Волчье сердце

— Бори Хан! — Ланг видит расплывающийся перед закрывающимися глазами силуэт. И снова слух режет звук гавкающего, грубого мужского голоса, и снова копыта огромного коня, разбрасывающие из-под себя горячий песок, оказываются слишком близко. А после — показывается ещё один всадник. Была б она в более-менее удобоваримом состоянии сразу бы запаниковала, но… сейчас всё становится совершенно неважным. — Глянь-ка… что за подарочек тут оставили… она живая ещё… Сквозь прутья клетки можно различить высокую крепкую фигуру, -всю в черном, — которая, спрыгнув с лошади, приседает на корточки и разглядывает её точно также, как и она — если этот взгляд можно назвать таковым, — сейчас Ланг мечтает только об одном — смерть. Пожалуй, это будет лучшим выходом. Лицо человека напротив, — скрытое за бедуинской повязкой, только глаза: внимательные, довольно большие и раскосые, подведенные черной тушью, впиваются в неё, — расплывается ещё больше, и Ланг закрывает глаза, опуская голову, готовясь принять удар. Однако есть и другой вариант — её не станут убивать, а просто оставят дальше гнить под лучами солнца. — …стой… ты что делаешь? — …тебя забыл спросить! Ланг чувствует, как клетку с силой дергают и затем следует ещё один мощный толчок. После которого слышится металлический лязг — прутья вылетают от одного удара. Засов оказывается весьма хлипким. И если бы она попробовала просунуть руку и отпереть его сама, то, кто знает — может, давно была свободна. Но когда эта мысль, наконец, посещает её голову, — уже поздно — и сделать ничего она уже не может. Разве что — вот… дождалась помощи от… от кого? Кто эти люди? Что они забыли в пустыне? Почему решили помочь? — …эй, остановись! — …руки от меня убрал, иначе я их тебе отрежу! — …ты же не знаешь, кто посадил её в клетку… и за что… не надо… слышишь? — …здесь я решаю, что делать! — рявкает её неожиданный спаситель, но Ланг слишком слаба, чтобы открыть глаза и все же снова посмотреть на него. — Когда вы это запомните, идиоты?! Пальцы, вдруг схватившие её за подбородок, грубые наощупь. Её голову вертят то в одну, то в другую сторону, явно рассматривая лицо. Из клетки её, похоже, вытащили, но тело всё ещё чувствует сдавленность и прутья, впивающиеся буквально всюду. — …эй, воду давай… — …что? — …воды! — требовательно произносит этот самый Бори Хан, приподнимая её голову. Схватившись уже за затылок и сдавливая его ничуть не менее болезненно. — Слышал меня? — …какая вода?! Ты спятил?! — кажется, эта затея не очень нравится его помощнику. — У нас запас редеет с каждым днем… половина людей уже в отключке! Другая половина ранена! Если мы не доберемся до поселения — все сдохнем в пустыне!!! И тут Ланг будто падает в пропасть — ощущение именно такое, хоть её всего лишь отпускают. — …мне самому взять? — голос становится угрожающим. А второй резко принимается лепетать что-то оправдывающееся. — Только вот ты сдохнешь первым… — Бори Хан… нет, я просто… — …твоё счастье, что нас слишком мало, и я не в настроении махать мечом… — …я думал, что мы… грабанем её. Если есть, че брать, и пойдем дальше! — …ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь кроме мародёрства? — хриплая усмешка, раздающаяся совсем рядом, и затем — она чувствует сильные руки, приподнимающие её голову. Слышится звук вытащенной пробки. — Весь мир не обворуешь, слышал о таком? — …слышал… — …теперь попробуй осмыслить! — хохочет Бори Хан. — Так, смотри, что это? Ланг ощущает, как чужие пальцы зацепляют ошейник. — …интересная вещичка… — …так это ж на непослушных псин ошейник! Ланг сперва не верит в то, что его и правда снимают. Но вот — её горло больше не сдавливается. И она может пошевелиться. — …на — продать сможем! — Бори Хан швыряет ошейником в помощника. — Доволен? — …маловато на продажу будет! Может, я его себе оставлю в коллекцию? — …а харя не треснет?! И так обвешался уже погремушками! — …да лааадно… кстати, а ей ведь неплохо было в ошейнике… может, обратно нацепим? — …нет, пока ещё рано… надо дать подышать… — …ой, подышать — не рассказывай, и в нем будет дышать, только уже не так свободно… Бори Хан только хмыкает в ответ, чем вызывает новый, вполне очевидный, вопрос: — …и зачем она тебе? — …кто знает, чем она сможет пригодиться… — …да ничем! Посмотри на неё! Тот, кто посадил её в клетку, явно… — …да — явно сделал это не просто так… много ты видел баб в клетках посреди пустыни? — …нет — ещё не видел… — …тогда — закрой пасть! — …ну, ты же умный вожак… зачем нам лишняя морока? — …это моя морока, и я сам решу… — …да и из всего можно извлечь выгоду, не так ли? — …ты это о чем? — …чем воду на неё переводить… можно зажарить — всё равно ж подохнет! А мы ни крошки во рту не держали сколько — вторую неделю уже! Ланг делает судорожный вдох, пытаясь уцепиться за что-нибудь, но руки её безвольно валяются на обжигающем песке. А вот на губы попадает несколько капель теплой, явно слишком отстоявшейся, воды с выраженным запахом тины. Но сейчас — это лучшее, что она когда-либо пробовала. Ещё один вдох, и сердце, будто заново учащееся биться, готово выпрыгнуть из груди. — …сомневаюсь, что с неё будет много мяса, — снова усмехается Бори Хан, влив в её приоткрытый рот ещё несколько спасительных глотков. — Скоро у нас будет еда — я получил послание от вождя племени неподалеку от границ… они хотят присоединиться ко мне и… — …ты на полном серьезе считаешь, что доберешься туда? И будешь первым? Да Коготь там уже шороху такого навел! — …я просил не упоминать при мне его имя!!! — Ланг сглатывает и наконец приоткрывает глаза, когда её снова швыряют на землю. Бори Хан вскакивает и вытаскивает меч. — Или тебя язык отрезать?! — …дело не в моём языке, и ты это знаешь! — …ты, сука, меня достал!!! — слышится череда ударов. — Когда. Я. Говорю. Надо. Слушать. И делать. То. Что. Говорю. Но слабость после перехода и отсутствие еды, да и воды, как таковой, делают свое дело — надолго ни одного из них не хватает — и вот оба падают на колени ловя ртом раскалённый воздух, сжимающий горло и вырывающий лишь хрипы. Ланг, чуть повернув голову, видит их черные спины. Остается надеяться, что никто никого не ранил. Потому что даже незначительное ранение в таких условиях — это верная смерть. Нет, ей, в принципе, без разницы — сдохнет ли кто-то из них или нет, ради справедливости стоит отметить, — ведь каждый по натуре своей эгоист, и думает лишь о себе. А то, что она не сдохла — уже хорошо. Или — не очень? — …далеко собралась? — её резко дергают назад, когда она собирается подняться. — Не так быстро! И Ланг видит склонившегося над ней мужчину. Он медленно снимает повязку — скуластое, смугловатое лицо, большой нос, заросший черной густой бородой выступающий подбородок, и рваные шрамы на щеках и широком лбу, которые теперь отчетливо бросаются в глаза. Судя по внешности и имени — это монгол. Судя по тому, что сказал второй — они воюют, и, похоже, потерпев поражение, сейчас уносят ноги с поля боя. С кем именно воюют — несложно догадаться. Китай и Монголия всегда делят территорию. Не стремясь понять, что в этой войне вряд ли когда-то будет победитель. Так или иначе, все монгольские племена весьма живучие, как тараканы, — сколько б их не «выводили», — они появляются снова, плодятся почти такими же сумасшедшими темпами, и — что важно, — за последние несколько десятилетий научились воевать на уровне с лучшими воинами армии Императора. — …решила удрать? — его губы трогает злобная усмешка. — …отпусти меня… — Ланг пытается вырваться. — …всё будет зависеть от того, насколько ты будешь сговорчивой… — Бори Хан вдруг поворачивается к своему прихвостню и что произносит на другом языке. Тот сразу кивает, явно поддерживая. — Если ты думаешь, что я за здорово живешь спас твою шкуру, то… Ланг выпускает когти, но сил нет, и она проигрывает в не начавшейся схватке — её руки тут же перехватывает мужская рука и больно сжимает запястья. Но в его глазах она видит искреннее недоумение. — …и что это?! — …убери руки, и, может быть, я скажу… — едва размыкая губы, выплевывает Ланг. Теперь он кривит губы в ещё более злобной усмешке, не отпуская, а лишь сильнее сдавливая. Кажется, ей точно не повезло — мразь на мрази и мразью погоняет. Ланг сглатывает и старается успокоиться, чтобы вернуть кистям прежний облик. — …китайская тварь не знает, что положено говорить спасибо? — подхватывает второй монгол — куда ниже и меньше. — Бори Хан сейчас тебе всё популярно объяснит… — …а я спасения не просила — могли бы мимо пройти! — …как ты сказал — зажарить её и скормить нашим? — улыбается Бори Хан. — Неплохая идея… мяса нет, так хоть кости погрызем! — …эй, а чё у неё с руками? — морщится второй. — Болезнь какая? — …да — что у тебя с руками? — Хан выгибает брови. — Ты не ведьма, часом? — …решил меня убить — вперед… зачем тебе лишняя информация? — …информация никогда не бывает лишней, красотка, — шипит, наклонившись ещё ближе, Бори Хан, и Ланг становится неуютно. — Я задаю вопросы — ты отвечаешь. Если, конечно, не хочешь, чтобы я перерезал тебе глотку прямо сейчас… Ланг оценивает выражение на его лице, и приходит к выводу, что он серьезен. А у неё сейчас нет столько сил, чтобы суметь защититься. И, значит, придётся отвечать на вопросы. — …как зовут? — Бори Хан снова пристально разглядывает её. Ланг молчит, в общем-то, понимая, что их диалог ни к чему не приведет. И если он на самом деле захочет — он убьет её. Несмотря на то, выболтает она ему всё о себе или — продолжит молчать как рыба. — …значит, будешь псиной! — ждать он устает очень быстро. — И чтобы тебе привычнее было — пожалуй, стоит вернуть твой ошейник… Феникса уже несколько минут как и след простыл, Ланг стоит на месте, не в силах двинуться. И хоть дышать становится абсолютно нечем — она не торопится покидать этот дом. Так или иначе — здесь, наверное, каждый закуток хранит в себе какие-нибудь секреты. Жаль, что всё это погребено под грудой слишком «поседевшего» за это время пепла. И, кажется, её саму едва не придавило им, — рухнувшим вместе с ошеломляющей правдой, как снег на голову, — изнутри. А Ланг знает только одно — она совершенно не знает, как относиться к словам ведьмы: верить всему безоговорочно или — просто махнуть рукой, и продолжить жить так, как она жила все эти пятьдесят лет? Самым противным является то, что сейчас, с пеной у рта доказывая, что всего этого «не может быть», Ланг вспоминает, как сама нередко приходила к выводу, что в её жизни что-то не так: да, ей никто не объяснял откуда у неё эти силы, как ими управлять, но она ещё ребёнком чувствовала — так просто подобное не дается. Её сила росла с каждым днем — даже не годом. А «чужеродность» матери перестала быть чем-то вроде «временного кризиса в отношениях» задолго до того, как в их доме появился новый житель — она всегда была. И теперь, задумавшись над этим всерьёз, Ланг с дикой болью осознает, что пока была маленькой всё время стремилась хоть как-нибудь эту стену между ними разрушить. Да, она изо всех пыталась быть такой, какой её очевидно, «пыталась» воспитывать та женщина, но… всё вышло так, как вышло — ничего не получилось. Да, её ломали, долго и упорно ломали. И пару раз даже почти уверили в том, что всё так и должно быть. Что так — правильно. Может, именно это и сыграло роль в том, что её магия проявилась в истинном своем облике лишь после того, как она пережила первую смерть. И как так вообще случилось, что она её пережила? Стоит ли думать, что это и был тот самый «жизненный цикл»? И вдруг становится интересно: знала ли её так называемая «мать», кого воспитывает? Знала ли о том, что перед ней — дочь ведьмы? Вполне могло оказаться так, что её, Ланг, просто подкинули той бабе, внезапно разбежавшейся с мужем и не знающей, что делать… От размышлений Сиань Ланг отрывает внезапный собачий лай. Она оборачивается, и в проеме видит пса — охотничьего сеттера, виляющего хостом и пытающегося пролезть внутрь. Сперва ей кажется, что это очень даже забавным, но тут же в голову закрывается другая мысль: откуда, черт побери, здесь в сгоревшей деревне, возьмется собака? Ланг не успевает сориентироваться — снаружи вдруг разносятся голоса и конское ржание. Чертыхнувшись, она кидается к выходу, но уже, по-видимому поздно — несколько мужчин, подозрительно похожих на кочевников, разбрелись по всей деревне и заглядывают в каждый сгоревший сарай. Кого они ищут — да её, конечно, — и думать не нужно. Сеттер заливается радостным лаем, чем привлекает внимание. И Ланг ловит себя на мысли, что впервые ненавидит этих животных — которых раньше едва ли не боготворить готова была, — быстро хватает псину за пасть и, не боясь того, что та укусит, стискивает пальцы на морде. Собака, заскулив, прижимается к грязному полу и затихает. Ланг, выглянув, обнаруживает, что один из кочевников засек её. Можно превратиться и попробовать улететь — да, естественно, можно, только вот… эти ребята явно пришли сюда не сами по себе. То, что их подослал Коготь — она не сомневается. А, значит, надо сделать всё, чтобы новостей они ему не принесли. И выход только один — остаться и перебить их всех. — …ведьма! — Ланг выходит из развалин и останавливается на тропинке, не сводя глаз с нескольких человек, находящихся ближе всех, — тех, что замерли и ждут приказа. — Без резких движений! Ты пойдешь с нами! Ланг усмехается, и в следующую секунду приходится крутануться и перехватить стрелу, пущенную в спину. — …эй, она нужна живая! — один из кочевников, не слезая с седла, втыкает шпоры в бока коня, и несется прямо на неё, вскидывая в руке веревку. — Окружить! Не дать взлететь! Ланг усмехается снова, тут же взлетает, опять выписывая мертвую петлю, когда в неё пускают ещё несколько стрел, — и приземлившись, перехватывает всадника, закинув ту самую веревку уже ему на шею, и дергая что есть сил. Тот кувырком летит вместе с лошадью в канаву, заросшую грязной осокой, похожей на черные стрелы, торчащие из такой же черной дыры. Несмотря на то, что её почти окружают, преимущество пока за ней, ведь справиться с парочкой кочевников — это не трудно, но мысль о том, что может прибыть внезапное подкрепление, уже с Когтем во главе, пугает Ланг. И она, отвлекаясь на этот страх, совершает ошибку за ошибкой — сперва позволяя троим зайти за спину, а после — и вовсе взять себя на мушку. На неё смотрят сразу с десяток стрел. Не простых — стрел с загнутыми наконечниками. Эти стрелы — изобретение Черного Когтя. Недаром он получил своё прозвище. Вонзаясь в плоть, эти стрелы так просто не отпустят, — они порвут внутренности, будто «когтями», мышцы и сухожилия — даже кости сломают, — а шрамы после таких стрел очень болезненные и долго заживают. От этих стрел не сбежать — они все с веревками. Кочевники, похоже, невероятно рады тому, что им удалось её окружить. Ланг медленно переводит взгляд с одного на другого — если выстрелит один — пойдет цепная реакция, и выстрелят все, — она уже знает это. — …без глупостей… — и тут, прихрамывая после падения, в круг собратьев подходит упавший с лошади. — Псина… Ланг тут же узнает его голос — ей большего не надо, — он может даже повязку не снимать. — …ты ведь хочешь жить, не так ли? — он смотрит на неё, а Ланг думает, стоит ли озвучивать то, что и так известно — предателями не рождаются, но иногда в человеке просто заложено это качество. Кто бы тогда, пять лет назад, мог знать, что человек, которому так доверял Бори Хан, может с легкостью перейти на сторону Когтя, которого ещё недавно также ненавидел. — Коготь обещал подумать над тем, чтобы сохранить тебе шкуру… но я бы убил на месте — Иуды не должны… — …а ты лучше за свою шкуру трясись… — перебивает Ланг и всё ещё старается не поддаться расползающемуся по всему телу страху. — Они хоть знают, что первым, кто предаст этого Когтя, будешь ты? Тетива на одном из луков натягивается сильнее. Ланг замечает это и приподнимает уголок губ, сжимая кулаки: — …может, упомянешь о своих «подвигах» на благо монгольской империи? О том, как ты предал Бори Хана? А теперь вдруг меня носом тыкаешь… — …ах ты, сука… — …я? — качает головой Ланг, продолжая следить взглядом за другими и соображать, что делать. — Не замечала, знаешь ли… — …это я тебе когда-то жизнь спас! — …ты? — она почти смеется, чуть повернувшись. — Не рассказывай хоть никому… — …стоять! — орет на неё другой, явно испугавшись. И оттого всё сильнее оттягивая эластичную леску, удерживающую и направляющую стрелу. — Я сказал — не дёргаться! Ланг отсчитывает про себя три секунды, предугадав реакцию противников. — …огонь! — она вовремя успевает увернуться, и стрела попадает в грудь стоящего сзади жужаня. Ланг остается только взлететь и, обернувшись стаей ворон, спикировать, раскидать по сторонам остальных — они все разевают рты, бросаясь наутек, и даже про луки свои забывая, принимаются орать, пока их сородич захлёбывается кровью — стрела застревает в теле, и, несмотря на броню, вырывает куски лёгкого, едва веревку натягивает уже упавший замертво горе-стрелок. — …никуда ты уже не денешься, тварь! Ланг замечает, что у неё осталась ещё одна непоражённая цель, и собирается это исправить, — однако вдруг всё меняется: уцелевший монгол закладывает два пальца в рот, и оглушительно свистит. И тут же откуда-то сверху и снизу, и сбоку — Ланг даже не успевает вертеть головой, — на неё, некстати снова превратившуюся в человека, накидывают целую кучу веревок. А чернота вдруг расползается, будто клубок змей, и отовсюду выскакивают остервенелые кочевники. Оказывается, их тут было вовсе не десять, а все сто десять… Садящееся солнце на фоне заснеженных горных вершин — бывает ли зрелище более завораживающее? И клин журавлей, летящий наискось, перечеркивая небо расплывающейся перед-черт-знает почему, но всё же слезящимися глазами, чертой, будто точно также зачеркивает сейчас и всю эту красоту. Сиань Ланг задирает голову, хоть ей страшно больно, стараясь не дать волю эмоциям. Несколько месяцев в заточении — привязанная как старая лошадь у жалкого колышка, — она уже совсем не рада, что ей позволили выжить. Она, день за днем, молча ждет, что Бори Хан сменит гнев на милость, и отпустит её с привязи. Хотя бы ненадолго. Вот только убедить его в том, что она никуда не слиняет, — пока не удаётся. — Бори Хан! Возьми с собой кого-то — от него можно всякого ожидать… — Ланг поворачивает голову, видя, как мужчина седлает коня. — Хоть меня возьми! Я тебя подводил когда-нибудь? — …не шурши нахер, Гирей! — отмахивается Бори Хан. — Он — мой брат, хоть и с придурью… — …да, вот только… придури больше, чем родства, и ты сам знаешь… — …ты как привяжешься — никаким чертом не отвязать! — раздраженно бросает Бори Хан. — Я ж свихнусь от твоей сраной болтовни! — …тогда… может… пришло время… выгулять псину? И Ланг оживляется, опять поворачивая голову. — …думаешь? — Хан выгибает бровь, тоже обращая взор на неё. — …ага — заодно ты её в деле посмотришь — не испугается и не рыпнется, значит, можно будет потихоньку приучать… без ошейника гулять… — Гирей высовывается из-за его спины и прожигает её взглядом, очень красноречивым, чтобы не мечтать о том, что однажды она перегрызет ему глотку. Или — задушит этим самым ошейником, к которому он, похоже, питает очень нежные чувства. — Так чего — отвязать её? Ланг сглатывает и отметает эту мысль, проскакивающую импульсом через всё тело, когда Гирей подходит и принимается наконец развязывать тугой узел, освобождая её. Нет, — это ещё не свобода, ведь ошейник не снят, а её уже подталкивают к Бори Хану. — …в седле нормально усидишь? Ланг только морщится — огромный черный конь фыркает и бьет копытом. Но Хан успокаивает его одним только взглядом. — …нет… — это первое, что она отвечает ему. Хотя, за это время вопросов было задано бесчисленное множество. — Только не верхом… — Ха! Не верхом! А как? Раком на горе?! — Бори Хан хмурится. — …сними с меня эту дрянь, и я покажу — как… — она изо всех сил убеждает саму себя, что это не выглядит как мольба, — прошу… сними… — …нее, псина должна быть в ошейнике. Хозяйская псина, особенно, — подскакивает тут Гирей. — Верно я говорю, Хан? — …сними… — в глазах Бори Хана мелькает нечто, похожее на жалость, которую она терпеть не может, и тогда Ланг понимает — все же её просьба была расценена как мольба. Как жалкая мольба. Ну и плевать. Главное — результат. Если он, конечно, будет. — Иногда ж нужно кнут на пряник менять, иначе дрессура не пойдет на пользу… Гирей, стиснув зубы, выполняет приказ. И едва ошейник падает на землю, издавая неприятный лязг, Ланг кидается ввысь. Бори Хан и все остальные успевают только рот открыть. — …а ты уверен, что мы… не прогадали? — Гирей, заикаясь, смотрит на Бори Хана, наблюдающего за ней, парящей над их головами. — Может, — ну его к черту — ведьмы они ж… — …нет — если она не дура — будет паинькой… — Хан вдруг вскидывает лук, свиснув ей совсем как собаке. — Смотри! Ланг понимает, чего он хочет, и сперва решает, что не будет участвовать в этом. Но вот уже стрела летит в цель — в стоящего спиной жужаня, даже не подозревающего, что он может просто сдохнуть, потому что Хану приспичило проверить её на реакцию. И приходится кинуться за ней, что есть силы разогнавшись, и затем сложить крылья и, вытянув лапы, поймать её возле самого затылка, и взмыть в воздух. А после спуститься вниз, — бросив стрелу так, чтоб она воткнулась в землю, совсем рядом с Гиреем, продолжающим стоять с отрытым ртом, — и превратиться обратно. — …занятный фокус… — Бори Хан теперь смотрит на неё совсем не так, как ещё минуту назад. — Где научилась? Ланг мотает головой, прикрыв глаза. Он должен понять, что его вопрос снова останется без ответа. И, на удивление, Бори Хан понимает — залезая в седло и пришпоривая своего коня, он лишь оборачивается и кивает ей, вроде как, зовя с собой. Гирей при этом пытается наступить на её подол, и Ланг приходится зашипеть на него, чтоб он попятился, свалился в грязь и принялся материться. Лететь за Бори Ханом, иногда задирающим голову и свистящим ей, — лететь, не зная, куда именно направляешься, — да, пусть не об этом она мечтала, но это куда лучше, чем всё время быть на привязи у охотников, которые вообще не знают, что такое свобода и личное пространство. А когда конь переходит с галопа на шаг, Ланг спускается и идет следом, рассматривая появившиеся на скалах указатели. На каждом из них красуются устрашающего вида стяги жужаньской братии — развевающиеся на ветру черные полотна с вышитыми на них головами волка — похоже, эту территорию Китай отвоевать не сумел. Трупы солдат обнаруживаются вдоль всей тропы. Наконец, вдали виднеется поселение. Ланг идет всё медленнее, хоть Бори Хан и подгоняет её. Гробовая тишина сразу дает понять — что-то тут не так. Бори Хан скачет вперед, забыв о ней, когда на самом входе, в деревянных воротах, их «встречает» ещё один труп — с отрубленной башкой в неестественной позе — посаженный, как часовой. Причем, это уже не солдат армии императоре — это такой же монгол. Ланг входит в ворота и замирает — это похоже на один из самых неприятных кошмаров — столько мертвецов сразу — и все будто ещё живые — во всяком случае, по их позам и «конструкциям» из тел, можно так подумать, — такого зрелища земля ещё не видала. — Коготь!!! — орет Хан, напугав её этим. Ланг вздрагивает, смотря на него, медленно обходящего трупы и, кажется, тоже ужасающегося от этого. — Выходи, сукин ты сын!!! — …кого там ещё принесло?! — …мразь! Да как тебя земля-то носит?!!! — продолжает надрываться Хан. — Что ты устроил?! — …кого я вижу — братец мой непутевый пожаловал! — Ланг не поднимает глаз — она боится, что просто не выдержит. — …и что это, блядь, такое?! — Бори Хан кидается к человеку, похоже, единственному живому здесь.  — …ну, прости — я говорил им, что они могут сдаться… подчиниться моей воле и остаться в живых… да — ненадолго, но хотя бы… — …ты вообще башкой думаешь?! — орет Бори Хан, подходя к довольно смазливому и щуплому на вид мужчине лет тридцати, практически подметающему шикарной косой землю — к Когтю. Ланг, признаться, рассчитывала увидеть кого покрепче и пострашнее. — Какого дьявола ты творишь?! Это же свои! — …свои, которые отказались признавать меня вожаком, — Коготь даже без меча кидается на Бори Хана, нисколько не пугаясь разницы в телосложении, — просто пыль под моими ногами!!! — …ты никого не станешь главой каганата… — покачав головой, Хан оглядывается вокруг — трупы валяются буквально всюду — мужчины, женщины, дети и старики. Все — страшно изуродованы и явно умирали в ещё более страшных муках. — Нет… — …это ещё почему?! — …да потому — у тебя, братец, есть всё, что нужно для ведения бесконечной войны, но нет главного — мозгов… мозгов, которые нужны для того, чтобы понять, когда войну стоит закончить!!! — …ты мне нотации приехал почитать? — утробно хохочет Коготь. — Ты-то тоже, как мне известно, не на троне восседаешь! И никогда не станешь! Вали обратно и вытирай свои сопли в другом месте! А хочешь — пожалуйся Нарану! Давай! Бори Хан, стискивая зубы, отворачивает голову, и Ланг видит, как едва шевелятся его губы — он пытается прийти в себя и не сорваться. Впрочем, как он вообще терпит такого вот родственничка — загадка. Хотя… нет — ответ на поверхности: с таким психом связываться — себе дороже. И, оказывается, в каждой — да, теперь она полностью уверена, — в абсолютно каждой семье не без урода. — …кстати, я слышал тебя чуть не нагнули недавно? — … о нет, братец — тебя обманули, — усмехается Бори Хан, приближаясь к его лицу, — теперь моя очередь нагибать всех… и я всего лишь подумал, что ты не захочешь пропустить такое… — …нет-нет-нет… — возражает Коготь, — ты что — решил закончить нашу с тобой войну досрочно? — …нууу, насколько мне известно, у тебя больше не осталось союзников — ты всех распугал… — Бори Хан, наклонив голову, рассматривает выражение на худом лице Когтя. — Или — поубивал… но я готов дать тебе шанс… ведь мне люди, умеющие сражаться… слышишь — сражаться, а не просто резать всех налево и направо — нужны! — …кое-кто помнит о том, что я — лучший воин во всей гребанной Монголии? — и Коготь вмиг превращается в маленького мальчика, которого похвалил старший, и едва ли не на руки к Хану запрыгивает. — А-а-а! Знаешь, куда давить! — …надо думать — ты со мной? — Бори Хан оцепляет его от себя, закатывая глаза. — А то! Братец, я ж за любой кипиш кроме голодовки! Коготь вдруг выхватывает его оружие и демонстрирует весьма недурное владение оным — Ланг сразу отмечает уверенную отточенность движений, а также элементы, выполняющиеся только профессиональными меченосцами. Для которых этот вид оружия — продолжение кисти. — …я почему-то так и думал… — кивает Бори Хан, опять осматриваясь, — что ж — будем считать, что топор войны зарыт? — …сам себя он точно не зароет! — Коготь опять усмехается, возвращая меч Хану. — Пошли — у меня тут персональные апартаменты теперь — владей не хочу! Расскажешь, что за план… — …нет — я сейчас не могу… — Хан указывает скимитаром в её сторону, и Ланг выпрямившись, поднимает глаза на заметившего теперь и её Когтя. — Дел по горло. Так что — жду у себя… приведи только себя в порядок… — …опа! — тот тут же вскидывает густые брови. — Ты это кого мне привел? — …не тебе… — Бори Хан не успевает договорить. — …ой, да ладно — не заливай… в знак примирения? — Коготь, оскаливаясь, подходит ближе. — Принимаю… только… — …держи её! Держи эту тварь!!! — …вырывается, шельма! — ...да че с ней делать-то?! Это ж ведьма! — …скоро Коготь будет здесь — разберётся! — …не дайте ей уйти! Стрелять можно, но только по ногам! Разорвать одну верёвку и тут же ощутить на себе следующую, а дальше — ещё одну, и ещё, — давненько она не была в столь опасной ситуации. Признаться, за последние несколько лет, вообще не была — и, наверное, оттого сейчас слишком запаниковала. Чертовы бесполезные сейчас клинки, летящие мимо цели, трясущиеся руки и ехидные выкрики о том, что она — никудышная ведьма, — действующие на и без того держащиеся на волоске нервы, — Ланг начинает прощаться со свободой и с жизнью заодно.