(the heart i wanna hear) When I Fall Asleep

      Юнги не видит Чонгука на следующий день занятий.       Проводив его домой в целости и сохранности, все оставшееся время, вплоть до отхода ко сну, Юнги не находил себе места. Из-за разбитого состояния Чонгука, погруженного в свой внутренний ад, его собственные обрывки воспоминаний просочились в настоящее. Между плотью и костями, в его сердце распустилась непреодолимая нужда в защите. В какой-то степени Юнги видит себя в Чонгуке, видит себя во всех остальных людях, ведущих внутреннюю борьбу с самими собой. Угнетающее в подростковом возрасте одиночество время от времени дает о себе знать, тревожа сердце. Именно поэтому в нем живет желание помогать другим людям. Юнги не может молча наблюдать, как его ученики проходят через трудности, особенно в тот период, когда они вступают во взрослую жизнь, в совершенно другой мир.       Вести урок с тяготящей мыслью, что Чонгук плохо себя чувствует и не может присутствовать в классе, очень... непривычно. Как результат — Юнги не может полностью сконцентрироваться на работе. Но одна конкретная мысль тревожит его больше всего: бросит ли Чонгук школу снова? Как учителю, которому никогда не было все равно, ничего не причиняет большей боли, чем наблюдать за тем, как твои ученики поддаются грусти и страданиям. В такие моменты Юнги думает, что он не справился, не поддержал, хотя мог приложить чуть больше усилий и убедить их остаться.       Отработав дополнительные смены в университете, ближе к концу недели Юнги узнает, что в действительности Чонгук посещал остальные занятия. После этого все страхи и тревоги отступают. Юнги, почувствовав облегчение, начинает работать с еще бо́льшим усердием, с нетерпением ожидая выходных, а затем и начала новой недели и смены в школе.       Наступает понедельник, Юнги готовится к предстоящему уроку в учительской. Со стороны коридора доносится возбужденная болтовня учеников, но в самом помещении тоже довольно шумно: преподаватели пьют кофе, громко делясь впечатлениями о прошедших выходных. Юнги сидит, уткнувшись в экран телефона, когда кто-то подходит к нему слишком близко, нарушая личное пространство. Он поднимает глаза.       — Жду не дождусь сегодняшнего занятия, — говорит подошедший мужчина, возвышаясь над Юнги. Тот возвращает внимание к телефону.       — Будет весело, — соглашается он. — Всем должно понравиться. По крайней мере, я на это надеюсь.       Мужчина опускается на стул рядом и, хмыкнув, склоняет голову к плечу, рассматривая его.       — Не стоит переживать. Заниматься фотографией во всяком случае намного интереснее, чем историей, — глумится он, ухмыльнувшись. Юнги выгибает бровь.       — Господин Кан, — с предостережением произносит он. — Шутки шутками, но есть ученики, которым действительно нравится история.       — Правда что ли? Назови хотя бы одного.       Вздохнув, Юнги оглядывает учительскую. В выражении его лица проскальзывает некоторая угрюмость.       — Чон Чонгук, — говорит Юнги. — Он увлекается историей.       — Это он тебе так сказал? — с очевидной иронией спрашивает Кан. Юнги закатывает глаза.       — Не нужно получать словесное подтверждение, чтобы понять, нравится кому-то предмет или нет. Я знаю своих учеников.       — Хм, — Кан поднимается с места, когда звенит первый звонок. — В таком случае не могу дождаться встречи с этим Чон Чонгуком, чтобы увидеть его страсть к истории. Уверен, он будет выделяться на фоне остальных.       — Боже, ты самый раздражающий человек на этой планете, — Юнги собирает вещи и выходит из учительской, как и все остальные преподаватели. Кан смеется, прекрасно понимая, что тот не злится на него на самом деле.       Все ученики разбредаются по своим кабинетам, а за ними спешат и учителя. Поздоровавшись с затихшим в его присутствии классом, Юнги проходит к своему рабочему столу, в то время как подростки бросают любопытные взгляды в сторону вошедшего за ним Кана. Юнги знакомит учеников с учителем фотографии классов помладше и, пробежавшись по кабинету взглядом, натыкается на пару уставившихся на него глаз: Чонгук присутствует, и по какой-то причине этот факт приносит Юнги некоторое облегчение.       — Сегодня мы займемся кое-чем совершенно другим, — объявляет он, присаживаясь на угол стола. — Господин Кан захватил несколько профессиональных фотоаппаратов для вас, потому что мы с вами начинаем работать над новым проектом, который должны довести до конца в течение следующих двух недель, — ученики начинают восторженно переговариваться, то и дело бросая взгляды на лежащие на столе рядом с Каном фотоаппараты. — Мы рассмотрели с вами искусство палеолита, Египта и часть греческого искусства, поэтому ваша задача — выбрать скульптуру из понравившейся эпохи и постараться возродить ее с помощью фотографии. Вам придется позировать самим, или же выбрать того, кто будет позировать для вас, — Юнги улыбается, услышав чье-то смущенное ворчание, но в общем и целом ему все же удалось заинтересовать класс.       — Вы можете использовать и камеру в телефоне, но те, кто хотят приступить к работе прямо сейчас, могут взять вот эти фотоаппараты, — добавляет Кан.       Юнги вводит их в суть практической работы, объясняя главные моменты: нужно будет не просто сделать фотографии, но и прикрепить определенную теорию вместе с подробной трактовкой выбранного произведения искусства. После озвучивания всех организационных моментов ученики поднимаются со своих мест и собираются вокруг стола и учителя Кана, оживленно обсуждая лежащие перед ними фотоаппараты. Юнги остается на прежнем месте, прибираясь на столе, на тот случай, если кому-то может понадобиться помощь с объяснением полученного задания. Его глаза машинально находят Чонгука, который, в отличие от остальных, остался за партой, записывая что-то в блокнот.       — Не хочешь присоединиться к ребятам? — спрашивает Юнги со своего места. Чонгук поднимает голову и расправляет плечи, растерянно смотря на него в ответ.       — Нет, все в порядке, — он окидывает взглядом группу учеников, собравшихся за одним столом. Юнги кажется, что они ведут себя чересчур громко. — У меня есть фотоаппарат дома, поэтому я могу работать в одиночку.       Юнги понимающе мычит, кивнув головой, и отходит от своего стола, по пути поднимая с пола несколько брошенных бумажек. Он подходит к Чонгуку чуть ближе и, остановившись, произносит:       — Было бы неплохо, если бы ты поработал с кем-нибудь в группе. Это не обязательно, но тебе самому будет намного проще.       Чонгук кривовато улыбается, что конечно же не остается упущенным Юнги.       — Я не умею работать в группе. У меня свои замашки, и остальные ребята... Они могут разозлиться на меня за это, что вполне оправданно.       Какое-то время Юнги ничего не говорит, лишь смотрит на Чонгука, затем в пол, кивает и, скрестив руки на груди, прислоняется к одной из парт. Когда за спиной раздается громкий хохот, он оборачивается к Кану, понимая, что ученикам пришелся по вкусу его взрывной характер.       — Как ты себя чувствуешь? — вернув внимание Чонгуку, интересуется Юнги. — Если ты не против, что я спрашиваю.       — А, — Чонгук открывает рот, но тут же закрывает, поджав губы. Юнги не упускает из виду то, как краснеют его щеки и мочки ушей, словно тот внезапно что-то вспомнил. Чонгук потупил глаза в пол, избегая зрительного контакта. — Хорошо. Со мной все в порядке, спасибо за беспокойство. Я-       — Юн! — окликает кто-то, засмеявшись. Ученики по-прежнему взволнованно галдят. Юнги со вздохом поворачивается к Кану. — Может, пойдем на улицу? — спрашивает тот, подойдя ближе. Его взгляд мажет по сидящему за своей партой Чонгуку. — Что такое, приятель? Стесняешься подойти к остальным?       — У него есть свой фотоаппарат, — вклинивается Юнги. — Он принесет его завтра.       — Ого, так тебе нравится фотографировать? — глаза Кана горделиво загораются.       — Да, я, эм... Я начал фотографировать не так давно. Не профессионально, а... — Чонгук размахивает руками в воздухе.       — Как хобби, — заканчивает за него Кан, улыбнувшись. — Это же отлично! Тогда тебе точно должно понравиться задание.       Чонгук улыбается, не размыкая губ. Юнги продолжает за ним наблюдать, но в скором времени ему все же приходится пойти присматривать за остальными учениками. Они с Каном разрешают им выйти за пределы кабинета и свободно бродить по зданию школы с фотоаппаратами и камерами телефонов наготове, подыскивая возможное место для будущих снимков.       Бо́льшая часть учеников остается во дворе, поэтому Юнги присаживается на край скамейки, наблюдая за тем, как они замирают в нелепых позах и задорно смеются, получая удовольствие от выполнения задания. Стоящий вдалеке Кан помогает им разобраться с фотоаппаратами. У Юнги нет причин вмешиваться, так что он просто сидит в одиночестве на холодном ветру, держа тлеющую сигарету между пальцев. От уличной прохлады у него краснеет кончик носа, глаза начинают слезиться, но в какой-то степени ему это даже нравится. Хотя, наверное, нужно было захватить с собой куртку.       Засмотревшись на учеников, он даже не замечает, как к нему кто-то незаметно подбирается, останавливаясь рядом. Юнги поворачивает голову вбок и удивленно округляет глаза: рядом с ним оказывается Чонгук.       — Здравствуйте, — говорит тот. Юнги начинает смеяться.       — Ты должен заниматься исследованием для проекта, — напоминает он, хотя в действительности совсем не против чужой компании.       — Ага, знаю, — Чонгук слабо улыбается. — Вы замерзли, учитель? Вы дрожите.       Юнги морщит нос, закидывает ногу за ногу и выдыхает сигаретный дым.       — Да, — кивает он, поежившись. — С каждым днем становится все холоднее.       Чонгук ничего не говорит, задумавшись. Его руки тянутся вверх, затем вниз, и уже в следующее мгновение он протягивает ему свою снятую куртку. Юнги растерянно переводит свой взгляд с предложенной вещи на Чонгука.       — Что ты делаешь?       — Вы замерзли, а я нет, — невозмутимо отвечает Чонгук. Юнги приподнимает брови, не сдержав улыбки.       — Ну вот, теперь, если ты простудишься, это будет моя вина, — в противовес сказанному Юнги все же принимает куртку, выбросив выкуренную сигарету. Когда он надевает вещь, из него вырывается едва различимый удовлетворенный звук: она еще хранит остатки тепла Чонгука. По телу проносится волна дрожи, когда оно постепенно начинает отогреваться. В огромной куртке, рукава которой закрывают даже ладони, Юнги чувствует себя еще меньше, чем есть на самом деле. — Спасибо, — бормочет он, зарываясь лицом в высокий воротник. Ноздри заполняет приятный запах парфюма, Юнги бессознательно растягивает губы в улыбке. — Она такая мягкая.       Чонгук как-то по-странному выдыхает:       — Не стоит благодарности. Вам очень идет.       — Не смейся надо мной, — Юнги закатывает глаза, но всем понятно: в шутку.       — Вы о чем? С чего бы мне над вами смеяться? — Чонгук склоняет голову набок.       — Потому что эта куртка для подростков, она слишком современна для меня.       Юнги вздрагивает из-за вырвавшегося из Чонгука резкого смеха. Звук летит по школьному двору, некоторые ученики даже оборачиваются, чтобы взглянуть на то, что происходит, но Юнги этого не замечает, целиком и полностью сосредоточенный на живой улыбке Чонгука. Которая, между прочим, заразная: он тоже не может удержать пузырящийся в груди смех.       — Вы сказали это так, словно уже немолоды! — смеясь, объясняет свою позицию Чонгук. Юнги не понимает, что такого забавного в том, что он, мужчина тридцати лет, считает себя немолодым и не разбирающимся в современной моде?       — Ну да, потому что так оно и есть, — он обнимает самого себя за плечи. Чонгук перестает смеяться, прожигая в нем дыру взглядом, что кажется довольно неловким. Но не в плохом смысле этого слова.       — Учитель, вы выглядите очень хорошо. Неважно, сколько вам лет, вы все равно самый крутой взрослый, которого я когда-либо встречал. А куртка и вправду очень вам идет.       Юнги проглатывает ком в горле. О нет, он начинает смущаться.       Он отводит взгляд, желая скрыть плотный слой яркого румянца, растекшегося по всему лицу. Сердце пропускает удар, с губ слетает нервный смех — все потому, что наступающая после слов Чонгука тишина сильно щекочет кожу. Это глупо, так глупо и непривычно, что у Юнги возникает желание вскочить на ноги и навернуть вокруг школы несколько кругов, чтобы остудиться. Вдали ученики разбились на небольшие группы, продолжая громко болтать, но сейчас их разговоры были как никогда кстати: Юнги может сосредоточиться на их звонких голосах и игнорировать как окружающий мир, так и свои неоднозначные ощущения. Как ни странно, это действительно помогает, и уже совсем скоро обволакивающее его облако смущения постепенно растворяется.       Они молчат. Юнги удивляется, как Чонгук при такой погоде еще не замерз. Однако чужие руки не дрожат, лицо выглядит безмятежным, когда тот окидывает взглядом окрестности. Оставаться с Чонгуком наедине совсем не кажется неловким. Юнги уже понял, что он интересный парень: совершенно не похож на сверстников, но и не замкнут, как сперва могло показаться. В противном случае он бы вряд ли подошел к нему и заговорил первым.       Боковым зрением Юнги замечает какое-то движение с его стороны. В руках у Чонгука оказывается рюкзак, а сам он кажется до странного дерганным, словно хочет что-то сказать, но это «что-то» все никак не может вырваться наружу.       — Что случилось? — осторожно спрашивает Юнги. Чонгук избегает с ним зрительного контакта, засовывает руку в рюкзак и замирает, не осмелившись достать что бы там ни было.       — Извините, — сухо усмехается он. — Я нервничаю.       Юнги хмурит брови, в груди отчего-то начинает биться чаще и сильнее. Он оглядывается по сторонам, ища взглядом хоть что-нибудь, на чем можно было бы сосредоточить свое внимание. В какой-то степени он уже догадался, к чему все идет. Разумная его часть велит прекратить все это, но другая, не совсем рациональная, вынуждает:       — Из-за чего ты нервничаешь?       — Я кое-что сделал... для вас. В качестве благодарности, — сказав это, Чонгук сжимает губы в тонкую полоску, широко распахнув глаза, и когда Юнги в них смотрит, ему кажется, что целая Вселенная смотрит на него в ответ. — Это немного глупо, я знаю, но я все равно хочу подарить его вам. Из-за вашей помощи я чувствовал себя виноватым, поэтому не хотел оставаться в долгу перед вами, даже если по сравнению с тем, что вы сделали, этого будет недостаточно.       — Чонгук... — Юнги кусает губу, прикасаясь к затылку. — Не стоило, я же сказал тебе не беспокоиться из-за этого.       — Тем не менее, — качает головой Чонгук. — Я сделал это для вас.       Он протягивает Юнги тонкую папку, но тот медлит, не спеша забирать ее из рук. Время вокруг них замирает, и только давящая на плечи гравитация, прибивающая к земле, является доказательством реальности происходящего. Юнги принимает папку и, получив слабую улыбку от Чонгука в качестве разрешения, со вздохом позволяет себе заглянуть внутрь.       Должно быть, выражение его лица говорит само за себя, потому что, как только в руках Юнги оказывается рисунок, Чонгук довольно смеется, по-прежнему пряча взгляд. Картинка перед глазами красочная, но в то же время утонченная. По периметру листа тянутся тигровые лилии, выполненные разными оттенками — они создают идеальную гармонию, которая может затронуть струны души любого человека. Юнги знает значение тигровых лилий на языке цветов, но никак это не комментирует. Вместо этого его глаза цепляются за самого себя, за портрет, созданный с такой кричащей страстью к искусству, что он забывает, как дышать. Он еще никогда не видел себя таким... красивым. Словно он был рожден для того, чтобы на него смотрели, им дорожили и лелеяли. Что-то ранит его глубоко внутри, в лучшем смысле этого слова, ведь рисунок Чонгука — самая чистосердечная за последнее время вещь. Он не может оторвать от него взгляд и почти что плачет, осознав, что Чонгук потратил свое свободное время на него, думая о нем и только о нем.       Тишину разрывает сдавленный вдох, а Юнги по-прежнему не может найти подходящих слов. Он поглаживает пестрый лист бумаги подушечками пальцев, дорожа каждым его уголком, в то время как его душа горько плачет.       — Знаю, что он не самый лучший, но... — Чонгук обрывается на полуслове, кусая губы, — но я надеюсь, что вам понравилось.       Юнги приходится на него посмотреть. Когда их глаза встречаются, он рассчитывает на то, что Чонгук поймет, насколько ему нравится эта работа, только по одному его взгляду. Потому что сейчас он, переполненный эмоциями, не в состоянии выразить всю свою признательность должным образом.       — Спасибо, спасибо тебе, Чонгук, — шепчет Юнги и искренне добавляет: — Он прекрасен.       Взглянув на рисунок, затем на Чонгука, Юнги решает, что в знак благодарности он задолжал ему по меньшей мере объятие. Поэтому неестественным рывком он подбирается к нему ближе и, положив подбородок на плечо, несколько раз похлопывает его по спине. Они оказываются в очень неудобной позе. Юнги так и не смог заключить Чонгука в полноценное объятие, что, по всей видимости, немного его напрягло. Но затем кое-что происходит: засмеявшись очень, очень близко к нему, Чонгук обнимает его в ответ. Сразу же становится намного теплее, а объятия — целостнее и правильнее. Чонгук льнет к нему всем телом и выдыхает, придерживая Юнги за бока.       — Рад, что вам понравилось, учитель, — бормочет он, снова не желая выпускать его из своих объятий. Юнги ловит себя на мысли, что не так уж и против.       — Мгм, — он кивает, неосознанно прикрывает веки и обнимает Чонгука еще крепче.       — Юнги? — резко открыв глаза, Юнги отпрыгивает от Чонгука, как от огня. Обернувшись, он натыкается на пристально смотрящего на них Кана. — Пора возвращаться в класс, урок почти закончился.       Засуетившись, Юнги качает головой и засовывает папку себе под мышку:       — Да, пойдем.       Под долгим взглядом Кана он чувствует себя некомфортно, однако совсем скоро тот привычно улыбается и подходит к Чонгуку, обнимая его за плечи, словно они с ним лучшие друзья. Юнги не слышит, о чем они разговаривают, но не потому, что они успели отойти слишком далеко. В желудке пусто — ощущение такое, что его вот-вот вывернет наизнанку. Только из-за чего? Юнги не может понять, то ли это внутренний дискомфорт, то ли что-то куда более серьезное. Глубокое. О существовании чего он даже не догадывается. Мысли сейчас вертятся вокруг единственного: смысл рисунка.       Юнги знает, что означает тигровая лилия.       Пожалуйста, люби меня.

***

      — Ну и что это было?       За лобовым стеклом накрапывает мелкий дождь. Юнги ведет машину, Кан сидит на пассажирском сидении рядом, отвернувшись к окну. Практически всю дорогу он молчал, но Юнги так и не набрался смелости спросить, в чем дело, потому что уже имел кое-какие догадки.       — Было что? — он поворачивает за угол, направляясь к дому Кана.       — Случай с тем парнем. Вы обнимались, — Кан поворачивается к нему лицом, в его голосе нет и намека на веселье. — Это был тот самый Чон Чонгук, да? — Юнги молчит, не отвлекаясь от дороги, но Кан никак не унимается. — Теперь я понимаю, почему ты сказал, что ему больше всего нравятся твои занятия. Его не интересует история, его интересуешь ты.       — Закрой рот. Меня это не волнует, — Юнги практически рычит, нахмурив брови. Дыхание становится неровным. Подъехав к дому Кана, он останавливается, но не спешит на него смотреть.       — Не волнует? Когда ты позволяешь ему прикасаться к себе вот так? Юнги, о чем ты, блять, вообще думал, делая это у всех на глазах?       На лице Юнги появляется маска недоверия. Он приоткрывает рот и на секунду даже не может подобрать нужных слов.       — Что? Это было всего лишь объятие! Ты же не говоришь госпоже Сок, чтобы та перестала обнимать своих учеников, правильно? Потому что нет ничего плохого в дружелюбном отношении. Не лезь не в свое дело.       — Это не было похоже на дружеский жест.       — Мы оба мужчины, — напоминает Юнги. Кровь в жилах начинает закипать.       Кан сухо смеется — Юнги всей душой ненавидит этот звук.       — Конечно, ты же у нас не гей, правда?       От этих пропитанных сарказмом слов Юнги начинает трясти. К лицу приливает кровь, а полыхающая в груди ярость медленно подбирается к глотке, практически доводя до слез безысходности. Тот факт, что Кан посмел использовать его секрет против него же самого, вынуждает его хотеть кричать, пинаться и высказать все то, что в нем успело накопиться. Уродливые переживания бьют под дых, он чувствует тяжесть на своих плечах, словно весь этот мир безжалостно пытается его раздавить.       — Выйди из машины, — с ледяным спокойствием произносит Юнги.       Кан бросает на него убийственный взгляд:       — Да ты даже куртку его не снял.       Юнги непонимающе моргает, оглядывает себя и едва ли не вскрикивает: он и правда забыл вернуть Чонгуку куртку. Как он мог раньше не заметить? Внутри все сжимается, в самом центре грудной клетки появляется почти что болезненное давление. Пальцы дрожат от испытываемых одновременно стыда и злости, но лицо остается абсолютно бесстрастным.       — Я повторю: выйди из моей машины.       Кан не сдвигается с места. Его взгляд таит в себе кучу слов и выражений, которые он решает оставить при себе, и Юнги даже не знает, к лучшему ли это. Когда глаза Кана опускаются ниже, на его губы, он ежится и, затаив дыхание, смотрит в сторону, ожидая, когда тот, наконец, уйдет. Слышится тяжелый вздох, затем открывается дверь машины. Не давая возможности сказать что-нибудь еще, Юнги жмет на газ, поскорее срываясь с места.       Он впивается пальцами в руль, вслушиваясь в свое неровное сердцебиение, и глубоко вдыхает, заставляя себя успокоиться. Больше всего Юнги ненавидит тот факт, что Кан не прав всего лишь частично. Он допустил ошибку: ему действительно не следовало обнимать Чонгука, будучи почти что уверенным в его чувствах. Да, возможно это всего лишь глупая влюбленность, потому что каждый ученик хоть раз да чувствовал что-то к своему учителю, но в какой-то мере на Юнги ведь тоже лежит ответственность. И после того, как Кан напомнил ему, что он гей, все стало только хуже. Теперь он чувствует себя самым грязным, омерзительным и неправильным человеком, который не понимает, что хорошо, а что плохо.       Вернувшись к себе домой, Юнги тут же подхватывает Холли на руки и обнимает, оставляя на его шерстке легкие поцелуи, успокаиваясь, и вскоре расслабляется окончательно. Он корит себя за то, что ему комфортно сидеть в чужой куртке. Но это ничего не значит. Это не имеет значения, даже если ему нравится, как она пахнет и какая она мягкая на ощупь. Холли уставился на него, склонив мордочку набок, словно хотел узнать, что же происходит с его хозяином. Если бы Юнги сам знал. Сейчас в одиночестве своего дома он не может вымолвить и слова.       Взгляд снова скользит к лежащей на кофейном столике папке. Когда он берет рисунок в руки и тщательно разглядывает его, нарисованный с такой заботой, Юнги задумывается, что же творилось у Чонгука в голове, когда тот решил отблагодарить его таким способом. Очередной выдох покидает его легкие. Рассматривая свое лицо и создающие его линии, на ум приходят только хорошие мысли. Он не хочет думать о плохом — не может думать о плохом. Юнги солгал бы, сказав, что ему не нравится собственный портрет. Он не может приказать себе ненавидеть вещь, сделанную с душой. Разве это правильно — винить его за любовь к произведению искусства, сделанному его учеником?       Юнги жалобно стонет, злясь на Кана: это из-за него он чувствует себя виноватым. Отмахнувшись от собственных мыслей, он берет в руки телефон, чтобы извиниться перед владельцем согревающей его сейчас вещи. Юнги: Почему ты не напомнил мне отдать тебе куртку? Юнги: Извини, сам я заметил слишком поздно. Я постираю ее и верну тебе завтра       Ждать долго не приходится: ответ высвечивается на экране спустя пару минут. Внутри Юнги точно что-то изменилось, потому что его реакция на ответ Чонгука не совсем нормальна. Чон Чонгук: мне показалось, что вам в ней было очень комфортно, поэтому я ничего не сказал       Юнги задерживает дыхание, пробежавшись глазами по строчкам, и неторопливо закрывает их чат, решив оставить все как есть. Со стороны коридора доносится цокот маленьких лапок Холли, со второго этажа — шум радио, которое он забыл выключить перед уходом на работу. Тиканье настенных часов кажется слишком громким. Юнги сидит на диване, бессмысленно рассматривая потолок ровно до того момента, пока его телефон снова не вибрирует. Признаться, ему страшно смотреть, что там.       Но это не Чонгук. Ему пришло несколько сообщений от женщины, новостей от которой он ждал целое утро. Юнги тут же выпрямляет спину, чувствуя возрастающий интерес. Ынха: Привет, Юн. Я много думала о том, что мы обсуждали с тобой на днях. Прости, что пишу только сейчас. Ынха: В общем, поскольку в Корее это невозможно, я начала искать другие варианты и узнала, что суррогатное материнство вполне легально. Это очень и очень дорого, зато может сработать в нашем случае. Ынха: И еще... Я могла бы попробовать некоторые медицинские процедуры. Меня это немного пугает, но я готова пойти на все, если это поможет нам завести ребенка. Конечно, нет стопроцентной гарантии, но я просто хотела сказать тебе, что такой вариант тоже существует.       При прочтении Юнги практически ахает. В груди щемит, глаза наполняются влагой, размывая экран телефона. Значит, еще есть надежда. Еще есть на что надеяться в будущем. И даже несмотря на то, что им придется пройти через трудности, Юнги чувствует, как тень облегчения опускается на его плечи. Юнги: Ынха, это очень хорошие новости. Юнги: Но тебе не нужно себя принуждать, если ты не чувствуешь, что готова. Я помню, что ты не хочешь вынашивать ребенка сама, и это исключительно твое решение, здесь у меня нет права голоса. Суррогатное материнство — отличный вариант. Деньги не имеют значения, помнишь? Ынха: Я боюсь обоих вариантов. Ты же прекрасно знаешь, меня пугает мысль о беременности, и я не уверена, смогу ли пройти через все это. Но в то же время я опасаюсь того, что женщина, которая будет вынашивать ребенка, может слишком к нему привязаться.       Юнги качает головой, встает, начиная мерить комнату шагами, и решает, что позвонить сейчас будет куда лучше, чем переписываться. Когда она поднимает трубку, из динамика вырывается ее всхлип.       — Ынха, не плачь, — ласково просит Юнги, услышав горечь своей подруги.       — Извини, я... Черт, все так сложно, — продолжает рыдать она. — Как бы мне хотелось, чтобы все было намного проще. Чтобы у нас у каждого были свои семьи и мы просто были рады друг за друга. А так тебе придется провести со мной всю свою жизнь.       — Давай не будем об этом, хорошо? Ты же знаешь, что я сам пошел на это, потому что мы с тобой находимся в одной лодке и желаем одного и того же, — Юнги взъерошивает волосы ладонью. — Я знаю, что это непросто, но мечтать изменить свою природу тоже неправильно, потому что это причинит нам еще больше боли, правда? Давай просто... Давай будем делать все, что в наших силах, чтобы добиться общей цели.       Ынха громко шмыгает носом и тяжело вздыхает, словно даже это причиняет нестерпимую боль.       — Ты прав, — бормочет она и, выдержав долгую паузу, продолжает: — Разве тебе не страшно, Юнги?       Юнги отводит взгляд к окну: снова хлынул сильный дождь. На губах появляется вымученная полуулыбка, когда он, прислонившись к стене спиной, сползает по ней на пол.       — Конечно страшно. Меня пугает абсолютно все, — шепчет он. — Но если мы хотим ребенка, нам нужно бороться. Забавно же получается: гей и лесбиянка притворяются натурами. Это уже своего рода борьба, не находишь?       — Боже, в твоем исполнении это звучит просто уморительно, — признается Ынха. Похоже, она больше не плачет, что не может не радовать.       — Да-да, я знаю, что я смешной.       — Отчасти.       — Это что, оскорбление?       — Думай как хочешь, — отшучивается она. Ее смех звучит разбито, то этот звук все равно немного успокаивает Юнги. — Что если в будущем... Что если ты захочешь связать свою жизнь с кем-нибудь другим? С мужчиной, которого полюбишь?       Юнги безотрывно смотрит в одну точку на полу. Холли медленно подбирается к нему и сворачивается в клубок рядом с его ногами. По радио на втором этаже играет какая-то веселая мелодия, что весьма иронично в сравнении с воцарившейся атмосферой и его чувствами.       — Этого не случится, — говорит он.