой…       Хаджимэ садится рядом, тихо ругаясь про себя из-за пыли и грязи на штанах. Нагито осторожно вынимает жёлтый листик из его волос.       — Зато всё состояние перейдёт мне, — он говорит это таким тоном, будто всерьёз размышляет над подобным, отчего Хаджимэ повторно усмехается.       — У меня из состояния только сдохший лимон и вилка.       — В смысле лимон сдох?       — Ну как тебе сказать…

***

      После длительной трëхминутной скорби по умершему лимону Нагито вновь устало облокачивается на Хаджимэ и прижимается к его плечу щекой.       — Так хочется простого человеческого… — философски начинает он и вздрагивает, когда Хаджимэ мягко убирает отросшие волосы и проводит пальцами по шее.       — Повеситься?       — Опять романтику испортил, — бурчит Нагито и тяжело вздыхает. — Не знаю, просто странное чувство.       Хаджимэ вмиг становится серьёзнее и обнимает его рукой, крепче прижимая к себе. Нагито молчит, пытается подобрать слова, чем беспокоит сильнее обычного: чаще всего подобные вещи становились предзнаменованием какого-то кошмара.       — У меня ощущение, что мне нужно что-то сделать. Тревожно очень.       — Расскажешь?       Нагито грустно качает головой. Тень от пламени кажется потусторонней на бледном лице. Беспокойство зарывается игольчатым комком в горло.       — Какое сегодня число? — неожиданно спрашивает он, чуть обернувшись.       В тяжёлом взгляде тлеет сомнение и какой-то зарытый страх.       — Двадцать третье августа.       Нагито замирает, что-то прокручивает в голове и обнимает себя за колени.       — Нагито, что происходит? — Хаджимэ присаживается рядом с ним на колени и с ядовитым в венах ужасом пытается разглядеть прикрытые волосами глаза.       — Всё в порядке. Просто я кое-что вспомнил. — Односложно отвечает он и закрывается ещё больше.       — Нагито, — потерянно зовёт Хаджимэ. Он пытается сглотнуть морозный ком в горле, который давит на кадык и намеренно царапает глотку. — Нагито.       — Я здесь, — Нагито резко откидывает волосы, чем обескураживает Хаджимэ ещё больше: его глаза, красные и увядшие, слезятся явно не из-за дыма. — Просто кое-что вспомнил.       — Давай уйдём? Прогуляемся? И ты, может быть, хочешь поделиться? — Хаджимэ суетится, поднимается с колен и протягивает ему руку, за которую Нагито крепко хватается.       — Мы отойдëм, — оповещает он, насухо вытирая щёки.       — Только не заблудитесь там, — кричит им вслед Фуюхико и на всякий случай следит за двумя силуэтами, пока мрачный лес не поглощает их.       Нагито шаркает обувью и не смотрит на обеспокоенного Хаджимэ.       — Я просто вспомнил, что сегодня… — он вдруг останавливается и кривит губы, которые изгибаются в жутком оскале. Ему больно, и от этого Хаджимэ не знает, что делать. — В этот день несколько лет назад умерла моя семья.       Хаджимэ вздрагивает. Лес, до этого шумевший, внезапно затихает — кто-то отрубил звуки. Он знал, что Нагито потерял в этой войне всех близких. Несмотря на то, какими они были, он безумно тосковал по матери, отцу и дяде, который в один момент заменил обоих родителей.       Ребёнку, напуганному и оставшемуся одному в бесконечном мире, было не только тяжело выживать — больнее осознавать, что ты единственный, кто может помочь себе.       Хаджимэ похоронил своих уже в более осознанном возрасте и достаточно быстро оправился от этого: сначала появление Джунко, потом — революция, иные проблемы, что не позволяли опустить веки по ночам. Ему просто некогда было сожалеть. Некогда было вспоминать и кусать себя за ладонь во время рыданий. Это прошло.       А Нагито, что сейчас обнимал себя и держался из последних сил, вызывал волну скорби и острой боли. Его хотелось защищать, оберегать и закрывать от мира, в который он когда-то попал. На этот раз Хаджимэ знал, что Нагито в этом нуждается.       — Солнце, — мягко шепчет Хаджимэ и разворачивает его к себе. — Посмотри на меня, пожалуйста.       Нагито качает головой и громко шмыгает. Такое Хаджимэ видит впервые. Сначала теряется, а потом осознаёт, какой получил уровень доверия, раз ему позволяют видеть чересчур личные эмоции.       — Я мало что помню с того времени, — шепчет он и быстро вытирает глаза. — В течение этих лет я запрещал себе вспоминать. Иначе ощущение беспомощности и отчаяния подтолкнуло бы меня к… ты понял. — Нагито судорожно вздыхает и возводит взгляд к небу, начиная быстро моргать.       Темнота вокруг и тусклый фонарь не скрывают блестящих дорожек на лице.       — А сейчас, когда относительно спокойно, я всё чаще задумываюсь о прошлом. Я тоскую. По беззаботному времени. Когда я не знал, что такое пистолет, кровь, убийства и чужая смерть. Наверное, тот ребёнок, взглянув на меня, не поверил бы, во что я превратился. В серое нечто, — заканчивает он и поворачивает голову в сторону, заметив маленькую птицу на ветке.       — Ты не серое нечто, — Хаджимэ кладёт руки на чужие предплечья и близко склоняется к нему. — Ты единственный человек в моей жизни, с которого я хочу брать пример. За твою смелость, упорство. Независимость, пусть я и не всегда одобряю твои выходки, — он чуть улыбается и целует Нагито в лоб. — Но ты по-прежнему удивительный. Я так сильно тебя люблю, что боюсь раствориться в тебе, — Хаджимэ обнимает молчаливого Нагито. Уровень тревоги немного рассеивается, когда он смыкает руки за его спиной и жмётся ближе. — Тот маленький Нагито гордился бы тобой. Этот путь, который ты проделал в одиночестве, никто бы не смог вытерпеть. Когда я только начал узнавать тебя, я не мог поверить, что ты пережил весь этот кошмар за семнадцать лет жизни.       — Я не знал, что мне делать, — сознаётся Нагито и вжимает лицо в чужое плечо. — Я хотел это закончить. Один выстрел — и… всё. Но за пару месяцев до встречи с тобой мне приснился сон, в котором я заново проживал весь кошмар. А потом появился чужой голос, и он… не знаю, это глупо, наверное.       — Нет, не глупо. Продолжай.       — Он дал мне надежду на то, что я обязательно справлюсь. Словно мой мозг был уверен, что я встречу тебя.       Ворон разрушает хлипкую песню елового леса.       — Я думаю, что, если бы наши пути не пересеклись, я бы уже давно лежал безликой могилой где-то в руинах нашей страны.       — Я рад, что нас свела жизнь, — Хаджимэ гладит спутанные бесцветные волосы и завороженно смотрит на мерцающее чёрное полотно. — Ты безумно сильный, Нагито. Ты справился, знаешь? Ты смог. Позволишь мне быть частью твоей жизни и помогать тебе? Не так, как раньше. — Уточняет он и отстраняется, чтобы взглянуть в уставшие серые глаза.       — У меня есть просьба, — хрипло и неуверенно отзывается он. — Я плохо помню могилы родных, но знаю примерное расположение. Это в другом городе. Недалеко. Я бы хотел…       — Конечно, — прерывает неловкие объяснения Хаджимэ и берёт чужое лицо в чашу из ладоней. — Хочешь, поедем прямо завтра? Точнее, уже сегодняшим днём.       — Спасибо, — вздыхает Нагито и печально улыбается. — Люблю тебя.       Нагито никогда не забудет свист ветра в кронах, терпкий запах елей, шумный взмах крыльев чёрного ворона, приятную и совсем не жуткую темноту и тёплые объятия человека, который подарил ему надежду на светлое будущее.

***

      Кладбище было в ужасном состоянии. Помимо разбитых надгробий и разрисованных фотографий, некоторые из них были вырыты, а гробы, сгнившие и источающие тошнотворный запах разложения, вскрыты.       — Я думал, похитители трупов — это миф, — удивлённо комментирует Хаджимэ и зажимает нос запястьем.       — Это самое безобидное, — Нагито задумчиво осматривает относительно недавние захоронения — где-то годовой давности. — Я когда жил с тем наркоманом, часто видел его в припадках. Однажды в приступе он рассказал мне, как самолично выкапывал трупы за небольшие деньги, а его компаньоны вскрывали недавно похороненное тело прямо там же. Рядом, сука, с его могилой. Они искали органы — только зачем? — и тащили мёртвых до ближайшего заказчика. В основном это были ëбнутые на голову садисты, которые сидели в подвале и экспериментировали на трупах.       Хаджимэ ëжится и чешет пузырчатые мурашки на руках.       — Он ещё рассказал, — решает добить Нагито, пока, крепко сжимая чужую ладонь, идёт к самым дальним могилам, — что его друзья — такие же отбитые маргиналы — выебали труп какой-то девушки. Мне, правда, интересно, каким образом это получилось… Ладно, это мерзко. Потом этот придурок в красках расписал, как от неё несло разложением, а в некоторых частях тела уже что-то копошилось.       — Меня сейчас стошнит, — неиронично шипит Хаджимэ. Его мутит от смрада и запаха смерти. — Какие же они конченые.       Нагито мягко усмехается и наконец останавливается у знакомой могилы.       — Я боялся, что моих тоже откопали, но они умерли раньше, чем появилась мания на трупы. А кости мало кому нужны.       Хаджимэ молча кивает и рассматривает пустое надгробие. Там едва проглядываются символы, в которых он узнаёт фамилию Нагито. Его рёбра трещат от какого-то незнакомого чувства. Здесь тихо и жутко, мрачная атмосфера упрямо вгоняет штырями в голову мысли о том, что когда-нибудь и они будут там, под землёй. Нагито с серым лицом наклоняется к неухоженной могиле, потерянно всматривается в сухую землю, по которой уродливыми шрамами расползаются трещины.       Ему жаль. Жаль, что так всё закончилось.       Он мысленно говорит лишь одну фразу: «Надеюсь, вы передумали, и я не разочарование для вас».       — Мародёры хотя бы надгробие не стащили, — Нагито счищает небольшой кусочек мха с плиты. Но даже так там не видно букв.       Хаджимэ видит, сколько старых могил тянется вдоль кладбища. А вот большинство новых уже разрыто. Это более чем жутко. Осознавать, что твоё тело будут использовать после смерти для сомнительных вещей.       — Сомневаюсь, — говорит Хаджимэ вслух, — что тела использовали для медицины или науки.       Нагито поднимается и трясёт руками, чтобы хотя бы визуально избавиться от грязи.       — В основном тела используют для опытов. А вот в какую сторону — неясно. В любом случае, осквернение могил отвратительно.       — Я бы точно не хотел знать, что какой-то извращенец роется в моих внутренностях.       — Да ну тебя, — улыбается Нагито, взглянув на него.       — Как ты? — неожиданно спрашивает он, чем заставляет Нагито окунуться в давние воспоминания со времени, по которому он так скучает.       — Это что-то необъяснимое. Я рад жить в настоящем, видеть тебя, любить тебя, — тише добавляет он и смущённо отворачивается. — И так же рад быть с остальными, кто стал моей семьёй. Однако я иногда хотел бы вернуться туда.       — Я понимаю.       Нагито и не сомневается: Хаджимэ такими словами не разбрасывается. Он участливо кивает и чувствует, как ледяные пальцы на шее разжимаются, рассеивая липкую тревогу.       — Мы попытаемся создать будущее, чтобы ты меньше скучал по прошлому, хорошо?       Нагито благодарно улыбается дрожащими губами и смаргивает слëзы со влажных ресниц. Грудная клетка разжимается — её больше не сдавливает горькое вино из страха и прошлого. Он смотрит на светлое небо, по которому проплывают ленивые серые корабли. Они такие массивные, что где-то на горизонте наверняка касаются земли.       — Спасибо, — Нагито уверенно отворачивается от могилы и, взяв чужую горячую ладонь, идёт на выход.       Хаджимэ в поддержку крепче сжимает ледяную руку. Позади шумит ветер. И могилы незнакомых людей, что встречали их с молчаливым осуждением, сейчас кажутся всего лишь безликими камнями, плавающими в забвении.

***

      С той поездки прошло три недели, за которые Нагито перестал суетиться и надолго зависать в прострации, возвращаясь к прежнему состоянию, состоящему в основном из нескольких пунктов: достать Казуичи, получить пиздюлей от Хаджимэ и Фуюхико, попытаться оживить лимон, довести половину людей до массового спора и закрыться в ванной на пару часов, подперев дверь стулом и шваброй, чтобы выбить её не смогли.       В целом, со всем он справлялся отлично. Даже Казуичи, который стал более спокойным, бегал за ним уже по привычке, чтобы подурачиться и на время отвлечься от тяжёлых будней. Хаджимэ пропадал где-то в городе днями и ночами, чем сильно нервировал Нагито.       Он в очередной раз ложится звездой на кровати, зная, что и в этот раз ночевать Хаджимэ не придёт. Однако уже через час бессмысленных попыток уснуть Нагито поднимается, захлопывает окно и начинает сушить влажные волосы. Из-за скуки он больше проводит времени в ванной, чтобы подольше погреться и порефлексировать над туманными мыслями, которые настойчиво стучат по черепу и лезут в любой момент времени. Бесцеремонно и нагло.       Пока Нагито безуспешно вертится на кровати, свесив голову вниз, чтобы волосы развевались от лёгкого сквозняка из-под двери, та неожиданно открывается, впуская сырого Хаджимэ.       — Ты под дождь попал? — ошарашенно спрашивает Нагито и пытается подняться, чувствуя лёгкое головокружение и нечто тёплое, текущее вдоль аритмично стучащего сердца.       — Интересно ты меня встречаешь после нескольких дней, — с ироничной улыбкой замечает Хаджимэ и зачëсывает волосы назад. — Я недавно вернулся, решил тебя не будить, поэтому взял одежду из запасного шкафа внизу и ушёл в ванную.       — А… — Нагито всё ещё не может поверить, что он тут. — Я не ожидал.       — Я заметил, — Хаджимэ скидывает сумку рядом со столом и забирается на кровать, смотря на Нагито таким нежным взглядом, что его начинает трясти от желания зацеловать Хаджимэ полностью. — Как дела?       — Я ужасно скучал, — выдаёт Нагито и падает на него, прижимаясь к горячей грудной клетке под белой футболкой.       — Я тоже, Нагито, — Хаджимэ обнимает его за талию и мерно дышит в шею. — Мы с Фуюхико закончили улаживать вопрос касательно ресурсов. Теперь на ближайшие несколько месяцев не придётся об этом думать.       — Это хорошо. На одну проблему меньше, — невнятно отвечает Нагито.       Он пытается прижаться как можно ближе, шарит дрожащими руками по телу под одеждой, тяжело дышит в шею и, в целом, нуждается в тепле — и Хаджимэ провокационно целует его в ямку ключиц.

***

      — Что?       Хаджимэ мутными глазами, приподнявшись, разглядывает разгорячённого Нагито, который прикрывает смущённое лицо дрожащими ладонями.       — Ты ужасно красивый, — Хаджимэ криво улыбается, когда Нагито сильнее вжимает пальцы в глаза, чувствуя на себе тяжёлый тёмный взгляд. — Особенно когда подо мной.       — Замолчи! — Нагито отнимает руки и хватается за плечи Хаджимэ, сжимая губы. — Мне стыдно.       — О, — он усмехается и, наклонившись к уху, жарко выдыхает: — А зажимать меня в углах было не стыдно?       — Это другое, — моментально откликается он и вздрагивает с сильного толчка, зажмурившись.       — Конечно, — тихо говорит Хаджимэ и целует линию челюсти, мягко прикусывая её. — Я тебе не верю.       — А ты хочешь об этом поговорить сейчас?       — А у тебя какие-то замечания на этот счёт?       Нагито откидывает голову, разводит трясущиеся ноги и улыбается.       — Не думаешь, что говорить об этом, когда ты меня… меня… — Нагито с поражением сдаётся и возмущённо кладёт ладонь на смеющееся лицо Хаджимэ.       — Ты милый, — сквозь руки комментирует Хаджимэ, мягко отстраняет её и прижимает к кровати. — А ещё любишь, когда я беру инициативу.       — Ты всегда её берёшь.       — В наш первый раз в основном было наоборот, — говорит он и наконец-то начинает совершать рваные фрикции.       Нагито задыхается, дёргает рукой, испытывая ещё большее возбуждение от своей беспомощности перед Хаджимэ, что, удерживая его, набирает темп.       Каждый раз, смотря на разложенного под ним Нагито, Хаджимэ думает о том, какой он в жизни: слишком независимый, не принимающий помощи, не желающий видеть в себе слабость, поэтому искореняющий её всеми способами. Он может выбраться из ситуаций, в которых нет выхода, он может отстоять себя и других людей.       Он может, стиснув зубы, делать вид, что всё в порядке, даже тогда, как всё лицо у него в синяках, когда его рука гниёт заживо от ранения, когда воспоминания о жутком прошлом заставляют медленно открывать глаза, после чего сердце неприятно ударяется о рёбра.       Нагито настолько удивительно сильный, что первоначальное желание оберегать переросло в желание помогать.       Не контролировать и не нестись решать чужие проблемы при любой возможности. Теперь Хаджимэ понимает, насколько Нагито желает быть равным другим. Насколько не хочет, чтобы за него отвественность брали другие — те, кто хочет взять эту ответственность.       Со временем впечатление поменялось. Хаджимэ, конечно, из раза в раз паниковал, когда Нагито влезал в полный беспросветный пиздец и вылезал из него относительно целым. Но теперь довериться ему он мог.       Фуюхико прав: Нагито не нуждается ни в чьей протекции. Как и не нуждается в навязанной помощи. Теперь Хаджимэ спрашивает, нужна ли она ему, прежде чем бросаться с головой в чужие проблемы.       А сейчас… сейчас он, как Хаджимэ успел заметить, любит над собой власть и силу. Исключительно в постели. Нагито упорно не показывал этого, пока однажды Хаджимэ неосознанно не надавил на его запястья. Тогда-то он и почувствовал.       С того дня Хаджимэ стал пугаться того, что Нагито не сможет ему сказать, когда нужно остановиться, потому что, казалось, ему нравилось всё: от того, как его держат до откровенных разговоров прямо на ухо. Когда всё, что остаётся, — чувствовать и слушать.       А слушать Нагито умел, когда Хаджимэ, сжимая его бёдра, наклонялся и рассказывал о том, чего бы ему хотелось сделать в определённые моменты.       И ведь делал. Разве что из ума ещё не выжил: не доводил до откровенного в коридорах и общих комнатах, несмотря на все провокации. Уж за подобное Нагито потом отплачивал сполна.       — Всё, всё, я понял тебя, — Нагито пытается отстраниться от мягкого поцелуя, но по итогу лишь стонет в чужой рот. — Я понял!       — Ну тогда проси, — невозмутимо отвечает Хаджимэ, стараясь держаться ровно; вместо этого, правда, его безумный вид и чёрные расширенные зрачки выдают всё состояние.       Нагито сначала потерянно смотрит на него, а потом смущённо поджимает губы и дёргает ногами, чувствуя, как член внутри него немного сдвигается.       — Да ты извращенец, — находит он слово и неловко зажмуривается, сдаваясь. — Хорошо. Хорошо, дай собраться.       — У нас полно времени, — саркастично кивает Хаджимэ — и ведь не двигается.       Нагито размышляет недолго: ноги у него всё ещё дрожат от предвкушения оргазма, а шея с почти незаметными засосами горит огнём.       — Пожалуйста, — шепчет он, заглядывая в чужие глаза, наполненные таинственным тёмным золотом. — Хаджимэ, пожалуйста.       Нагито тут же вскрикивает с резкого толчка, прошившего его чувствительное в этот момент тело, и срывается на затяжные стоны от грубого и хаотичного темпа.       — Я когда-нибудь так умру, — сквозь частые вдохи говорит он и, услышав чужой нервный смешок, продолжает: — Я просто… господи. Ты сумасшедший.       Хаджимэ в один момент обрывает фрикции и, приподнявшись, чуть улыбается, сверкая глубокими чёрными глазами.       — Твою мать, — шипит Нагито и хлопает себя руками по лицу. — Ты такая сука, господи. Я почти… почти.       — Что «почти»? — насмешливо спрашивает Хаджимэ и властно кладёт ладонь на чужой подбородок, оттягивая пальцем красную губу.       — Не заставляй меня это говорить, — умоляет он и, облизывая губы, задевает кончик фаланги пальца.       Взгляд Хаджимэ взрывается сверхновыми. И Нагито правда жалеет, что его неумелые провокации слишком хорошо работают.       — Давай, двигайся, — просит он, блядски улыбнувшись. — И, может быть, в следующий раз я надену твою рубашку.       Хаджимэ давно хотел, чтобы Нагито лежал под ним, стонущий и просящий, а на его плечах болталась рубашка Хаджимэ. Просто…       Фуюхико однажды почему-то догадался об этом, когда они заговорили о ношении чужой одежды, и назвал его помешанным не только на Нагито, но и на странных фетишах.       Странные фетиши постепенно обрастали реальностью. Достаточно горячей. Но да.       Кого это вообще волнует, если Нагито всё ещё заводится, когда Хаджимэ касается его шеи и тянет на себя, чтобы оставить влажный поцелуй и исчезнуть. Прямо в коридоре.       А потом бегать кругами по комнате и с тихом смехом падать на кровать, будучи пойманным.       И вовсе не проигравшим.