Волчье сердце

Руки на шее и сходят вниз — Вы на постели и не одеты, Ты только сильно в неё не влюбись — Она уже уйдёт на рассвете… (Lil Kate)

— Ланг, тебе нужно обработать рану… Она лишь дергает плечом и говорит, что всё в норме. Но девушка продолжает настаивать, хоть и делает это аккуратно, не так, как недавно, когда считала себя правой буквально во всем — сейчас в её глазах и в её позе уверенности совсем нет. Ланг замечает, что Мулан словно опасается к ней подойти, дотронуться лишний раз. Осадок от ночного разговора о чувствах всё ещё не покидает её, и в какой-то мере она даже рада, что никто не лезет в её личное пространство, но с другой стороны ещё больший осадок образуется уже от мысли, что Мулан начала бояться её. — …ладно, я оставлю здесь… — Мулан ставит на безножную тумбочку склянку с мазью и кладет рядом настоящий бинт. — Ты сама можешь… если будет необходимость… Ланг не поворачивается, только слегка кивает. Мулан выходит из комнаты также тихо, как и входила. И давящее чувство с горла сползает куда-то в грудную клетку. Какое-то время она сидит не шевелясь, надеясь, что станет легче, но это самый большой обман — одиночество в столь напряженных ситуациях лишь больше вгоняет в тряску. Дом сужается буквально до спичечного коробка, а темная комнатушка, и так не являющаяся просторной, теперь заставляет её сложиться в неестественную позу на кровати. Ланг не знает, сколько проходит времени, прежде чем что-то подталкивает её встать и выйти. Из маленького проема кухни слышатся приглушенные голоса. По мере того, как она приближается, разговор становится более внятным. — …что ты собираешься делать? — задает вопрос Кьюба. — …всё то же что и раньше, — отвечает Мулан, — как ей кажется, — почти безэмоционально. — Собираюсь доказывать окружающим, что они заблуждаются… и иногда нужно только нырнуть в озеро, чтобы узнать его глубину… — …ага, ответь только честно… — перебивает Кьюба, — что эта ведьма на самом деле с тобой сделала? — …да ничего она со мной не делала, как ты не понимаешь! — …нет, я всё понимаю — ты боишься… я тоже боюсь… — понижает голос паренек, — и если ты не можешь говорить — просто дай мне знак… я незаметно позову солдат… они же не просто так за ней пришли? Я прав? — Кьюба! — шикает на него возмущённая Мулан. — …а что она сделала другим? — продолжает он. — Не может быть, чтоб «ничего», как ты говоришь! — … так — я не буду с тобой об этом разговаривать… — …ведьмы никогда не пользовались особенным доверием у людей, потому что они — ведьмы! Неважно — белые или ещё какие… знаешь, мама говорит, что всякая сила дается не просто так… кому-то в наказание, кому-то… — …в награду… — заканчивает Мулан. — …нет, не в награду, а в наказание людям… — шепчет Кьюба ещё более возбужденно, — которые провинились… — …ты про что? — …да про то! Ты правда не понимаешь, почему эта ведьма к тебе приклеилась? — Кьюба! — опять рычит на него девушка. — Ты сейчас договоришься… — …ты же провинилась перед духами предков, Мулан… И на этой фразе Ланг закатывает глаза, останавливаясь в проходе. Кьюба сидит спиной, и не слышит её присутствия. Мулан медленно поднимает взгляд и замирает. — …вот, значит, как ты у нас считаешь — Мулан, оказывается, провинилась? — подает голос Ланг, пугая мальца. — Или это твоя мать так считает? — …а при чем тут моя… — …а при том, голубчик… — она делает движение в сторону стола, и Кьюба съеживается. — Ланг, пожалуйста, не надо, — просит её Мулан, понимая, что сейчас возможен эмоциональный всплеск, — он не понимает, что говорит… — …это я не понимаю, что говорю?! — вскакивает Кьюба. — …мне кажется излишним будет напоминать о том, кто здесь малолетний мальчик, смотрящий в рот своей мамке… — с усмешкой произносит Ланг, проходя в кухню и устаиваясь на месте, где ещё пару минут назад сидела девушка. — …да уж лучше смотреть в рот маме, чем ведьме! Верно, Мулан? — …ты говори, да не заговаривайся, дружок… — зловеще шепчет Ланг. — …она мне угрожает?! — выкатывает глаза Кьюба. — Мулан! — …это как посмотреть… — и Ланг наклоняется в его сторону, — не ты ли недавно озвучил, что незаметно пойдешь позвать солдат? — …прекратите сейчас же оба! — командным голосом велит Мулан. — Ланг, хватит… будь умнее — ты сама сказала ночью, что раз нам нужно какое-то время побыть на одной территории, то придется… — …мы можем сбежать сейчас — и тогда не придется! — огрызающимся тоном вещает Ланг, складывая руки на груди и испепеляя парнишку яростным взглядом. — Пока кое-кто не высунул свой длинный язык! Лицо Кьюбы заливается краской — бордовой, темной, будто переспелая вишня. Руки сжимаются в кулаки. Он с силой ударяет по косяку и, обиженно глянув на Мулан, покидает помещение. — …довольна? — спрашивает её девчонка, уперев руки в боки. — …а я что-то не так сказала? Сходи-ка присмотри за ним… — роняет, как ни в чем не бывало Ланг, откидываясь на спинку стула. — Мало ли… покорять вершины идиотизма зеленому молодняку всегда хочется больше и больше… — …ох, такое чувство, что я попала в детский сад, — вздыхает Мулан, — у меня что — трое детей теперь? За которыми надо следить? — …ты о чем? — моргает Ланг. — …а о том! — Мулан вскидывает руки. — Одна лежит без движения, едва что-то понимает… второй — рвется спасать меня, только не понимая, что я не нахожусь в опасности… а ты… просто подливаешь масла в огонь! — …не надо только про огонь, — морщится Ланг, чувствуя озноб, пробежавший по телу — видимо, это холодный воздух с улицы прошмыгнул внутрь, — и так тошно… Мулан не успевает ей ответить — их диалог прерывает событие, сопоставимое с взрывом кипящего котла, — Кьюба бегом возвращается на кухню и, активно жестикулируя, пытается что-то сказать. Мулан не может разобрать его невнятные жесты, пока не слышит голос Хуа Ли, пришедшей с завтраком для больной бабушки, — всё же доверять это дело двум подросткам, абсолютно не умеющим кашеварить, она не осмеливается. И после этого повисает пауза, превращающаяся в адски медленно тянущиеся пару минут, пока женщина заходит в комнату к лежачей, чтобы поздороваться. Прошмыгнуть мимо тетки уже нет возможности, и Ланг превращается в птицу, загоняя Кьюбу под стол. — …нет, ты рехнулась! — шепчет ей Мулан, лихорадочно оглядывая кухню. — Мама не поймет… она… она сама птиц недолюбливает — ты же знаешь… — М-мулан, пусть она… улетит куда-нибудь, а? — дрожащим голосом интересуется Кьюба. — Пожалуйста, скажи ей… — …Ланг, давай сюда! — и Мулан открывает висящий на стене шкаф с посудой. — …что?! — Кьюба высовывается из-под стола. — Нет, только не к кастрюлям… нам же есть из них потом… — …замолчи! — Мулан бесцеремонно заталкивает её внутрь и захлопывает дверку, едва не прищемив ей крыло. — Вылезай, Кьюба! И не вздумай что-нибудь… — Мулан, что у вас тут с утра происходит? — Хуа Ли семенит на кухню — Ланг видит её в щель. — Бабушка сказала, что вы орете… бегаете туда-обратно… — …нет-нет, мам… мы просто… — девушка старается говорить ровным голосом, — слегка не поняли друг друга… но это в прошлом, да, Кьюба? — …а ты чего под столом делаешь? — Хуа Ли наклоняется, и Ланг, шевельнувшись, обнаруживает, что на неё вот-вот обрушится тяжеленая чугунная сковородка. — Вылезай сейчас же! — …да мне и тут нормально… Ланг замирает, но долго сидеть в одной позе никакая птица, кроме цапли, не может — такова их анатомия. — Мулан, признавайся, ты его загнала туда? — …мам, ты чего… — …а ничего! — Хуа Ли ставит на стол дымящуюся посудину. — Что, Кьюба, понял с кем дело имеешь? Ничего — ты её не бойся, отпор давай, я разрешаю… может, хоть мозги ей вправишь… — …мам! — всплескивает руками Мулан. — …спасибо, тётя Ли… — хихикает Кьюба. — Я пытаюсь давать отпор… пытаюсь… — …так, вот каша — сперва ест бабушка, потом — остатки можете съесть вы… не раздеретесь, надеюсь? Ланг переступает с ноги на ногу, и дверца шкафа едва не открывается, скрипя. Сковородка ещё больше сползает, придавливает ей крыло, и она издает крик. — …что это? — напрягается Ли. — Вы слышали? — …апчи! — тут же громко чихает Мулан. — Что? — …будь здорова… — проговаривает Кьюба. — …спасибо… — Мулан делает шаг к шкафу, и будто невзначай прижимает отходящую дверку. — Нет, мам, мы ничего не слышали… — …это был будто… птичий крик… — …мам, ты что — какие птицы, Кьюба бы не под столом был, а на Северном полюсе уже… да? — наиграно хохочет Мулан, пытаясь выпроводить мамашу. — …у меня очень хороший слух, Мулан… — …да это же просто дверка скрипит… — …дай-ка я попробую… — …нет! — Мулан загораживает навесной шкаф собой. — Не надо… там… барабашка живет… он очень… очень не любит, когда его беспокоят… — …тьфу! — сплевывает женщина, наконец-то удаляясь. — Ох, Мулан, когда ж ты перестанешь верить в сказки-то? Вытащить крыло из-под сковородки оказывается не так просто — Ланг, завозившись, опрокидывает верхнюю полку с черпаками и вываливается из шкафа вместе с ними. Кьюба продолжает держаться за ножку стола и отодвигается в самый угол. А Мулан, разложив по трем тарелкам кашу, приседает к ней, отряхивающей перья на полу. — …ну что, барабашка… ничего себе ты бока отъел… — улыбается она, протягивая руку, а Ланг вдруг осознает, что так близко они ещё не оказывались — во всяком случае, раньше Мулан не пробовала прикоснуться к ней, не спрашивая разрешения. — Мулан, не трогай её! — вскрикивает Кьюба, и сокол, щелкнув изогнутым клювом, понимая, что реагирует-то запоздало, отскакивает в сторону. — …иногда мне хочется тебя в тот шкаф запихнуть, Кьюба! — рычит сквозь стиснутые зубы девчонка, оборачиваясь. — Твоё какое дело?! Остаток времени, отведенного для завтрака и других процедур у бабки, Ланг проводит в комнате, ходя туда-обратно и отчаянно думая, сколько ещё раз ей так фантастически может повезти, что её не заметят прямо перед носом. — …ты злишься? — Мулан появляется неожиданно, и Ланг, дернувшись, снова чувствует острую пульсацию в ране. — На Кьюбу… и на меня, за что я… — …нет… — Ланг качает головой, стараясь не сосредотачиваться на боли, — мне всё больше кажется, что ты… имеешь все основания злиться на меня… — …я злилась… — говорит Мулан тихо, — очень злилась, правда… но… — …ты не напрасно боишься… — Ланг смотрит в сторону, опасаясь, что не выдержит говорить, глядя в глаза Мулан, — я на самом деле тебя тащу в никуда… и пусть я пытаюсь прикрыться тем, что ты должна сделать этот выбор, если решилась на отношения со мной, но… я не дура и прекрасно понимаю, что… не смогу тебе ничего дать, совсем ничего… — …сможешь, — Мулан подходит к ней и пытается взглянуть в лицо, — мы сможем, Ланг… мы сможем многое дать друг другу, и ты уже дала мне кое-что очень важное — возможность узнать тебя и полюбить… — …а если у нас ничего не выйдет? — Ланг, нет… — …ну, вдруг так случится, что… мы поймем — обе сразу или по отдельности… но поймем, что сойтись поспешили? Мулан хмурится, развернув её к себе. — …нет, этого не будет… — и Ланг лишь натягивает на лицо кислую улыбку. — А даже если случится так, то… это не сейчас, а потом… — …знаешь, я обвиняю тебя или Кьюбу в страхе перед неизвестностью, но сама… боюсь не меньше, а то и больше вас обоих… — грустно улыбается Ланг, наконец найдя в себе силы посмотреть на Мулан. — Когда ты не пришла… у меня внутри всё будто оборвалось, и я так испугалась, что… — …прости, что я заставила тебя переживать на этот счет… — Мулан опускает голову, смотря на свои руки, — я сегодня всю ночь думала над тем, что тебе сказала… над тем, что ты мне ответила… и пришла к выводу, что только вместе мы сможем преодолеть эти страхи, которые сидят у нас внутри… — …я очень боюсь, что буду приносить тебе одни неприятности, — признается тогда Ланг, касаясь щеки Мулан и тут же одергивая руку, — прости, что я допустила всё это… — …что допустила? — …твои чувства… саму возможность этих чувств… — сглатывает комок в горле Ланг, зажмуриваясь и отворачиваясь, — да, вроде как, твоя бабка сказала, что… так и должно было случиться, но… я понимаю, что не должна была… — …ты хочешь сказать, что… жалеешь о том, что мы… — …не будь я ведьмой, всё было бы совсем по-другому, — Ланг заканчивает свою мысль не так как планировала, но крайне надеясь, что Мулан поняла всё именно так, как она того и хотела, — и если бы мы всё-таки встретились, то… наверное, это мне бы пришлось тебя добиваться… — …намекаешь, что у меня нет шансов? — спрашивает Мулан. — …что? — Ланг сперва не может осознать, как именно всё прозвучало. — Нет, Мулан… я не это имела в виду, я… — …ладно — пусть пока будет так… но я надеюсь, что смогу тебе доказать… — …нет, не надо ничего доказывать, умоляю, — качает головой Ланг, снова вставая лицом к девушке, — чем больше мы кому-то что-то доказываем, тем сильнее себя ломаем… поверь — это незаметно самому человеку, но со стороны — ещё как… — …давай тебя всё-таки перебинтуем как следует, а? — помявшись, Мулан сбрасывает с себя оцепенение, навеянное её словами. Ланг молча кивает, садясь на край кровати и подставляя разболевшееся плечо. Мулан снимает её наспех сделанную повязку и ужасается тому, как она смогла вытерпеть такую муку в течение целых суток. И вдруг рассказывает историю о том, как они нашли раненого в битве с Бори Ханом солдата, который полз, таща за собой кишки несколько часов, и о том, как в организованном на окраине разбитого гарнизона госпитале не смогли ему помочь — как он держался, сжимая зубы, до последнего вздоха, ни разу не сказав, что ему больно. — …ты отдохнуть не хочешь? — Мулан заправляет концы бинта, проверяя, хорошо ли легла повязка, потрогав место ранения и вызвав тем самым у неё сдавленное шипение. — Ложись, поспи… — …нет, ты лучше ложись, — говорит Ланг, накрыв на мгновение руку Мулан своей и выражая таким образом благодарность, — я присмотрю за Кьюбой… — …ага, а ещё за его бабушкой… — …где один, там и двое, — Ланг поднимает себя с постели и направляется к дверям, — если заглянет твоя мать — скажем, что барабашка вырвался… — …скажешь тоже! — отмахивается Мулан. — Ты ведь меня разбудишь, если что-то случится? — …не волнуйся — уверена, ты ничего не пропустишь… Кьюба продолжает преследовать свою тактику — ходит мимо с надутыми губами и без конца фыркает. Ланг не реагирует на его закидоны для тех пор, пока он не забирается в комнату к матери и не принимается шваркать ножичком для заточки карандашей и угольков по наждачке — звук, который она отменно слышит, уничтожает всякие нервы. — …а можно потише? — Ланг заглядывает в комнатку, скривившись. — …раздражает? — с усмешкой поднимает глаза парень. — Ничего не могу сделать — меня тоже много чего раздражает, но я молчу… — …да-да, если б ты молчал… — отвечает Ланг, удаляясь, и отмечая, что он резко перестает заниматься подобной ерундой. Пальцы с вылезшими когтями скользят по шершавой поверхности обеденного стола — туда-обратно, оставляя за собой едва заметные царапки. Ланг чувствует, что боль, доканывающая её вторые сутки, становится нестерпимой. И тут её взгляд падает на оставленную на кухне коробку с деревянной крышкой. Лекарства старухи, которые, согласно словам Кьюбы, вот уже несколько лет поддерживают состояние больной в более-менее удовлетворительном ключе. Ланг открывает коробушку, обнаруживая внутри несколько десятков пакетиков и склянок, уложенных в строгом порядке — каждый в своей нише, специально сделанной, — судя по аккуратности и организованности, мастером резьбы по дереву. Половины из этих лекарств она никогда не видела — Ланг складывает всё на место, а затем вдруг видит пакетик с надписью на латыни, которую она знает, от и до, благодаря своему путешествию в Египет. — …вы что делаете?! — врасплох застает её Кьюба. — …мне нужно обезболивающее, — говорит она, поднимая глаза, и продолжая сжимать в руке пакетик, — и я была бы очень признательна, если б… — …нет, не смейте прикасаться к бабушкиным лекарствам! — парнишка, на удивление набравшись смелости, кидается к столу и вырывает сперва коробку, а затем и пакетик. — Иначе я буду считать ведьм ещё и воровками! — …не ори — Мулан разбудишь, — бросает сквозь зубы Ланг, поднимаясь со стула. — …что вы тут делали?! Яд подсыпали? — не может угомониться Кьюба, перетряхивая коробушку и меняя некоторые препараты местами. — …конечно — мы, ведьмы, больше ничего и не умеем, верно? — с издевательской интонацией тянет Ланг. — Уверен? — …снова угрожаете? — лезет в бутылку мальчик. — Да я сейчас солдат позову и… — …ты так часто их упоминаешь, что я не могу удержаться от соблазна показать тебе всё, что умею, прямо сейчас! — свирепеет Ланг, поворачиваясь и хватая парня за воротник рубахи. — Мулаааан! — верещит он тут же, бросая коробку — несколько стеклянных баночек разлетаются на осколки, проливая едко пахнущие препараты. — На помощь! — …закрой рот! — и Ланг вынуждена отпрянуть — для её носа эти запахи слишком невыносимы. — …что вы наделали?! — Кьюба растерянно смотрит на осколки. — …ты правда идиот или прикидываешься? — едва сохраняя самообладание, интересуется Ланг. — …кто всё это будет убирать и как теперь бабушке принимать лекарства?! — …начнем с того, что всё это, — Ланг указывает на пол, — наделал ты, идиот малолетний… — …хватит меня обзывать! — Кьюба сверкает расширенными глазищами. — …ну, прости — говорю, как есть… — …ведьмам и правда есть только одно место — в Аду… — себе под нос бубнит Кьюба, зыркнув на неё исподлобья. И тут Ланг уже не знает, что именно на неё так действует — стойкий, абсолютно невыносимый запах какой-то дряни, нагнетающая боль в ране или дерзкие слова пацаненка, который за последнее время становится просто бельмом на её глазу. Ей не хочется думать, что он повторяет путь Чэнга, который довел её до того, что она была счастлива вонзить в него меч. За долю секунды Ланг обращается птицей, и когда Кьюба, снова заверещав, пытается отпрянуть, она кидается на него будто разъяренная тигрица, и успевает оцарапать. — …что у вас здесь… — на кухню прибегает взлохмаченная и сонная Мулан, — происходит?! — …убери её из моего дома! — орет Кьюба, зажимая лицо рукой — через пальцы сочится кровь. — Немедленно! — Ланг! — Мулан задирает голову, увидев её, пытающуюся усесться на раскачивающийся под потолком фонарь. — Ты чего там делаешь? Спускайся! Проигнорировав просьбу, она кое-как умещается на пыльном куске декорированного стекла. И видит сверху, как Кьюба дрожащими руками стирает кровь со щеки, как Мулан предлагает обработать ему порезы, оставленные внушительными когтями хищной птицы. Парнишка, кстати, на все вопросы о том, что именно произошло и как всё вышло, молчит, не говоря о ней ни слова — Ланг удивляется такому. В конце концов, Мулан предполагает, что Кьюба мог сам спровоцировать её, на что получает истеричную гримасу и крик, вроде: «Ну и скажи ей спасибо, своей святой ведьме!». Насилу успокоив перенервничавшего и замазав его «раны» зеленкой, Мулан убирает остатки лекарств с пола и отправляет Кьюбу к себе домой за обедом — бабка, проснувшись от крика, начинает задавать бесконечные вопросы и приходится сказать, что они просто спорят, у кого получилось бы лучше приготовить куриный бульон. — …вот, тетя Ли сказала, что ты должна справиться сама! — Кьюба, покосившись на жердь, — где обычно сушат всякие травы, а сейчас, как ни в чем не бывало, сидит сокол, — плюхает на стол свежезарубленную курицу. — Приступай! — …как легко вам всем говорить, — Мулан смотрит на тушу абсолютно растерянно, — а мне что делать? — …готовить! Ты же женщина! — …а ты — мужчина! — …вот именно! Займись, наконец, своим делом! — …да кто бы говорил! — …всё, Мулан, голова от вас болит! Кьюба и не думает помочь, демонстративно забирая коробку с лекарством и заявив, что пойдет успокаивать бабушку. Мулан досадливо ударяет кулаком по столешнице, затем поморщившись. — Ланг, может, хоть ты… Но она лишь наклоняет голову, затем перелетая на другую жердь — повыше. Твёрдо решив больше не превращаться, по крайней мере до того, как они наконец-то исчезнут из деревни, Ланг принимается чиститься, замечая краем глаза, что перья с курицы летят довольно быстро — Мулан, видимо, разозлившись, активно взялась за дело. — …как ты тогда говорила — разделать, посолить и просто кинуть в воду? — Мулан осматривает тушу, вертя её над доской. Ланг, стараясь не обращать внимания на то, что прямо у неё под носом разрезают мясо, а желудок буквально разрывает, продолжает орудовать клювом, вычищая даже крошечные мусоринки из перьев. — …хочешь? — тут Мулан, отпазгнув неплохой кусок бедра, протягивает ей его на ладони. — Ты, наверное, не была на охоте после… ранения? Ланг во все глаза смотрит на пищу, но не делает никаких попыток приблизиться. Мулан тоже ждет, явно преследуя свою цель — покормить её с рук. В конце концов, голод одолевает страх, и Ланг в один миг оказывает на столешнице. Едва Мулан делает движение к ней, как она отпрыгивает, грозно раскрывая крылья и издавая высокий крик. — …что — оставить? Ты сама возьмешь? — Мулан с долей испуга кладет мясо на стол. — Ладно — как скажешь, недотрога… Тогда Ланг, зацепив кусок, подносит его ко рту и быстро отхватывает самую большую часть, спешно проглатывая и чувствуя, что Мулан, не отрываясь, следит за каждым её движением и явно пододвигает свою руку, лежащую на доске, всё ближе. — …эй, ты не торопись так… если останется, я тебе ещё дам… — говорит тем временем Мулан, и вот её пальцы касаются макушки, — Ланг, увлеченная поеданием, не сразу понимает, что только что произошло, — а в следующую секунду сокол трясет головой и снова делает прыжок назад, едва не падая со столешницы. Попытка повторить подобное действие выливается в опрокинутую со стола доску и едва не укушенные пальцы. — …извини! — Мулан тут же одергивает руку. — Мне очень хотелось тебя потрогать… прости… И Ланг снова взлетает на жердь, оттуда смотря на неё с укором. А та, ещё повздыхав, принимается выполнять свою прямую «женскую обязанность» — резать мясо, кипятить воду, варить рис, закидывать в кастрюльку специи, вроде соли и перца, а также без конца снимать пробы. На кухню заглядывает Кьюба, и, вертясь возле печи, он не задает вопросов, не критикует, старается и внимания-то на Мулан не обращать, но его урчащий желудок и голодный взгляд говорят о том, что привередничать он не станет — слопает всё. Хотя, за его поведение, Ланг бы на месте девчонки лишила его обеда. — …нет, я сама! — Мулан не позволяет Кьюбе схватить тарелку, которую она наливает специально для больной бабки. — Будь здесь — только под ногами вошькаешься! Но парнишка не садится за стол, поглядывая на неё — Ланг же внимательным птичьим взглядом изучает его, вышагивая туда-обратно и стуча когтями по деревянной полочке с горшком, в котором совсем уже завял кактус. — …я её боюсь, — признается он, когда Мулан собирается выйти из кухни, — можно, я с тобой пойду? — …храбрее надо быть! — со смешком говорит Мулан, пихая его локтем. — Ланг тебя не тронет… правда же? Они обмениваются красноречивыми взглядами, и тогда Кьюба стоя пытается наспех поесть — ложка в его руке трясется, а уж когда Ланг поворачивает голову к нему или взмахивает крыльями, и вовсе — грозится выпасть. Правда, совсем скоро возвращается Мулан, сообщая, что бабка хорошо поела и снова уснула, а после — кладет порцию себе, садясь и с некоторым удивлением рассматривая своё первое приготовленное полностью самостоятельно блюдо. — Кьюба, успокойся… никто тебя здесь не тронет… сядь ты по-человечески… — …спасибо, я сыт, — он оставляет тарелку и, опять смотря на неё, съеживается — Ланг не сводит с него черных бусин-глаз. — …ты ж не поел толком… — обращает внимание на его аппетит Мулан. А Кьюба, повернув голову, с ехидцей замечает: — …поешь тут, когда суп жутко пересолен… что — влюбилась? Мулан, явно не ожидая от него таких едких слов, опускает глаза в свою тарелку, краснея и одновременно бледнея. А Ланг хочется схватить мальчишку за шкирку и хорошенько вытрясти, будто коврик. — …а ты завидуешь что ли?! — успевает ответить ему Мулан, хоть и держится из последних сил. Кьюба удаляется, а она отшвыривает от себя ложку и, сжимая кулаки, опускает голову, разглядывая себя в мутноватом бульоне. Когда в тарелку падает первая слеза, Ланг спускается вниз. — …паршивец мелкий, — выдавливает Мулан, не смотря на неё. Понимая, что говорить о том, что Кьюба — это просто маленький мальчик, попавший под влияние сплетницы-мамаши и до конца не осознающий, что вообще несёт и делает, — нет смысла, Ланг соображает, как можно приободрить Мулан. И идея, пришедшая ей в голову, сперва кажется полным безумием. Но слезы Мулан расходятся всё сильнее, и думать особенно уже некогда. Ланг хватает в когти полотенце, висящее на спинке стула, и приземляется на стол. — …чего? — Мулан вытирает мокрые глаза, когда она сует ей полотенце, но совсем не затем, чтобы она высморкалась в него. Мулан смотрит на неё совершенно не понимая, что именно делать. Ланг складывает крылья, подходит ближе, цепляя полотенце и, выразительно подняв одну лапу, накидывает на неё кончик ткани другой. — …хочешь, чтобы я… так сделала? — Мулан берется за полотенце и неуверенно накидывает его на руку. Стараясь не потерять зрительного контакта, Ланг, сделав выпад вперед, и убедившись, что её не боятся, вдруг вскакивает на её запястье обеими лапами, с силой впиваясь когтями в полотенце, которое и спасает Мулан от участи расцарапанного Кьюбы. Наверное, если бы та могла почувствовать, как бешено колотится её уменьшившееся сейчас в несколько раз сердце — решила бы, что начался сердечный приступ. Ланг пытается вспомнить, когда последний раз давала людям потрогать себя, не говоря о том, чтобы вот так сидеть в руках. Мулан перестает плакать за считанные секунды. Как маленький ребёнок, чье внимание переключили на что-то, вроде новой игрушки. Сперва она не решается даже дышать, таращась на неё с открытым ртом. Потом, чуть привыкнув, она пробует пошевелить рукой, но сделать это не получается — оказывается, что без подготовки такой трюк не осилить. Но Мулан додумывается подключить вторую руку — сжимая пальцы на её опушенных длинных и мощных лапах, она вдруг дергает её к себе и, придерживая сбоку, практически укладывает на согнутую в локте руку. Будто наседку на яйца. Ланг от неожиданности забывает, что надо бы вырваться и какое-то время может только вертеть головой. — …попалась! — Мулан, едва почувствовав слабину, стискивает её ещё крепче. — А ты, оказывается, тяжелая и такая пушистая… как плюшевый мишка… Сиань Ланг, не ожидавшей столь бурных проявлений радости, приходится завозиться и затрепыхать крыльями, немаленький размах которых в тесном помещении кажется просто гигантским. Девчонка едва успевает её отпустить, нагибаясь. — …ну вот — так нечестно — только села и тут же упорхнула! Только дразнишься! — обиженно смотрит на неё Мулан. — Ланг! Остаток дня они проводят на кухне вдвоем: Мулан пытается её соблазнить ещё раз посидеть у себя на руках, протягивая то аппетитные косточки от курицы с кучей несрезанных хрящей, а то и вареные кусочки вместе с разварившимся дальше некуда рисом. Ланг перепрыгивает с места на место, наблюдая, как забавно выглядит Мулан, когда пытается её поймать голыми руками. — Мулан!!! — идиллию нарушает ор Кьюбы, заставивший их обеих почти одновременно сильно вздрогнуть. — Мулан, иди сюда!!! — …что ещё случилось? — сперва девушка не придает этому значения, и нехотя поворачивает голову в сторону дверного проема. — …иди скорее — бабушке плохо! — после этих слов Мулан, как ужаленная, бросается в комнату. Ланг, решив максимально отстраниться от происходящего, жадно принимается клевать оставленные кости, — хоть они отдают специями и действительно слегка пересоленым бульоном, — ведь костный мозг — вот, что волнует её сейчас куда больше всего остального. — …её трясет всю! — судя по крикам паникующего дальше ехать некуда Кьюбы, у старухи случились судороги. — И пена изо рта! Что это — она умирает?! Мулан!!! — …сплюнь, дурак!!! — …что нам делать теперь?! — …голову ей придержи! Есть лекарство? — …не знаю я! — визжит Кьюба. — А если оно ей не поможет?! Мама мне голову снимет! — …раньше такое было? — Мулан пока ещё пытается сохранять холодную голову. — Что ты уставился?! Было или нет?! — …не знаю! — теперь тот, кто довел Мулан до слез, сам готов реветь. — Сделай что-нибудь, прошу! — …а что я могу? — …ты всё можешь, Мулан! — …смотри чтоб она не захлебнулась — я сейчас! — ожидаемо, Мулан появляется в кухонном проеме, смотря на неё так, будто всё в этом мире зависит сейчас только от её решения помочь или нет. Ланг жалеет, что не смылась отсюда, и, последний раз клюнув кость так, что та отскакивает куда-то в стену, отворачивается, собираясь взлететь на свое облюбованное место. — Ланг, пожалуйста… — голос Мулан тоже вот-вот готов сорваться. — Сделай что-нибудь… ты же можешь… что угодно… сделай, умоляю… — Мулан, её очень сильно трясет! Глаза закатываются! И дыхание сбивается! — кричит Кьюба. — Она может умереть! — Ланг, прошу тебя… Кажется, выбора ей снова не оставляют, и приходится резко взлететь, чтобы, описав круг над головой Мулан, влететь в комнату. — …на бок её переверни! — твердым голосом, в котором не то что паники, но и даже малейшего волнения не слышно, командует Ланг, не смотря на зареванного бледного Кьюбу. — Мулан, ищи любое лекарство, в составе которого есть золотой корень! — …эм… золотой корень? — до знания народных китайских медикаментов Мулан явно далеко. — Что это?! — …женьшень обыкновенный, если по-научному! Ланг убирает большую подушку из-под дергающейся седой головы и подсовывает низкий, жесткий валик. После выхватывает из рук Кьюбы деревянную ложку, которую он выцепил, после того, как опрокинулась тарелка с недоеденным супом, стоящая в изголовье кровати. Сунув кончик ложки в рот старухе, чтобы та не прокусила себе язык, Ланг помогает Мулан в поисках лекарства. К великому сожалению, находится только один полупустой пузырек с жидким экстрактом. — …ей его не выпить! — Мулан замечает, что судороги становятся всё более интенсивными. — Что делать?! — …шприцы есть? — теперь Ланг требовательно смотрит на Кьюбу, абсолютно не участвующем, как ей кажется, в ситуации. — …е-есть, только… у неё вен нет — врачеватели никогда не могут сделать нормальный укол, — заикаясь, выдавливает парень, протягивая сверток, лежащий отдельно от других медикаментов — так находится пара самодельных шприцев и ещё более тонких игл. — …то врачеватели, а то — ведьма! — Ланг берет самую тонкую иглу и просит Мулан откупорить банку с экстрактом, и набрать лекарство в шприц. Первая попытка не увенчивается успехом — игла, хоть и тонкая, но рвет ссохшуюся вену, и та распадается будто мокрая бумага. Лишь с четвертого раза удаётся нащупать прочную вену в районе острого плеча, и Ланг вынуждена прижать руку всё ещё заходящейся в судорогах бабки ногой, чтобы можно было попасть. Игла входит идеально, просвечивая под тонкой белой кожей, и остается только не дернуться самой, чтобы суметь ввести лекарство. — …тихо-тихо-тихо… — Ланг вводит остатки жидкости и осторожно выдергивает иглу, замечая, что уже через пару минут судороги становятся слабее, а взгляд старушонки — более осмысленным. — Сейчас будет легче… — …всё получилось? — Кьюба выглядывает из-за плеча Мулан. — Она не умрет? — …успокоительное есть? — Ланг дожидается кивка и затем кидает оторопевшему Кьюбе шприц. — Накапай ей в воду капель двадцать… пусть много пьет и компресс холодный можно… Когда она подходит к выходу из комнаты, утопающей во мгле подкрадывающейся ночи, Мулан и Кьюба расступаются молча, глядя на неё как сверхбожество. Остается только фыркнуть и спешно покинуть помещение, где практический в каждом углу стоят иконы, от которых становится не по себе. Ланг не сразу замечает, как трясет её руки, будто приступ отхватила она, а не восьмидесятилетняя бабка. Взгляд в её глаза напомнил ещё об одном весьма сильном страхе — о страхе старости. Вопрос о том, как именно наступит эта старость для любой ведьмы — едва ли не самый важный в жизненном цикле. — Ланг! — Что? — она оборачивается, когда её окликает Мулан. — Спасибо! — в глазах Мулан читается ещё куча слов, которые она могла бы сказать, да только Ланг одним взглядам показывает, что одного вполне хватит. — Ты… спасибо тебе, неизвестно, что бы было… — Кьюба в курсе, что ей недолго осталось? — без предисловий начинает Ланг. — Недолго? — уточняет Мулан, вроде, с надеждой на лучшее, а, вроде, и с полном безнадегой. — Сколько? — Я не могу знать, но если приступы будут повторяться… может, пара недель… — Ланг качает головой, косясь на темный проем, — во-первых, возраст, а во- вторых, мне кажется, что помимо паралича у неё есть проблемы посерьезнее… — Какие? — отрывиста вздохнув, спрашивает Мулан. — …у неё опухоль… — Кьюба выходит из комнаты с опущенной головой, — мама проговорилась… недавно… — …тогда на чудо не надейтесь, — будто приговор вынося, отрезает Ланг, — чем быстрее смиритесь — тем легче будет жить дальше… — …бабушка спрашивает иногда, что именно мы от неё скрываем, но… мама запретила говорить… и лекарю, который её наблюдал, сказала, что можно больше не приходить… лекарства, за которыми она поехала, должны помочь справиться с этим… с опухолью… только этого ещё никто на себе не проверял… Повисает неловкое молчание, во время которого Ланг, обменявшись взглядом с Мулан, уходит проверить, чисто ли на горизонте — начинать вместе с девчонкой жалеть Кьюбу, который все равно ещё не в состоянии полностью прочувствовать скорость прогрессирующего заболевания и приближающуюся горечь утраты, она не собиралась. — …так, если мы хотим уйти, то сейчас самое время, — Ланг, вернувшись с импровизированной разведки, смотрит на сидящую возле наконец-то затихнувшей старушки девушку. — Слышишь меня? — …да, я слышу… — голос у той становится на редкость тихим, сломанным, — сейчас… — …нет, Мулан, пожалуйста, ты мне обещала… — тут из-за вешалки, где висят кучи разных тряпок-пеленок, выглядывает Кьюба. — Пожалуйста, останься ещё на одну ночь… прошу… — …я не поняла… — Ланг косится на мальчишку и потом снова смотрит на Мулан, опустившую голову ниже некуда, — что-что ты ему пообещать успела? — …это… не то, что ты думаешь, честно… — мямлит девушка. — …я хочу, чтобы вы вместе с Мулан… — и тут Кьюба решается выйти из тени, — остались ещё на одну ночь… — …с чего вдруг? — выгибает брови Ланг, внутренне матерясь. — …я не знал, что такое может повториться… — бормочет Кьюба, смущаясь её пристального взгляда, — пожалуйста, не оставляйте нас с бабушкой… вы завтра ночью… уйдете… или раньше, если будет возможность… я готов даже сам стражу отвлечь… — …так, Мулан, что это началось? — Ланг, не выдержав, подходит к девчонке и тормошит её за плечо. — Ещё недавно он и на пушечный выстрел не хотел меня подпускать… а тут — просит остаться? — Ланг, пожалуйста, давай останемся ещё на одну ночь? — в глазах Мулан появляется чисто щенячье выражение, отказать которому будет равносильно удару по беззащитному существу. — …нет-нет-нет… — Ланг мотает головой, больше не смотря на неё, ухватившуюся за её запястье. — Ланг, пойми, я не могу оставить её! — громко шепчет Мулан и кивает на старуху. — А если что-то случится… как я буду себя потом чувствовать? — …о, черт… я, вроде, сказала — чуда здесь не будет… — Ланг вытягивает руку из пальцев Мулан, отходя и борясь с одолевшим её двояким ощущением, — она болеет, очень давно болеет, состояние ухудшается с каждым часом… ты можешь просидеть тут со скорбным видом хоть неделю, но я сомневаюсь, что это поможет, слышишь? — …я всё понимаю, правда… — Мулан смотрит на Кьюбу, также с опущенной головой стоящим у кровати, — но по-другому я не могу… а если ты… никак не можешь остаться, то… — …да, я, черт возьми, не могу остаться! — злясь, цедит Ланг, опять зыркая на Кьюбу, сжимающегося, но продолжающего сверлить глазами профиль Мулан. — И вы оба прекрасно знаете, почему! — …скажи, где будешь меня ждать… — договаривает Мулан. — …чего? Ждать? — со смешком спрашивает Ланг. — Опять? — Кьюба, оставь нас, — Мулан медленно поворачивает голову, изучая танцующие на стене отблески свеч, — ненадолго… Парнишка послушно выходит, прикрыв за собой двери. Ланг находит в себе силы проводить его взглядом и посмотреть на Мулан. — …эта ночь мне нужна… не из-за Кьюбы и не из-за бабушки… — начинает Мулан, теребя в руках носовой платок, — я просто… то есть — мне очень-очень хочется сходить домой… чтобы попрощаться с родителями… Ланг продолжает молчать, вдруг думая, что об этом она сама бы не догадалась, хоть без проблем может прочесть мысли другого человека. — …это не вызовет лишних подозрений? — глухо спрашивает она, потерев виски, в которых стучит кровь. — Ты уверена, что сможешь и главное — захочешь уйти после того, как окажешься дома? — …я всё решила, Ланг, — напоминает Мулан, поднимаясь и подходя к ней, — но уйти, не увидев папу и маму в последний раз, не могу… — …сейчас? — ничего другого, кроме как задавать такой идиотский вопрос, не остается. — …да, схожу сейчас… может, папа ещё не спит… — выговаривает Мулан, приближаясь к ней и осторожно оставляя на щеке поцелуй, — спасибо тебе… — …за что? — вздыхает Ланг, пытаясь задержать девушку возле себя ещё на минуту. — …за то, что ты поняла… — …да ничего я не поняла… — ещё тяжелее вздыхая, говорит Ланг, — нам ещё только предстоит научиться понимать и принимать друг друга… иди уже, а то совсем поздно будет… — …ты же побудешь тут? — с опаской спрашивает Мулан, косясь на застонавшую во сне что-то бабку. — Мало ли что… вдруг Кьюба запаникует снова, и… — …куда я денусь, — и Ланг плюхается на место сиделки. Когда Мулан выходит, а в комнату, крадучись, входит Кьюба, она отворачивается, делая вид, что ей страшно интересно посмотреть на спящую старуху. Парень останавливается рядом, неловко переминаясь с ноги на ногу, какое-то время молчит, шумно дыша, и наконец решается сказать: — …спасибо вам большое… — Ланг дергается от этих слов, будто они причиняют ей физический дискомфорт, — неизвестно, что бы мы стали делать, если б не ваши познания в медицине… а я вот никогда ещё такого не видел… и, честно говоря, очень испугался, что бабушка… ну, того — умрет… Ланг, не говоря ни слова, поднимается с ветхого стула, кивая и давая понять, что можно усесться — ибо смотреть, как парнишка топчется на месте, словно к казни приговоренный, нет сил. Кьюба сперва застывает с отчаянным вопросом в глазах, будто ему необходимо, чтобы она что-то ответила, а потом со сконфуженным видом садится и принимается поправлять край одеяла. — …можно ещё спросить? — Кьюба, прочистив горло, косится на неё. — …ну, попробуй… — …а вы… всё-таки… — он заминается, будто боясь, — черная или белая ведьма? — …а сам как ощущаешь? — она смотрит в одну точку, отвернувшись и сложив руки на груди, но так, хотя бы, чувствуя себя несколько увереннее. — …не могу точно определить, — с ноткой задумчивости и удивления говорит Кьюба, — и это странно, как мне кажется, потому что я привык к мнению, что… черные ведьмы — зло, а белые… Ланг лишь грустно усмехается, решая, сообщать ему или нет о том, что и сама не может с точной уверенностью сказать, кто она. — …мама говорит, что белых ведьм на несколько сотен, а то и тысяч, меньше, чем черных… и вообще — белые намного реже выдают себя… — заканчивает мысль Кьюба, — но ни разу ещё я не слышал про ведьм, которые бы… совмещали в себе и то, и другое… — …услышишь ещё — вся жизнь впереди… — Ланг не хочется больше заострять на этой теме внимание. — …да зачем слышать — я, вроде, увидеть успел уже… — Кьюба прожигает в ней дыры своим любопытным взглядом — Ланг слишком отчетливо чувствует его. — …расскажешь матери? — …что? — …когда она вернется — расскажешь, ведь не удержишь в себе, я права? — она резко поворачивается, и парнишка отводит глаза. — …ну… наверное, — улыбаясь, говорит Кьюба, — то есть — постараюсь, конечно, промолчать, чтобы не подставлять Мулан… — …твоя мать каким-то образом узнала о том, что я — ведьма? — …нет, я думаю, но… она была вами очень заинтересована, — Кьюба смотрит на свои руки, — она даже подходила к отцу Мулан, но тот всё отрицал… — …подходила к отцу? — напрягается Ланг. — Когда? — …после того, как вы у нас переночевали… — выдавливает смущающийся всё больше Кьюба, — мама тогда говорила, что… между вами что-то происходит — это очевидно, и что это вовсе не дружба… я думал, что она… сказки сочиняет, пока сам не увидел… — …так, стоп, — Ланг делает шаг к нему, — ты хочешь сказать, что… твоя мать подходила к отцу Мулан именно по этому поводу? — …не знаю точно… — Кьюба смотрит на неё, через раз опуская глаза, — но между вами… на самом деле… всё именно так? — …проклятье, — Ланг сжимает губы, проигнорировав его вопрос, — только этого не хватало… — …боитесь, что дядя Чжоу не отпустит Мулан? Ланг поднимает на парня тяжёлый взгляд и качает головой. — …то, что он не отпустит — не проблема, ведь она не собирается ему говорить, что собирается сбежать… а вот то, что он может знать о наших с ней отношениях — может стать катастрофой… — …ну, раз Мулан решила быть с вами, значит… она от Бога отреклась уже давно? — без особенной уверенности в голосе спрашивает Кьюба. — …о, как бы мне хотелось сломать стереотипы относительно предательства веры при вступлении в однополые отношения… — тянет Ланг, мечтательно прикрывая глаза, — грехов и без этого хватает, всегда и на всех, но нам явно крайне далеко до этого понимания… — …нам? — Кьюба таращится на неё. — …расслабься, я хотела сказать — вам, людям, — поправляется она. — Кстати, сколько уже Мулан там ходит? Не пора ли бить тревогу? — …вы собираетесь за ней идти? — …а есть другие варианты? — тревожно выглядывая из комнаты, спрашивает Ланг. — …в моем теле? — сглатывает испугавшийся Кьюба. — …ты против? — …мне кажется, что это лишнее… она придет… вот-вот… — …но я должна знать, что всё в порядке, — Ланг поворачивает голову, решительно смотря на него. — …может, я как-то в сторонке побуду — отвлеку солдат, если что, — а вы… прошмыгнете, нет? — с мольбой спрашивает Кьюба. — А то после вашего вмешательства у меня до сих пор голова как чугун… — …да, я знаю — штормит неслабо, — усмехается Ланг, — все об этом говорят, но ничего не могу поделать, и скажи спасибо, что сейчас я научилась контролировать свою силу, а то раньше все, в кого я вселялась, гибли… Кьюба замирает с ошарашенным видом. — …тогда точно я побуду в сторонке, — говорит он после паузы. Ланг, махнув рукой, осторожно показывается на крыльцо — ночной воздух приятно освежает. Деревня, похоже, спит. Света нигде нет. Солдаты и те, разбредшись по группкам и по сарайкам, отдыхают. Дом семьи Хуа стоит напротив, всего в нескольких десятках метров. Но и их нужно пройти. А лучше — пролететь. Правда, окна закрыты и попасть в дом можно лишь через двери… — …что ты здесь делаешь?! — Мулан вдруг появляется сзади, хватает её в охапку. — Нельзя, чтоб тебя увидели! Ланг! — …почему так долго? — выдыхает она, оглядев двор быстрым взглядом. — Я уж подумала, что… — …папа задержал… — когда они возвращаются домой, Ланг замечает, что глаза у Мулан на мокром месте. — …ты не вязала меч? — замечает Ланг. — …я не смогла… — выдавливает Мулан, — это бы выглядело… подозрительно… — …да уж — подозрительно, а почему он тебя задержал? — она всё ещё не может отделаться от мыслей о том, что Чжоу всё знает. — Что-то спрашивал? — …нет, ничего не спрашивал, — Мулан останавливается в коридорчике и прислоняется к стене, закрыв глаза рукой, — на удивление он… вел себя очень спокойно и… вывел меня вот на рев… я не думала, что будет так… сложно… — …простых путей не бывает, даже если это дорога к лучшей жизни, особенно к ней, как говорят, — отвечает Ланг, услышав, как за их спиной появился Кьюба, — и не пора ли нам всем спать? — …вам… всё ещё нужно обезболивающее? — и тут парнишка протягивает ей пакетик с порошком. — …мне уже легче, — врет Ланг, не поворачиваясь. — …нет, возьмите, и извините, что я… так набросился на вас днем… — Кьюба продолжат совать лекарство. — …так вот из-за чего вы повздорили? — догадывается Мулан. — Ланг попросила у тебя обезболивающее, а ты не дал? — …будем считать, что недоразумение улажено, — Ланг берет пакетик и едва заметно кивает. — …я снова на дежурстве? — Мулан обречено смотрит на круглый столик, — где она, полусидя-полулежа, караулила прошлой ночью, — стоящий возле входа. — …нет, я думаю, сегодня можно не дежурить, — говорит Кьюба, — тебе можно отдохнуть… я побуду с бабушкой и если что — здесь присмотрю… — …тогда я не иду во двор, и умоюсь из питьевой бочки, — Мулан, шмыгнув носом, удаляется на кухню. — …зачерпни мне стакан, — Ланг идет следом. — …зачем? — задает откровенно глупый вопрос Мулан. — Пить хочешь? — …хочу выпить это, — Ланг показывает порошок. — Плечо тянет, я едва могу рукой шевелить… — …ах, да… — Мулан, качнув головой и словно поразившись себе, берет с полки деревянную кружку, — прости… — …хотя… есть другой способ, — говорит тут Ланг, прощупав пакетик в пальцах и отрывая верхнюю полоску от упаковки, — намного проще и всосется быстрее… Пока Мулан наполняет кружку, она высыпает содержимое пакетика на брусок разделочной доски. Образует одну длинную полоску и ищет какую-нибудь соломинку. — …вот, держи, — протягивает ей воду Мулан. — …а покрепче ничего нет? — Ланг смотрит на девчонку, уже передумав пить. — …в смысле? — моргает Мулан. — …спиртного в этом доме, что, не держат? — …какое ещё спиртное! А как же лекарство? — …чтобы усилить эффективность некоторых лекарств, их стоит смешать с алкоголем, знала? — Ланг наконец находит торчащую в вазочке с засушенными цветами полую соломинку. — …стой, ты что собираешься… через нос…? — Мулан, явно оторопев, смотрит на зеленоватый порошок. — …да, согласна — весьма плохая идея, но… — она нагибается и, зажимая одну ноздрю, сует соломинку во вторую. — …но лекарство растворяют в воде… — …начнем с того, что это не совсем обезболивающее, и именно так его стоит принимать, — говорит тогда Ланг, — прости, что подаю дурной пример… — …минутку… — Мулан выглядывает, проверяя, нет ли поблизости любопытного Кьюбы. — Это что… наркотики?! — …а ты думала, что бабке одуванчики заваривают и подорожники прикладывают? — Ланг усмехается и снова наклоняется над столом. — …стой-стой-стой, и часто ты… употребляешь такие вот… лекарства? — с просачивающейся напряженностью спрашивает Мулан, наблюдая, как она вдыхает порошок. — …не чаще, чем среднестатистические ведьмы варят зелья, и опаивают ими доверчивых людишек… и не волнуйся — зависимостью я не страдаю, — Ланг задумывается на мгновение, — пока ещё… хотя, с такими приключениями, самое время начать… Дожидаясь, пока Мулан ополоснёт лицо, шею и руки в большой бочке, пристроенной в углу, Ланг находит в соседнем шкафу бутылку с тёмной, крепкого чайного цвета, жидкостью, и едва открыв её понимает, что это — заморский ром. Чистейший запах пряного спирта заставляет рот наполниться слюной. Пить даже дешевую брагу, которую воровали кочевники у соседних племен, она научилась давно, и от того, примесью и всякой дрянью пахнущего алкоголя, её выворачивало и потряхивало. А уж сейчас она, взвинченная и уставшая, совсем не может побороть соблазн сделать хотя бы глоток из уже открытой бутылки. — Ланг! — Мулан с силой оттаскивает её от горлышка. — Прекрати! К моменту, когда они, наконец, могут двинуться в сторону комнаты, Ланг чувствует, что боль понемногу отступает, а голова становится приятно-легкой. Проблемы уже не кажутся такими неразрешимыми — однако, она знает и то, что едва выветрится алкоголь и сойдет на нет «чудо-обезболивающее», всё вернется. Окунаясь в кромешную темноту, Ланг ждет Мулан, желающую спокойной ночи Кьюбе, и затем запирает дверь на засов. Вздыхая свободнее, она падает на кровать в одежде, раскидываясь в позе морской звезды. — Ланг, погоди — давай как нормальные люди ляжем, а? — Мулан наощупь пробирается к ней, опираясь руками по обе стороны от её головы. — …где ты здесь нашла нормальных? — усмехается Ланг. — …да уж, действительно — где, — бормочет Мулан, принимаясь стягивать её с покрывала. — Тебя раздеть? — …меня не обязательно — я и сама справлюсь, — Ланг вдруг садится, нащупывает руки и тянет Мулан к себе на колени, — а вот ты без одежды мне нравишься до умопомрачения… разденешься для меня? — …угу, раздеться для тебя… в полной темноте это не имеет смысла, и вообще — в ком-то заговорил ром напару с наркотой? — …могу я быть откровенной? — …можешь, — Мулан опирается о её плечи и без конца спрашивает, не больно ли делает, — наверное… — …так, наверное, или — могу? — допытывается Ланг. — …можешь-можешь, — кивает Мулан, — только откровенничай быстрее — я дико устала… — …поверь мне — ты ещё не устала… — улыбается Ланг, сжимая пальцы на бедрах Мулан, — тебя интересовал вопрос с наркотиками? С тех пор как мы встретились… ты — мой единственный наркотик, с которого я не могу и не хочу слезать… — …а, по-моему, это я в данный момент не могу с тебя слезть, — Мулан, поёрзав, делает вид, будто не придала значения тому, что она сказала, но Ланг интуитивно чувствует, что для девчонки крайне важно было нечто подобное. — Мы же не будем… смущать Кьюбу? Он ещё не спит… — …и мы не будем — сон для слабаков, — Ланг тянется к Мулан губами, ловит что-то неправдоподобное в ответ, на что не обращает внимания, и затем принимается раздевать её. — …ой, нет-нет-нет… — почти стонет Мулан, — ты же знаешь, как я на это реагирую… Ланг с довольной ухмылкой втягивает в рот мочку уха, скользя руками по горячей спине, медленно спускаясь, целенаправленно забираясь пальцами под резинку штанов, и ощущает, как сопротивление всё больше ослабевает. — …это так странно… пила ты, а пьяной себя чувствую я, — шепчет Мулан, — признавайся, как это работает? — …имею я право сохранить это в секрете? — игриво спрашивает Ланг, дорвавшись до желаемого — Мулан, кусая губы, приподнимается, позволяя одной её руке скользнуть меж бедер. — Ланг, погоди минуту… а мы точно… помирились? — …не припомню, чтоб мы ссорились, — она прижимается к желанному телу, проходится зубами и языком по тонкой коже шеи, заставляя девушку выгнуться и развести бедра, раскрываясь ещё больше, — стало быть — мириться нет нужды… — …а как же… — Мулан дышит рвано, и оттого часть слов глотает вместе с необходимым воздухом, — вчерашнее и всё остальное? — …ну, это были не ссоры, а так, цветочки, — Ланг продолжает ритмично массировать клитор, ставший под её пальцами мягким, влажным и крайне чувствительным, — и даже если бы мы поссорились, то… совместные ночи — это отличный способ помириться… — …но я не хочу, чтобы ты… — и Мулан берет её лицо в ладони, — во мне сомневалась… — …я тоже не хочу, чтоб ты во мне сомневалась, — серьезно произносит Ланг, резко останавливаясь и вырывая из Мулан капризный полустон, — только не оставляй меня… я не смогу без тебя, я не выкарабкаюсь… — …прошу, не думай больше о том, что я оставлю тебя, — и губы Мулан, раскрываясь, сладко скользят по подбородку, ненадолго цепляют губы, затем перемещаются к скулам, вискам останавливаются где-то на лбу, — я не оставлю, слышишь? Ланг кивает, понимая, что у них не может быть больше никаких «потом», и поверить в сказанные друг другу слова нужно сейчас, в эту самую секунду, и уже навсегда. Она утыкается в шею Мулан, максимально концентрируясь на её ощущениях, и нащупывая одной рукой её твердеющий под прикосновениями сосок, а двумя пальцами второй — входит в раскаленное лоно. Комбинация двух этих движений подталкивает Мулан застонать намного громче. — …тш-ш-ш… — Ланг ласкает губами её горло, шепча, что так они вполне могут «засмущать неспящего Кьюбу». Мулан напрягает ноги, задерживая её пальцы, перед тем, как она двинет ими туда-обратно, жарко набрасываясь на податливые губы, с которых всё чаще слетают стоны, переходящие в невнятное мычание. — …знаешь, — говорит между поцелуями Ланг, — иногда мне хочется владеть магией остановки времени… я бы остановила этот момент… или любой другой, когда ты выглядишь также обалденно, как сейчас… и осталась там навсегда… с тобой… Сильнее толкнувшись в самую глубину, Ланг задирает голову, чтобы успеть запечатлеть момент наступления оргазма Мулан ещё и глазами. Та напрягается всем телом, почти до боли впивается пальцами в её плечи и, распахнув рот в немом крике, кончает, до вспыхивающих искр под кожей, сжимая её внутри, а после — расслабляется. В эти несколько десятков секунд Ланг больше всего на свете хочется подарить ей свои крылья, чтобы она узнала, каково это — не только падать на жесткую землю, складываясь под напором жизненных проблем, а ещё и каково это — летать, забыв обо всем, что остаётся далеко внизу.

*****

Первые проблески рассветной пелены встают за крохотным окошком, и Мулан потирает уставшие глаза — за ночь она так и не смогла заснуть. Большую часть ночи, правда, Ланг не давала ей этого сделать, а после — уже расхотелось. Мулан приподнимается на локте и, вероятнее всего, с самой глупой улыбкой смотрит на спящую. По правде говоря, не было ещё ни одного раза, когда она бы могла так внимательно рассмотреть женщину — медленно касаясь взглядом всего её тела, — даже малейшие участки, будь то невероятно сексуальные родинки на лице или — ужасающие шрамы на спине. На самом деле Ланг фантастически красива. И хоть она это всячески отрицает или отшучивается, но Мулан знает — эта красота не человеческая, а именно та, противостоять которой не выйдет ни у кого, потому что эта красота колдовская, — простым смертным такая не дается. И Мулан вдруг задумывается над тем, анализируют ли люди, влюбленные люди, почему и за что, собственно, им нравится тот или иной человек? Можно ли вообще об этом думать и приходить к каким-либо логичным выводам? Можно ли любовь и отношения вообще подогнать под какие-то рамки? Вывести формулу и даже — составить уравнение с однозначным ответом? Или всё происходит само собой, и предначертанные друг другу, обязательно встретятся и будут жить душа в душу до самой смерти? Она протягивает руку и едва касается черного шелка волос, — которые сейчас кажутся неким тончайшим одеялом, любовно и бережно укрывающим хозяйку от посторонних, — осторожно убирая их со спины, и сжимает губы при виде грубых, кое-как зарубцевавшихся, шрамов. Спина Ланг — это тоже, своего рода, «история», которую она рассказывает исключительно обрывками, если что-то спрашивают. Особенно выделяющимся выглядит шрам от стрелы Когтя, — Мулан ещё с того раза, как у Ланг прихватило спину, подметила, что этот след оставлен тем, кто явно, очень и очень сильно, хотел удержать ведьму возле себя, — глубокие, рваные края свидетельствуют о том, что стрела была не простой, а с крюком, вырывая который, стрелявший, очевидно, наслаждался тем, какие мучения испытывает жертва. Мулан до вздувшихся вен сжимает кулаки, чувствуя, какая злость в ней просыпается каждый раз, когда она думает над тем, сколько Ланг причинили боли чертовы люди — в особенности, этот чертов Коготь, которого давно стоило разорвать на части. И загадкой по-прежнему оставался вопрос: почему же Ланг этого не сделала? Что ей мешало? Страх перед ним? Неужели она бы не справилась? Или это было что-то совершенно другое? Стараясь отвлечься от тяжелых, ревностных мыслей, Мулан переводит взгляд на лицо Ланг, в очередной раз восхищаясь её красотой — манящей и гипнотизирующей. Она пододвигается вплотную и проводит по линии скулы, идет по щеке до подбородка, возвращается обратно, вырисовывая на коже узоры, слегка касается крыльев носа, обводит указательным пальцем его кончик, напоминающий клюв — с едва уловимым изгибом вниз. И переключается на губы — во сне чуть приоткрытые, с потрясающими линиями контура — Мулан до наполняющегося слюной рта помнит, как в первые дни их более близкого знакомства, она не могла оторваться от этих губ, — в прямом и переносном смысле. Взгляд падает на руку, обнимающую маленькую подушку, — и Мулан не может удержаться от того, чтобы не коснуться кисти, — длинные пальцы с аккуратной формой ногтей, узкая ладонь с довольно мягкой кожей, почти не испорченной мозолями. Воспоминания о том, что эти пальцы вытворяют с её телом, отзываются тянущим ощущением в паху, и Мулан, зажмурившись, утыкается лицом в простынь — за ночь у неё было несколько хороших разрядок, а теперь вдруг кажется, будто ни одной. Сердце начинает биться в два раза быстрее, стараясь обогнать дыхание — Мулан пытается не концентрироваться на возбуждении, но руки, будто сами по себе, уже тянутся к горячему телу Ланг, и в следующее мгновение она припадает губами к её плечу, а после — набрасывается, практически пуская слюни, и спускается поцелуями по спине до талии. Расположившись в сидячем положении на ногах Ланг, Мулан проводит пальцами — уже с нажимом, намеренно оставляя следы, — по бедрам. Бедрам, которые выглядят идеально, не смотря на солидный возраст их обладательницы. А после чувствует, как напрягается тело под ней — Ланг выгибается, спрятав лицо, — она явно не собиралась сейчас просыпаться. — …прости… я не смогла удержаться… Шепот прямо на ухо заставляет Ланг что-то недовольно буркнуть и, схватившись за подушку, вскинуть руку и огреть её ею. Мулан сперва собирается возмутиться, но тут в голову приходит слишком обжигающая мысль, чтобы можно было её проигнорировать. Она сползает чуть вниз, берет подушку и подсовывает её под Ланг — всё ещё сонно стремящуюся повернуться на бок. — …ты чего там задумала, неугомонная? — звучит вопрос, от которого Мулан блаженно закатывает глаза, — бархатный голос Ланг будит в ней что-то, что плохо поддается описаниям, что-то дикое, страстное, и наполняющее до краев самым настоящим живым огнем, — кладет ладони на аппетитно подставленные ягодицы. — …кто-то ведь говорил, что сон для слабаков, — она с наслаждением тискает в пальцах упругие полушария и заводится всё больше, — так что — расслабься и получай удовольствие… Через какое-то время они лежат в обнимку, вспотевшие и счастливые. И Мулан, как ребенку, хочется получить подтверждение своего состояния ещё и в словах. — Ланг? — она слушает успокаивающееся дыхание, лежа на её груди. — …да, Солнце…? — и макушкой чувствует улыбку. — …у нас же всё будет хорошо? — …будет, — сглотнув, говорит Ланг. — Наверное… — …почему это «наверное»? — приподнимает голову Мулан. — Ланг, ты… — …хорошо — если я скажу будет, а на деле окажется не так… как я себя потом буду чувствовать? — …ох, ты всегда так пессимистично будешь настроена…? — …вот когда настанут оптимистичные времена, тогда я буду настроена не так пессимистично… Мулан улыбается и качает головой, и тут видит на тумбочке амулет. — …угу, а если я кое-что сделаю, ты поверишь, что оптимистичные времена не за горами? — …и что ты сделаешь? Мулан тянется к амулету и затем надевает его на Ланг. — …это… ты… зачем? — …хочу, чтоб он побыл у тебя… — Мулан проводит пальцами по шнурку, задевая кожу, — это в знак того, что я тебе полностью доверяю… — …нет-нет, Мулан, слушай… — и она видит, как меняется выражение лица Ланг с искренне-непонимающего на напряженное, а затем — на болезненное. — Ты должна беречь этот амулет и… — …а я берегу, — Мулан с мягкой улыбкой приближается к Ланг, — мне правда будет спокойнее, если он побудет у тебя… я такая растяпа, знаешь… вдруг пока мы сбегаем, я его потеряю? — …да, я знаю, что кто-то так нарывается на комплимент… Их губы встречаются, а Ланг довольно быстро оказывается сверху, и никакого другого комплимента Мулан больше не ждет. Лучшими комплиментами являются горячие, будоражащие тело и фантазию, поцелуи, спускающиеся от шеи к животу. Но в момент, когда в тишину комнатки срывается первый стон, в дверь стучат. — Мулан! — они обе подскакивают, слыша голос Чжоу. — Ты там? Открывай! — …п-папа? — она, едва не хватаясь за сердце, не может поверить в то, что он притащился сюда в такую рань без всякого предупреждения. — Что-то случилось? — …открывай, я сказал!!! — …пап, где пожар… — Мулан вскакивает и принимается натягивать одежду. — Я сейчас… — …что происходит, дядя Чжоу, кто эти… — теперь голос Кьюбы. — …не лезь, нахер, пацан! — Мулан!!! Открывай! — …ломайте чертову дверь!!! — звучит довольно угрожающе, и Ланг тоже подрывается, схватив её в охапку и оттащив к кровати, когда двери под напором чьих-то ударов, слетают с петель. Двое солдат и Чжоу, отпихивающий их, в следующее мгновение оказываются внутри. Мулан взвизгивает и старается прикрыться. Ланг же стоит, не шевелясь, водя внимательным взглядом по ворвавшимся. -…как же ты могла, Мулан?! — Чжоу стискивает трость и указывает ею на Ланг. — Ты мне обещала, что не станешь встречаться с этой… — …пап, я всё объясню… — Мулан трясущимися руками натягивает рубаху. — Только пусть они уйдут… Солдаты, приготовив пики, смотрят на Ланг. — …а вот они уйдут с ней… — говорит Чжоу, отворачиваясь. — Живо одевайтесь и на выход, обе! — …нет, папа! — Мулан кидается к отцу, но напарывается на солдат. — …стыдобище какое! — Чжоу качает седой головой. — Ты о нас с матерью подумала?! Прежде чем ноги раздвигать под ведьмой, прости господи!!! Они на какое-то время выходят из комнаты, Мулан пытается объяснить, то, что чувствует, но отец не желает слушать. И вдруг раздается грохот, граничащий с обвалом на горной вершине. Слышен крик — надрывный, пугливый. — …что за…?! — Чжоу первым вбегает в комнату, Мулан следом — половина оконного проема выворочена с корнем — солдат и след простыл — только пики валяются. В образовавшейся дыре ничего не видно — стоит пыль. — Мулан, живо за мной! — …нет! Ланг! — она бросается прямо в отверстие, оказываясь во дворе, наполненном солдатней. — Мулан!!! — орет Чжоу, высовываясь в дыру. — …не отпускай меня! — она, подбегая, стискивает руку Ланг, закрывая её собой. — Не отпускай! Солдаты уже успевают их окружить. Другие жители, несмотря на предупреждение не высовываться, тоже выскакивают во двор, начинают креститься и читать какие-то никому не нужные молитвы. — Именем Его Величества — сдавайся, ведьма! — в который раз звучат одни и те же слова, а Мулан гневно раздувает ноздри, смотря на одинаковые лица вояк, мелькающие перед ней будто в адовой карусели. — Сейчас же! — …любой покрыватель ведьмы, становится преступником! — орет тут кто-то из солдат, указывая мечом на неё, и Мулан с яростным фырканьем дёргается на него, забывая, что она абсолютно безоружна, но Ланг не позволяет этого сделать, и теперь они меняются местами. — Приговор такому — смерть! — …нет — любой, кто посмеет тронуть мою дочь — покойник! — Мулан, выглянув из-за спины Ланг, видит лишь округлившиеся глаза солдата, повернувшегося и тут же схватившего мощный удар по челюсти. Другие замирают с открытыми ртами и в нерешительности выставляют оружие вперед, а её отец, будто так и должно быть, хромает в центр круга со двинутыми на переносице бровями. — Здесь, в глухой деревне, тоже есть свои законы, сынки! И здесь тоже люди живут! Уважайте их! Солдаты тревожно перешептываются и некоторые опускают оружие, оглядев мужчину, и явно узнавая в нем героя прошлой войны. Во всяком случае, слухи летают по свету также, как семена — неизвестно, где и как они прорастут, но то, что многие поняли, кто именно перед ними, говорило о многом. — …вы — Хуа Чжоу? — вдруг откуда-то сзади выходит рослый и уже не выглядящий сопляком сержант. Напротив — это подготовленный воин в фамильных доспехах. Молодняк при виде его вытягивается по струнке и стоит так до тех пор, пока он небрежным кивком не подает им команду «вольно». Мулан вытягивает шею, рассматривая его с открытым ртом. — Старший сержант императорской гвардии… Мулан, шагнув чуть вперед, видит, как сержант подходит к её отцу, слишком по-свойски берет того за локоть и что-то говорит — из-за свистящего ветра, отчаянно треплющего многочисленные армейские флаги, установленные в наспех сколоченных флагштоках, — а она не может разобрать, о чем именно идет речь. А Ланг выдергивает пальцы из её руки. Но Мулан кожей чувствует её напряжение — ещё бы, ведь солдаты не сводят с них глаз, и вот-вот готовы снова поднять мечи. — Мулан! — раздается крик отца, и она резко поворачивает голову — он, выйдя из окружения, по-прежнему, сурово смотря исподлобья, ждет её. — Иди сюда! — …всё — дело дрянь, — произносит тут Ланг, тоже делая шаг в сторону и успевая слегка наклониться к её уху, — я не хочу нападать, но меня вынуждают… — …нет, не надо… — Мулан пытается схватить её за руку, но тут же одёргивает пальцы, порезавшись обо что-то — как она успевает заметить — это клинок, который Ланг, оказывается, давненько держит наготове. — Прошу тебя, не надо… мы сейчас вместе пойдем к отцу… он что-нибудь придумает… — …опомнись — меня точно не выпустят отсюда… — едва размыкая губы, отвечает Ланг, продолжая держаться в полной готовности. — Мулан! — крик звучит ещё более грозно. — Оставь её и иди сюда, немедленно!!! — …нет! — Мулан тоже решается кричать. — Сначала ты должен обещать мне, что Ланг не пострадает! Брови Чжоу на мгновение взмывают вверх — Мулан теперь видит его побледневшее лицо, оказавшееся в рассветном тумане неожиданно четким и страшным. — Мулан, я сказал — живо иди сюда! — мужчина с силой стукает концом трости по мощенному булыжником участку площадки. — Оставь ведьму людям, которые за ней пришли! — …никуда я не пойду! — сжимая губы в линию, отвечает Мулан, не трогаясь даже на дюйм. — …не стоит всё усложнять, девочка, — теперь в разговор вклинивается сержант, однако же, по какой-то причине пока не проявляющий агрессии, лишь скользя по Ланг почти пренебрежительным взглядом. — Послушай своего мудрого отца — уходи, пока у тебя есть эта возможность… будешь стоять на своем — разделишь незавидную участь этой… преступницы! — …папа, пожалуйста! — …не заставляй меня силой тащить тебя, Мулан! — теряя терпение, орет Чжоу, приближаясь к расступившимся на миг солдатам. — …скажи им, чтобы они оставили нас в покое! Папа! — она всё ещё стоит на месте, чувствуя спиной спину Ланг, продолжающей наблюдать за происходящим, но не решающейся убегать или нападать. — Прошу тебя, папа… — …ты смеешь о чем-то просить?! Ты считаешь, что недостаточно опозорила меня?! Искаженное от злости лицо Чжоу — последнее, что успевает запомнить Мулан перед тем, как грубая, сильная рука сержанта, подошедшего слишком близко, хватая за шиворот, вдруг отшвыривает её. Почти что к ногам отца — слишком неожиданно, чтобы она могла успеть сгруппироваться. А дальше она слышит крик «Давай!» — и солдаты, лязгая мечами, кидаются на Ланг, которая успевает взлететь, кинувшись ввысь, но тут в неё попадает стрела, пущенная откуда-то с крыши. — …нееет! Ланг! — Мулан дергается, пытаясь быстро вскочить, но отец, яростно ругаясь, удерживает её, с силой таща в обратную сторону — она, отчаянно сопротивляясь, падает на колени, расшибая те об булыжники, и видит, как пронзенный сокол стремительно летит вниз, за ворота. — …взять эту тварь! — командует сержант, и одна группа солдат с дикими криками бросается за добычей, а другая — послушно замирает, ожидая его указаний. — Вы — обыскать дома, всю деревню перевернуть вверх дном, достать амулет! Мулан, глотая слезы, смотрит на сержанта, который расплывается в гнусной усмешке. Хуа Чжоу медленно оборачивается и едва успевает отреагировать на удар, обрушенный на него. Тогда Мулан приходится молниеносно подняться и броситься на сержанта, но тот оказывается сильнее — он отправляет её на землю и, размахивая мечом, наступает на Чжоу. — …сопротивление бесполезно! Где амулет, старик?! — сержант ставит подножку, и Чжоу, не в состоянии быстро уворачиваться, падает на спину. — Говори, или хуже будет! Император всю твою семейку в могилу сведет! — …убери от моего отца свои лапы! Мулан снова бросается на него прыжком, на этот раз точно попадая ногой в грудь и затем — повторяет удар, но уже с разворотом, и сержанта это выводит из равновесия — он слишком неповоротлив в своих доспехах. Солдаты, бегающие по деревне и только пугающие жителей, кажется, не видят, что командиру срочно нужна помощь, но это и хорошо — Мулан разбивает ему морду ещё парой хороших пинков и отбирает меч. — …положи его, детка… — хрипит сержант, опускаясь на колено и приподнимая руки над головой, давая понять, что сдается, — а то ведь… натворишь дел — век не расхлебать… — …не дергайся! — Мулан выставляет меч вперед, смотря, как еле-еле поднимается на ноги отец. — Тебя послал император?! — …да, меня послал император… — …на помощь другим?! — …каким ещё «другим»? — не понимает сержант, стирая кровь с подбородка. — …те, что напали на нас… — …кроме меня пока ещё никто не нападал… Мулан на мгновение едва не роняет меч — пальцы становятся ватными. Неужели, этот идиот болтает о том, что в заброшенной деревне Ланг убила вовсе не солдат императора, а… кого?! — Мулан! — и тут Чжоу ударяет тростью по лезвию, качая головой. — Брось оружие и марш домой! — …папа! — она не может поверить в тот, что слышит. — Он хотел тебя убить!!! — …и с ним я разберусь сам! — тон мужчины не допускает возражений, он ловко выхватывает у неё меч. Мулан оглядывается назад, но Чжоу, будто опознав, что она собирается бежать на помощь Ланг, преграждает путь и толкает её к дому. Мулан едва заволакивает ноги на ветхие ступеньки и тут слышит не то стон, не то — ещё какой-то подозрительный звук. Она пригибается и, открыв двери, видит, что её мать связана и сидит на полу с кляпом во рту, а возле расхаживают двое солдат, глумливо играясь с мечами. Решить, что теперь делать — самая настоящая проблема — до её меча, оставленного в комнате родителей, слишком далеко, и не факт, что удастся проскочить незамеченной, но и без всего бросаться на вооруженных вояк рискованно. — …эй, какого… — Мулан вскидывает голову, и едва успевает, перекувыркнувшись, уйти от удара. Её замечает один из солдат, и велит второму сторожить Хуа Ли, а сам решает разобраться. Теперь скрытность не имеет значения, и Мулан, буквально залетев в комнату, хватает свой меч. Поджидая солдата, спрятавшись за косяком, она не может думать ни о чем, кроме того, как именно всё это случилось. Безотказный прием, к счастью, не подводит — эффект неожиданности — лучший эффект на свете. Ещё несколько выпадов, и бравый паренек уносит ноги, вереща что-то второму. — …мама! — Мулан даже не приходится нападать на солдат — они позорно убегают, только увидев, как она обращается с оружием. — Мам, ты как?! Тише, я сейчас… Развязав веревки и кое-как приведя обомлевшую мать в чувство, Мулан выглядывает из окошка — на заднем дворе никого не видно. Зато на основном, похоже, разворачивается настоящее сражение — Мулан кидается на выручку отцу, и застывает, как копанная, когда видит, что сержант валяется на земле, а из-под него вытекает кровь. Чжоу, держась за грудь, тоже полулежит на выступающем камне. — …папа!!! — Мулан подбегает и принимается его трясти. — …всё нормально, Мулан, — она подпрыгивает, когда слышит незнакомый голос, а, обернувшись, видит своего так называемого «крестного», — я успел вовремя… Солдат резко как ветром сдувает — рассвет поднимается над деревней, выглядящей теперь неопрятно — всюду разбросаны вещи, выкинутые из квартир, все двери домов нараспашку, а жители, трясясь от страха, сидят в углах. — …как вы… — Мулан всматривается в его глаза — которые он старательно отводит, — здесь оказались? — …я ехал домой, вдруг вижу… солдатня собирается… слышал краем уха ведь про ведьму и про прочее… решил, что вернусь… вот — не прогадал! — с этими словами он поднимает Чжоу. — Что ты так на меня смотришь? — Мулан, побойся Бога! — хрипит Чжоу, но она и не думает опускать меч, направленный в грудь крестному. — Он спас нас! Слышишь меня?! — …откуда он знал, что вернуться нужно именно сейчас и почему вдруг решил нас спасти?! — она замечает за его спиной лук, и мгновенно всё встает на места. Мужик тут же отталкивает от себя Чжоу и выхватывает меч, отобранный у сержанта. — …меня предупреждали, что с тобой может быть немало хлопот, девчонка… но я люблю трудности! — начинается схватка, и Мулан проклинает себя за то, что не поверила Ланг, которая раскусила его тут же — едва увидев. — …я же доверился тебе! — орет Чжоу, потрясенный тем, что видит. — …у меня поменялись приоритеты, знаешь ли! — лихо отбиваясь от её ударов, отвечает крестный. Мулан бьет снова, но мечи лишь лязгают друг о друга, не причиняя вреда. — Ты, Хуа Чжоу, весь такой из себя герой… сидишь тут уже десять лет и в ус не дуешь, а я потерял после той битвы всё! И семью тоже! Мне недавно предложили неплохую сделку — я согласился! — …оставь мою дочь в покое — давай разберемся, как мужики! — Чжоу пытается отвлечь его. — …нет уж — у твоей дочери запала побольше будет! — слышен утробный смех. — К тому же — я слышал, что ты ей амулетик-то отдал? Вот теперь пусть отдаст его мне — и проблем не будет! Я не собираюсь никого из вас трогать — плюну с высокой секвойи и уйду! — …дуля с маслом тебе, а не амулетик, мразь! — Чжоу, будто копье, метает трость и не промахивается — пока мужик тратит время на то, чтобы попытаться переломить заехавшую ему в нос «палку», Мулан успевает сделать хороший бросок и обезоружить противника. — …я дважды спасал тебя, старый ты идиот!!! — удачно попавшая под руку веревка опутывает его тело, прочно стягивая руки и ноги. Затем Мулан подкидывает носком сапога отцовскую трость, а тот заправски ловит её, прокрутив на пальцах и победно ставя на заломанного врага. — Что — убьете меня теперь?! — …это ты стрелял в Ланг! — Мулан тычет в него мечом, и тот притихает, боясь дышать. — Скотина! — …а эта ведьма моих всех ребят положила!!! — …твоих?! — Мулан открывает рот, как рыба. — …да, я их нанял специально для того, чтобы поймать ведьму и привести её к кое-кому, кто очень хочет её видеть!!! А тут — настоящие императорские войска нарисовались — всю малину обломали! Вот я и пульнул в неё — раненая далеко не уйдет… а он скоро будет здесь!!! Вот тогда умоетесь, суки! Кровью умоетесь!!! — …никому ведь веры нет, а! — переводит дух Чжоу. — …он говорит о Когте? — Мулан трогает отца за рукав, а тот выдергивает руку и смотрит на неё ошалело. — Пап! О Когте, да?! — …не знаю я, о ком он тут брешет! А вот ты! — Мулан вынуждена сделать шаг назад — отец наступает уже на неё, грозя тростью. — Забирайся домой, и чтобы я писка не слышал! До свадьбы ты из комнаты не выйдешь!!! — …что?! — не может поверить Мулан. — Папа! Ты меня не слышишь совсем! — …и не собираюсь! Амулет! — требовательно произносит Чжоу, протянув ладонь. — Живо! Мулан спешно шарит руками по своей шее, в надежде отыскать шнурок, на котором висел амулет, но… его там нет. На долю секунды ей кажется, что воздух просто испарился. Паника едва не накрывает её с головой. — …пап, я… — выговаривать слова становится непосильной ношей. — Папа, ты только не волнуйся… — …где амулет?! — истерично вопит Чжоу, хватая её за плечи. — Мулан! Где он?! Потеряла?! — …нет, не потеряла… он… — она сглатывает, прежде чем произнести остаток фразы, — кажется, остался у Ланг… — …значит, Когтю повезет вдвойне… двух зайцев один махом! — вставляет свою реплику связанный. Чжоу резко оборачивается и наотмашь бьет его по морде — тот мигом теряет сознание… Осеннее солнце стоит в зените, проливая тусклый свет в распахнутое окно. В доме стоит гробовая тишина, нарушаемая только всхлипывающей Мулан. Хуа Чжоу и Хуа Ли сидят с белыми, как простыни, лицами по обе стороны, будто стражники, от неё — рыдающей вот уже который час и просящей только одного — позволить найти ведьму, пока не стало слишком поздно. — …мы долго терпели твои выходки, Мулан, — говорит наконец отмерший от ступора Чжоу, — а то, как ты с нами поступила… это уже за гранью… Мулан уже не пытается что-то отвечать — горло нестерпимо ноет и жжет, — столько слез ей проливать ещё не приходилось. — …ты обманывала нас с матерью, ты хотела тайком сбежать… и с кем — с ведьмой!!! — он вскакивает и принимается нахрамывать вокруг стола. — Ты же предала меня, отдав ей амулет! Ты опозорила нашу семью! Всех предков! — …о-о-о, права была сваха, когда сказала, что мы её упустили уже навсегда… — причитает тут и Ли. — …да замолкни! Ты ещё! — злится Чжоу, маша руками. — Бабы! Век бы вас не видать! Кстати, Мулан — тебе монастырь предлагали! Говорят, очень исправляет! Даже самых безнадежных! Не хочешь посетить?! — …окстись-ка — она всех и там с ума сведет! — встает Ли, и Мулан не в силах удерживаться в нормальном положении, ложится на кухонную скамью. — Никакого монастыря! Замуж побежит у меня как миленькая! — …так, вот моё отцовское слово, — Чжоу с кривой усмешкой смотрит на жену, — ты давно хотела, чтобы я его сказал? Так вот — говорю: Мулан под замок! Сейчас же! Мало ей было простого домашнего ареста? Будет камера строго режима! Пайка и нужник по расписанию, что называется! К Дьяволу! — …да что уже тот замок, — убито вздыхает женщина, — полдеревни уже знает, что она с этой тварью ведьминской спуталась… Да нам теперь самим из дома не выйти будет!!! Понимаешь ты или нет?!!! — …мне плевать — поговорят и забудут! — фыркает Чжоу, ища трость. — Значит так, запирай её и немедленно собирай вещи! Я возьму ребят покрепче и на поиски ведьмы, как только вернусь — уезжаем! Поняла меня?! — …старый, спятил — уезжаем?! — Ли кидается к нему и бьет руками в грудь. — Куда?! В чисто поле? У нас же ничего и никого нет! И дома не будет?! — …не знаешь обстановки — не суйся! — отмахивает Чжоу. — Я всё сказал! — …папа…? — едва в состоянии говорить, приподнимается Мулан. — Папочка, умоляю… не трогай Ланг… она не опасна… ей нужна помощь, пап… умоляю… — …волк облезлый тебе теперь папочка! — Чжоу, трясясь, но не оборачиваясь, замирает на пороге. — Да я же на тебя не дышал, молился, как на икону, и чем ты отплатила?! — …папа, я умоляю, не трогай её! — она находит в себе силы вскочить и кидается к отцу. — Накажи меня, но не трогай Ланг! — …видеть тошно — убирайся в комнату! — Чжоу дергает ногой, которую удерживает Мулан, и выходит. — Будет мне тут за ведьму заступаться… — …папа, я люблю её! Люблю, ты слышишь?! — орет ему в след Мулан, а Ли, замирает с выкатившимся из орбит глазами. — …ты чего несешь-то, дура, — в следующую секунду Мулан ощущает крепкие тиски рук матери на своих плечах, — совсем уже крыша течет?! Мулан, как никогда, четко ощущает насколько же искусственным может быть беспокойство некоторых людей. Даже если они считаются тебе близкими, то ведут себя словно посторонние. И как порой те самые «чужие» могут стать самими родными за считанные дни. — …отпусти меня, — говорит она, вытирая слезы, — отпусти по-хорошему, я всё равно убегу… — …куда ты убежишь? — усмехается Ли, дёргая её на себя. — Кому ты нужна-то, дефективная, кроме родной матери, а?! — …я нужна любимому человеку… — …любимому… кому? — продолжает издеваться Ли, всё сильнее стискивая пальцы на её руках. — Ведьмы, дорогая моя, не люди… — …нелюдь — это ты! — выплевывает в лицо матери Мулан, вырываясь из хватки. — …ах ты, мразь неблагодарная! — взрывается женщина, отвешивая крепкую пощечину — Мулан впечатывается в косяк, не удержавшись на ногах. — Да была б моя воля — я б тебя пуповиной задушила! С самого ж начала увидела, что… ты не от мира сего! — …да уж, — Мулан трет щеку, горящую настоящим огнем, — жаль, что тебя никто не придушил — у всех проблем меньше было бы… — …вот вернется отец — я скажу, чтоб он тебя не в комнате держал, а всей деревне показал… — краснота на щеках и огромные пятна на шее Ли не сходят, а лишь больше багровеют, — какая ты у нас своенравная выросла… любишь, говоришь — да кого ж, доченька? Эту суку старую, которой кобелей мало оказалось?! Люби и дальше — вот привяжут на недельку к столбу позорному — обреют наголо и высекут пару раз — посмотрим, как ты её любить-то будешь! Сильно ли! — …не тебе об этом рассуждать — ты же не любила и уже никогда не полюбишь! — Мулан снова чувствует закипающие в воспаленных глазах слезы. На секунду во взгляде Хуа Ли промелькивает что-то человеческое, живое, сжимающееся от этих резких слов и проявляющееся в настоящих чувствах, но она быстро мотает головой, сжимает кулаки и надвигается на Мулан, словно стена, собирающаяся расплющить. Схватив дочь за руку, женщина волочет её к комнате и, несмотря на все попытки сопротивления, не сдает позиций. Держит, будто питбуль, кусок мяса — больно, цепко и отрешенно. Сильный толчок и затем ещё один удар по лицу заставляют Мулан осесть на пол, а «клетка» мигом захлопывается и слышится характерный лязг в скобах — это огромный старый навесной замок, от которого ещё совсем недавно собирались избавиться… — …вернулись?! — и Мулан кидается к дверям, когда слышит голос матери. Затем раздаются шаги. Она сразу определяет, что это — отец. — Как всё прошло?! Садись уже! Как нога? Что — совсем больно? — …не части… — пытается отдышаться Чжоу, — воды дай лучше и начну отвечать: так — нога терпимо, Ветра только загнал немного, а ведьма ушла далеко в леса… мы с парнями шли по кровавым следам… Мулан вздрагивает, снова прикладываясь ухом к двери. Затем слышится звяканье чашек и жадные глотки, которые совершает Чжоу. — …мда — заварила наша доченька разлюбезная кашу — не расхлебать и в следующей жизни, твою мать! — ругается он. — Короче, мы почти нагнали её, только вот проблема нарисовалась… — …какая ещё проблема? — дрогнувшим голосом спрашивает Ли. — …она-тварь на помощь зверье призвала… — выдыхает Чжоу, — мы видели растерзанных солдат, которые преследовали её… волчья стая там пасется — не дает подойти — волчищи громадные, кидаются…видимо, ещё и кормушку свою новую охраняют… а мы что — с голыми руками, считай… пришлось разворачиваться… — …и что теперь? Амулет не добыли? — …нет, не добыли… — Чжоу ставит чашку на стол, громко и со злостью, — парни предложили выкурить… сейчас горючего наберем в ремесленной лавке и снова… — …то есть? — выдавливает Ли, а Мулан царапает ногтями дверь — ей хочется удариться об неё головой. — Пожар устроить решили?! — …да, что ещё делать… — …да ты с ума сошёл — это же лесной пожар — его ведь ничем не остановишь! Всех сожжете! — кричит Ли. — Нет, это уже слишком! — …а что ты предлагаешь?! — повышает голос и Чжоу. — Можно волков ещё отстрелять к чертям, но у нас стрел столько не наберётся, сколько там этих хвостатых! Это ж не одна стая, а целых две или сразу три! Понимаешь? А дым их спугнет — мы подожжем небольшой участок — побегут, запаникуют, и ведьма побежит… вот мы и примем её, тепленькой! У Мулан моментально пересыхает во рту от такого. Она снова опускается на пол, утыкаясь лбом в дверь. — …а если она дальше вглубь кинется?! — …она потеряла много крови — с трудом передвигается — парни вон видели её в гуще из волков… ей уже не улететь… Мулан с яростью и болью ударяет по дверям. Самым сильным, что, кажется, есть в её теле — ногой. Раз и другой. Двери совершенно не поддаются, только брякает замок с другой стороны. Комната теперь кажется самой настоящей тюрьмой. И тут мелькает мысль вылезти в окно. Правда, на первом этаже окна спален устроены так, что пролезть в них возможно, разве что, кошкам, которые от природы могут войти в любое отверстие, куда проходит их голова. Но Мулан решает попытать счастья. Или — на совсем крайний случай — попробовать вынести вместе с оконным проемом к чертям всю стену — у Ланг же получилось. — …отойди от окна, — весь взмыленный, Чжоу опирается на косяк, — во-первых, ты туда не пролезешь, а во-вторых, надо поговорить… — …во-первых, я вам не животное и не заключенная, чтобы держать меня взаперти! — отвечает резче, чем следует, Мулан. — А во-вторых, говори что угодно — мне плевать! Я убегу и не вернусь сюда больше никогда! — …да, не вернешься, — говорит тут мужчина, и Мулан поворачивается, — завтра приедет твой муж и увезет тебя… Мулан чувствует, как сердце пропускает удар за ударом — в груди становится больно. А Чжоу, морщась от боли в ноге, проходит в комнату и садится на первый попавшийся стул. — …свадьбу и прочие формальности мы опустим в виду особых обстоятельств, согласна? — на самом деле он не спрашивает, он ставит её перед фактом. — Завтра напяливаешь кольцо и вперед — в семейную жизнь! — …нет, папа, подожди… прошу тебя, не надо… — Мулан едва может дышать — сердце колет так, словно она накурилась или — бежала марафон, — какой ещё муж, какая семейная жизнь… — …а такая — такая, которой ты, судя по всему, давно жаждешь… — Чжоу усмехается, — просвещаешься, как я увидел, вовсю и во всех позах, прости господи, — только вот девочки устроены одинаково, знаешь об этом? Надо было с мальчиков начинать, Мулан! Или тебе в армии мозги переклинило — насмотрелась на пацанов — девочки стали нравиться? — …пап! — по щекам опять предательски катятся слезы — Мулан изо всех сил сдерживает их, но они не слушаются. — Ты не понимаешь… я не могу это контролировать… и я… не могла заранее этого знать! Папа! — …а я ж до последнего надеялся, что это ведьма тебя опоила, заставила… — горько произносит Чжоу, опуская голову и тоже пряча глаза, — я ведь и от свадьбы по расчету тебя хотел уберечь… думал, что службой отмажемся, когда ты поступишь в императорскую гвардию… подрастешь ещё, посмотришь на мир и на людей… и потом уже сама решишь — надо тебе это замужество или нет… Мулан опускается на больные колени и смотрит на него, тая хрупкую надежду, что он сжалится. — …никудышный я, выходит, отец… — качает головой Чжоу, — абсолютно никудышный, раз не смог объяснить чего-то очень важного… того, без чего человек не существует… наверное, Ли права — это я во всем виноват, потому что считал тебя слишком особенной, и вот — получаю расплату… — …ты — лучший отец, которого можно желать… — шёпотом говорит Мулан, постепенно повышая тон, — и именно ты был и останешься тем, кто сделал меня такой, какая я есть… ты всегда говорил мне, что нужно идти своей дорогой! И какой бы она ни оказалась трудной — рано или поздно, но она приведет к цели! — …у тебя есть цель? — и в глазах мужчины застывают слезы. — Что ж, это похвально… а вот у меня её больше нет, Мулан… надо было мне тогда, десять лет назад, подохнуть на поле боя — потому что, выходит, всё, что было после, не имеет уже теперь смысла… — …если бы ты подох тогда, — Мулан крайне больно и неприятно, но она продолжает стоять на коленях, — весь мир бы уже погрузился в хаос, во тьму… не так ли? Всё не имело бы смысла, потому что этого «всего» бы просто не было! Чжоу смаргивает слезы и поворачивает голову, смотря на неё удивленно. — …я знаю, кто был тот человек, который хотел забрать у тебя амулет! — Мулан решается рассказать всё, что знает. — Его зовут Коготь, он — сводный брат Бори Хана, того, с которым я билась на войне! Того, которого я убила и получила от империи меч, а после — нож в спину! А Ланг знает Когтя, потому что она сражалась на стороне монголов, но лишь до того момента, как мы встретились! И кстати — хочешь знать, как так вышло, что я повела её сюда, к нам домой? Её спасла твоя мать, моя бабушка, тоже ведьма, замечу! Птица-феникс, сказала, что… именно Ланг сможет нам помочь со всем этим… с амулетом, в особенности… — …у всего есть свой срок, Мулан, — выговаривает мужчина бесцветным тоном, будто всё, что она сказала — пустой звук, — и у важной информации тоже… расскажи ты мне всё это хотя бы… на неделю раньше… всё было бы совсем по-другому… — …папа, прошу тебя — отпусти меня к Ланг… я нужна ей! — Мулан снова бросается к Чжоу, сидящему словно статуя. — Мы обязательно найдем выход… мы сможем одолеть Когтя вместе! — …нет, Мулан — поздно… — вздыхает он, поднимаясь и протягивая ей что-то, — мир уже сошел с верного курса… давно сошел и несется прямиком в бездну… Мулан видит, что это — клинок Ланг, который она оставила у себя, и, видимо, отец нашел его. Она нерешительно берется за него, чувствуя прохладный металл под пальцами и вспоминает, как недавно порезалась таким же клинком. — …и ни ты, ни я, ни твоя ведьма… никто не сможет ничего с этим сделать… — договаривает тем временем Чжоу, — запомни… — …то есть ты собрался закрыть голову в песок и просто ждать конца?! — вспыхивает гневом Мулан. — Папа! Я тебя не узнаю! — …а это уже не твоё дело, что я буду делать — ты завтра уезжаешь… и я попрошу твоего мужа увезти тебя как можно дальше из Китая… скорее всего, что мы больше… — Чжоу что есть силы стискивает в пальцах трость, — больше не увидимся, так что — живи дальше, как знаешь, Мулан, но пообещай мне хотя бы не впутываться в столь масштабные неприятности… — …а зачем тебе мои обещания, ты ведь считаешь меня никудышной дочерью… — усмехается сквозь слезную пелену Мулан, поднимаясь с пола, — и я заявляю здесь и сейчас, что замуж не пойду! Этот старикан выйдет отсюда только вперед ногами! Или — я сбегу, но ехать с ним неизвестно куда — нет уж… Да лучше зарубите меня моим же мечом! — …мечом, говоришь? — Чжоу уже почти выходит из комнаты. — Забудь — меч тебе больше не пригодится… считай, что намахалась, да и вообще — с кем ты собралась тягаться? С Когтем? Я своими глазами видел, как он такие мечи, словно зубочистки, ломал под корень, едва ли не голыми руками, Мулан! Дверь снова захлопывается. — …что — снова разговоры разговаривал?! — Мулан слышит, как набрасывается на мужа Ли. — Я же сказала тебе — пороть её надо! Пороть за такой поганый язык и за выходки! — …хорошо, я тебе тогда ремень выдам — иди, пори… — вздыхает Чжоу, — как будто этим можно чего-то добиться… — …раз, да два, да три не сядет на жопу — можно будет добиться, не сомневайся! — …да — ответной агрессии, разве что… — мужчина лязгает замком. Спустя пару минут после того, как родители, переругиваясь, отходят, Мулан наваливается на двери, но открыть их не получается. На какую-то секунду ей кажется, что отец просто вставил замок, но не защелкнул его — и если расшатать скобу… а ещё возможно сделать какой-то крюк и попробовать просунуть его под низом, но вряд ли он достанет до скобы, находящейся на уровне человеческого роста. К вечеру становится ясно, что выбраться отсюда без посторонней помощи ей не суждено. Мулан обреченно опускается на пол, прислонясь спиной к двери, которую она возненавидела сильнее всего на свете именно сейчас. А ведь когда-то она и уговорила отца поставить на их со Сью комнатку дверь и на родительскую спальню, мол, будет больше личного пространства. Провались оно пропадом — пространство то! Ударить, уничтожить, стереть с лица земли всё, что есть вокруг, вдруг кажется необходимостью, — и, если бы, можно было ещё при ударах не испытывать боли, она разнесла бы весь дом по камушку, — Мулан с яростью принимается за дело. — …сейчас же прекрати! — доносится до неё спустя несколько минут, когда в расход идет сперва старый стол, а после — ширма, — та самая, которой крайне дорожила её мать. Но это сейчас для Мулан не имеет значения. — Слышишь меня?! Или тебя на самом деле выпороть? — …давай, выпори! — надежда на то, что сейчас, когда дверь снова откроется, и ей удастся выскочить, хоть и не совсем крепка, но созревает в её больной голове довольно быстро. — Чжоу, иди сюда! — Мулан с каким-то изощренным удовольствием слушает, как голос матери срывается на истерические нотки. И почему-то есть слепая уверенность в том, что её отец не сделает того, о чем та его просит. — И ремень захвати! — …делать мне больше нечего! — кричит мужчина. — Не обращай внимания — упокоится! — …да она сейчас всю комнату разнесет к прахам! — не унимается Ли. — А ты будешь сидеть и ничего не делать?! Это же твоя дочь! Ну, вот — иди, перевоспитывай теперь! — …поздно перевоспитывать! — откликается Чжоу. — Я сказал — не обращай внимания! Это же провокация — не понимаешь что ли? Мулан от злости пинает двери, и те едва не слетают с петель. Она вдохновляется и повторяет удар — верхняя петля выскакивает, падая на пол. — Мулан, ты причиняешь нам боль своими поступками, — теперь отец подходит к комнате, — ты причиняешь эту боль мне… не подскажешь, чем я это заслужил? — …а вы мне не причиняете боль?! — ей неимоверно хочется сказать что-то ещё, куда обиднее, больнее, куда острее, чтобы действительно задеть за живое. — Выпустите меня немедленно! Я уже сказала — не пойду замуж и не останусь! Я сама буду решать, как и с кем мне жить! — …и я тебе уже сказал, — чеканит Чжоу, — не в этот раз! И она снова набрасывается на двери, решив во что бы то ни стало вырваться. — …если продолжишь — я зайду и свяжу! — угрожает Чжоу. — Ей богу — свяжу, Мулан! — …если позволишь, — Мулан замолкает на мгновение, словно не веря, что собирается это произнести, — найти Ланг и помочь ей — я вернусь и… пойду замуж… как вы хотите… сделаю всё, что будет нужно… — …сделка?! С родным отцом?! — Ли, оказывается, всё это время стоящая рядом, неимоверно удивлена. — Ты слышишь, Чжоу, как она заговорила! Да неужели всё ради этой… — …крепко, видать, ведьма опутала, — вздыхает Чжоу, — я её недооценил — признаю… — …пап, я обещаю… — Мулан вдруг чувствует, как внутри что-то трескается, — тебе же нужен амулет, правильно? Я найду Ланг и… — …поздно, Мулан… — с определенной горечью, которая просачивается буквально через всякие преграды, говорит Чжоу. — Я тебе больше не верю — ты сама всё сделала для этого… — …папа!!! Каждый вдох вдруг отдает болью во всей грудной клетке, будто из неё вырвали целый кусок. Мулан хватает ртом воздух, не в силах выразить всё то негодование, что вскипает лавой внутри — поднимается к самому горлу и схватывает его колючими тисками. — …сиди и сторожи её! — бросает Чжоу, а Ли принимается причитать. — Сидите обе, я сказал! Всё равно на большее не годитесь! У меня других проблем невпроворот! С этим ещё предателем чего-то надо решать — очнется, вот уж я потолкую по душам… мне бы дубинку… Пленница плюхается у дверей, слыша, как с другой стороны скребут ножки стула, притащенного из кухни. И попытаться выбить двери ей почему-то кажется непосильной уже задачей. — Мулан, ты, Мулан, — а Ли решает, что всё, то она сказала — пустяки, и продолжает добивать, — ну что — получила, чего так хотела? Как тебе? А я много раз предупреждала… и отца твоего тоже… теперь ты вовек не отмоешься от этой грязи, слышишь? Мулан сглатывает, давя в себе желание послать мать далеко и надолго. — …воевать тебе было страшно, а опускаться до связи с проклятущей ведьмой — нет? — усмехается женщина. — …не изображай, пожалуйста, что тебе есть какое-то дело до меня… и тем более — до моих желаний и чувств, скажи прямо — ты трясешься только за себя… — отвечает Мулан, сжимая кулаки. Во время затянувшейся паузы вдруг слышатся шаги и Мулан настораживается — неужели мать отошла? Но всё проясняется, когда слышится голос Кьюбы. — …тетя Ли… — что-то идет совсем не так — Мулан улавливает, что паренек будто… плачет. — …ещё один, нарисовался! Иди-ка отсюда подобру-поздорову, несносный мальчишка! Помогал им, значит?! — …тетя Ли… — повторяет Кьюба, всхлипнув теперь в голос, — там… бабушка… умерла… Мулан сдавливает клинок сильнее и едва снова не режется. — …как это — умерла?! — …у неё ночью был приступ… а сегодня вот я подошел… она не дышит… — …правильно! — орет Ли, вскакивая и опрокидывая стул. — Больше бы ведьм приводили в деревню!!! Да в дома пускали! Все бы тут сдохли, да, Мулан?! Начинается суета — Ли бежит звать Чжоу, потом они оба выспрашивают Кьюбу, который едва может два слова связать, о том, как именно всё произошло, после — оставляют его у дверей, а сами идут посмотреть, действительно ли бабка умерла. — Кьюба! — Мулан решает, что это её шанс. — Кьюба, ты здесь? — …да, я здесь… — Кьюба… прошу тебя — выпусти меня… — …выпустить? — усмехается он. — И что дальше? Побежишь свою ведьму спасать? — Кьюба, — Мулан снова еле-еле сдерживает слезы, — ты же знаешь, что Ланг не виновата в том, что случилось… и в том, что всё случилось именно сейчас — тоже… ты же видел — она пыталась всё исправить… — …ага! Что я видел?! — включает истерику парнишка. — То, что она какой-то там раствор ей ввела?! Так это мог быть и яд! Я ещё утром её застал с коробкой лекарств — она что-то искала! Сказала, что обезболивающее, а кто теперь узнает!!! — …а то, что я за неё ручаюсь — это ничего?! — …я не знаю, Мулан, — выдавливает Кьюба, — и я не понимаю, почему ты… не видишь очевидного… ведьмы — зло… — …думай, как считаешь нужным — сейчас мне нужно, чтобы ты просто открыл дверь! — …у меня нет ключа, Мулан… — …посмотри — замок защелкнут? — …э-э-э… — он какое-то время молчит, — нет… — …тогда сними его, Кьюба, ради всех святых тебя прошу! — …я не могу, Мулан… твои родители знают лучше, что… — …что они знают лучше, чем я сама?! — Мулан вскакивает. — Скажи-ка мне: куда тебя хотела отдать твоя мать? — …какая…. — …такая разница! — перебивает она. — Большая! Говори! — …ну, в ремесленное училище, на резчика по металлу… — буркает Кьюба. — …вот — пошел бы ты металл резать, если хочешь расписывать картины? Твоя мать разве лучше тебя знала об этом? Нет! — …вообще-то, мой отец настоял на том, чтобы… — …неважно! — взвизгивает Мулан, ударяя по двери. — Мы о другом говорим! Если ты вообще что-то понимаешь! — …я понимаю, что тебе надо успокоиться и обдумать всё… — …некогда думать, Кьюба, — Ланг ранена, тяжело ранена, слышишь! — и она решает использовать последний аргумент. — Вспомни ту раненую собаку — ты же сделал то, о чем тебя попросили, несмотря на то, что формально все были против — твоя мать, другие жители деревни, которым эта собака мешала… но ты же помог! Вспомни, что за всё время пребывания в нашей деревне Ланг никому ничего плохого не сделала! И у вас были нормальные отношения до последнего времени… — …ох, и зачем я узнал, что она ведьма! — Кьюба, пойми: не в этом дело… ведьма или нет — подумай о ней как о человеке, который попал в беду! И прими решение: помочь или остаться в стороне… — …а если она всё-таки виновата в смерти ба… — …тогда бабушка умерла бы ещё тогда, когда Ланг переступила порог моего дома! — находит ответ Мулан. — …да, настоящим черным ведьмам много времени и не надо — старики и дети — вот их желанная добыча! — отвечает Кьюба. — Я слышал об этом! — …а помнишь, к нам приезжала целительница…? — …ну, помню… — …ну, она сказала, что черных ведьм здесь не чувствует… помнишь? — …да, только… — Кьюба начинает мяться. — …или ты и ей не веришь? — дожимает Мулан. За дверями слышится шорох и потом замок, лязгая, вылезает из скоб. Дверь, держащаяся на одной петле, распахивается, покосившись. Мулан видит бледного, зареванного Кьюбу, и ей безумно хочется его успокоить, но времени совершенно нет. — …ты сбежишь с ней? — растерянно спрашивает он, когда Мулан спешно проверяет, на месте ли меч — вытаскивая и снова убирая его в ножны. — А как же твои родители? — …я должна помочь Ланг, а потом вернусь… чтобы помочь отцу разобраться с Когтем… главное, чтоб не было поздно! — …а кто такой Коготь? — кричит вслед ей Кьюба, когда она, вылетев из дома, кидается в конюшню за Ветром. Крайне удачно, что её никто не стал задерживать — Мулан совершенно уверена в том, смогла бы ли удержать себя в руках. Руках, которые трясутся так, словно она отжалась на кулаках раз сто. Сумерки уже вовсю окутывают окрестности, когда конь, сдающий ещё с последнего раза, начинает задыхаться — до лесного массива далековато, но Мулан, пожалев животное, соскакивает и, привязав его к ближайшему кусту, остальной путь проделывает самостоятельно. И вся уверенность быстро отыскать Ланг растворяется в страхе, липнущем буквально всюду — Мулан, ёжась от ледяного ветра, ступает в пролесок, где, хоть ткни в глаз, ничего не видно, а ещё — до ушей отчетливо доносится волчий вой. Но, вспомнив слова отца о том, что волки находятся поблизости от Ланг, Мулан решительно движется прямо к ним. Чем дальше она заходит, тем труднее ориентироваться. Все деревья кажутся абсолютно одинаковыми. Пожалев о том, что в спешке она не взяла ни фонаря, ни самодельного отцовского компаса, Мулан останавливается в очередной раз прислушиваясь. Звуки ночного леса — тот ещё концерт, надо признать: не то уханье, не то — гавканье, не то кваканье лягушки-переростка. От этих звуков вполне можно сойти с ума — и Мулан чувствует, что близка к этому. Когда под ногами что-то громко хрустит, она едва не вскрикивает — каждый шорох теперь обостряется до предельного. И уже отходя Мулан вдруг понимает — ветки так точно не хрустят, — это что-то, похожее на… Мулан зажмуривается, будто это имеет какой-то смысл. И понимает, — а во рту уже образуется ком, — она отчетливо понимает, что наступила на доспехи. Доспехи солдата, который либо их просто потерял, либо — его загрызли… Она снова опускает глаза, в надежде увидеть хоть что-нибудь, но едва различает лишь лесную подстилку — неровную, мокрую. А когда поднимает их, снова уловив шорох, застывает с открытым ртом. Из темноты на неё выходит волк. Он такой же темный, но видны два ясных глаза — они даже не жёлтые, а белые, почти как луна, лениво выкатившаяся из-за груды облаков. Успеть сообразить хоть что-нибудь не получается, — волк оскаливается, и Мулан готова поклясться, что чувствует его дыхание, — всё будто уже решено. Шевельнуться она не решается, но и стоять в полной неподвижности ей кажется глупым. И тогда появляется один-единственный выход: — Ланг! — Мулан знает, что, если та не успеет ей ответить или — не прикажет волку отойти — всему конец. — Это я! Мулан! Волк перестает рычать и смотрит на неё озадаченно, а затем вдруг разворачивается и, шелестя листьями, исчезает в глубине леса. Мулан все ещё не может прийти в себя, но тут он возвращается и будто зовёт с собой, поскуливая. Выбор совсем небольшой, и потому Мулан решительно делает шаг в темноту, ещё большую, чем в пролеске. Бурелом или болото теперь не обойти — увязнет и все, — но такие пустяки сейчас не играют роли. Скулеж становится громче, и Мулан понимает, что к волку присоединяются другие — они бегут уже со всех сторон, вороша осенние листья, шуршащие и словно ведущие свою беседу. А она, едва не угодив в яму, различает впереди вырубленную поляну. На окраине которой видит несколько валяющихся солдат. Слава богам, что в темноте рассмотреть изувеченные тела не представляется возможным. Наконец волки собираются в одну кучку и вдруг останавливаются, прижимая уши и снова начиная свой концерт. А Мулан кидается к поваленному дереву на другом конце поляны и видит полусидящую-полулежащую в сгнившем и образовавшем нишу стволе фигуру. — Ланг! — Мулан подскакивает к ней, захлебываясь не то воздухом, не то — слезами. — Ланг, я здесь! Я здесь, с тобой! Всё будет хорошо, слышишь?! Едва дотронувшись, Мулан понимает — женщину трясет, всюду кровь. — Ланг… — слова застревают в горле, выходят наружу какими-то невнятными мычаниями. — Ты только держись, ладно…? — М-мулан, ты… — губы едва размыкаются, и слова звучат невероятно неслышно, на грани самого тихого шепота. — …тише, тише… не говори — тебе нельзя… — трясущимися руками вытаскивать стрелу — не вариант, Мулан почти приказывает себе отставить панику, — ты потерпи, прошу… я должна вытащить… тебе сразу станет легче… ты только потерпи… чуть-чуть, Ланг… Ухватившись за обломленное основание, скользкое от крови и грязи, Мулан, сосчитав до трех, резко тащит стрелу на себя — Ланг дергается, но не издает ни звука, только лицо её, вмиг осунувшееся и бледное, освещаемое луной, жутко искажается, а из глаз медленно текут слезы. — …всё-всё, сейчас я перевяжу, ты только держись, — Мулан торопливо вытаскивает из кармана прихваченный отцовский бинт, которым он поддерживал ногу, когда не ходил с тростью, — прости меня, прости, что я не пришла раньше… прости! Мулан скидывает с себя фуфайку и укладывает на неё Ланг, избавляет её от мокрой одежды и туго бинтует, отмечая, что стрела, к счастью, вонзилась не в легкое и не в сердце — но была глубоко и явно могла зацепить какие-то органы, однако главным сейчас было остановить кровотечение. Складка, образовавшаяся на лбу, постепенно разглаживается и губы Ланг снова размыкаются: — …г-главное, что пришла… — …да-да-да, я пришла, по-другому и быть не может, запомни, — Мулан прикладывает палец к её губам, — сухим и потрескавшимся, — и садится рядом, подтянув её голову и положив себе на колени, — молчи, всё… тебе надо набраться сил… Ланг пытается ещё что-то сказать, судорожно хватая ртом недостающий воздух, а Мулан гладит её по мокрому лбу, уговаривая поспать. Лишь ближе к рассвету, когда раненая впадает в тревожный сон, без конца что-то бормоча и дёргаясь, в одной из её сжатых в кулаки рук, Мулан обнаруживает амулет, и камень с души наконец-то падает, однако же, всё равно грохоча что-то где-то глубоко внутри. Там, где сидит маленькая и пакостная заноза — тревога за отца, за деревню, за их с Ланг совместное будущее. Да и есть ли оно у них вообще? Гоня прочь надоедливые мысли, ведущие её в тупик, она решает осмотреться — место и правда дальнее, лес разноцветными стенами стоит вокруг, не видно и намека на какое-нибудь поселение или реку. — …пить… — слабый голос заставляет Мулан быстро забыть всё, о чем она думала только что — она наклоняется к Ланг, заглядывая в глаза, которые, не успев открыться, снова закрываются. — …пить хочешь? — горло Ланг чуть двигается, и это означает «да». — Ох, нет… тут кажется… нет воды… И Мулан, осторожно положив её голову на фуфайку, поднимается во весь рост — волки, дремлющие неподалеку, настороженно наблюдают за ней, вытянув головы. Один из них, самый большой, с седоватым налетом по всей спине, вдруг перебирается прямиком к Ланг, носом тычась в руку, словно не дикий зверь, а щенок. — …побудешь с ней, пока я отлучусь? — спрашивает тогда Мулан, а волк, смотря на неё своими не по-животному умными глазами, ложится, кладя морду на предплечье Ланг, как верный пес. Мулан почти не успевает отойти, как вдруг слышит шорохи. А стоит отдалиться ещё — в кустах, среди редко растущих сосен, вдруг мелькают человеческие силуэты. Она едва спохватившись залезает на ближайшее дерево. Внизу проходят несколько кочевников — все в черном, с мечами наизготовку, будто древорубы. Крадучись следуя за ними, Мулан выходит-таки к реке — оказывается, она берёт своё начало здесь, в чаще леса. Небольшой пригорок, где земля вздыблена огромными вековыми корнями, весь усеян жужанями и выглядит угольной горой, обойти которую никак не представляется возможным. Мулан приходится залечь в пожухлой траве и ждать. Бросать им вызов здесь и сейчас она не может, но руки так и чешутся и, потому, когда мимо проползает гадюка, Мулан не раздумывает — она хватает змею за основание головы и, размахнувшись, швыряет ту в сторону рассевшихся кочевников. Те вскакивают и начинается гогот — громкие крики, лязганье мечей — от неожиданности они испугались и маленькой змейки. Она не успевает усмехнуться, как в небе вдруг становится темно, как перед грозой, поднимается ветер и слышится странный треск. Будто от пары сотен крыльев летучих мышей. Мулан осторожно поднимает голову — над деревьями проносится громадная черная стая. Но это не мыши — это вороны. Кочевники, тоже заметив это, начинают орать ещё громче и спешно куда-то собираются. Сказать, что ей становится не по себе — не сказать ничего — в голове тут же звучат слова, услышанные недавно: «Если бы это был Коготь, его сопровождала бы воронья стая». — Ланг, вот попей… — Мулан приподнимает её голову, вливая в рот несколько больших глотков из наспех набранного шлема, подобранного у одного из мертвых солдат. — Как ты? Легче? Ланг прикрывает глаза, облизывая губы, и заторможено кивает. — …волки тебя не оставят ведь? Мулан смотрит на животных, — бродящих возле и тревожно нюхающих землю, — громко фыркающих и трясущих головами. — …мне нужно… вернуться… — Мулан касается её руки, сжимающей амулет, — я должна помочь отцу… а ты побудь здесь, ладно? — …ч-что? — не понимает Ланг, открывая глаза. — Куда ты…? — …я видела её… — …кого? — …стаю ворон… — Мулан смотрит в глаза Ланг, моментально распахивающиеся шире — в них читается ужас, — ты мне говорила, что… Когтя сопровождает стая… она пролетела недавно в сторону моей деревни… — …нет, — Ланг роняет голову, зажмуриваясь, — нет, только не это… — …я должна быть там… — …нет! — и тут же хватает её за руку — Мулан вздрагивает, удивляясь, откуда взялись силы, ведь ещё минуту назад Ланг казалась ей абсолютно беспомощной. — Не смей возвращаться… — …что значит не смей?! — Мулан морщится от хватки. — Там моя семья! Мой отец, который десять лет назад чуть не погиб от рук Когтя! И сейчас я должна… — …нет, ты не справишься с ним, — Ланг со стоном принимает сидячее положение и опирается на ствол дерева, — не справишься, слышишь меня… мы должны… уходить… пока есть возможность… — …секунду — какая возможность? — Мулан, негодуя, выдергивает руку из чужих пальцев — мокрых и холодных. — Спрятаться за спинами ни в чем не повинных людей?! Сбежать, как последние трусы?! — …ты там ничем не поможешь… — откашлявшись, говорит Ланг, — ни отцу, ни себе… Коготь уничтожит всё на своём пути… ему нужен амулет… Мулан тут же опускает голову, смотря на зажатый в руке Ланг амулет. — …он его не получит… но и отца моего он не тронет! — она решительно тянется, чтобы забрать реликвию. Ланг вдруг крепче стискивает пальцы на шнурке, и будто готовясь сказать что-то очень важное, делает несколько вдохов. — …твоему отцу… суждено умереть… на этот раз, Мулан… — Ланг дышит часто и прерывисто. А она не сразу понимает, что именно услышала. — И если ты окажешься там… Когтю будет проще простого достать амулет… — …что… моему отцу… суждено? — Мулан чувствует холод — пробирающий, заставляющий все внутренности сжаться и затрястись. — Что ты сейчас сказала?! — …я… видела… его смерть… — Ланг снова прикрывает и затем резко распахивает глаза, — прости, что не сказала… я не могла… Мулан отшатывается от неё — будто впервые видит. — …ты… знала? — собственные слова звучат еле слышно, а в ответ она видит кивок. — …прости меня — я не… — Ланг набирает воздуха, морщась и снова едва не падая на землю, — я просто не могла тебе этого сказать… я боялась тебя потерять, я не знала, что будет и как будет… я видела только… смерть твоего отца от рук жужаней… и догадалась, что это Коготь, когда мы… перехватили ворона… п-помнишь? — …ты уже тогда знала, что мой отец умрёт?! — Мулан пятится назад, натыкаясь на пеньки срубленных деревьев и тоже едва не падая. — Ещё до того, как… у нас случилась близость?!!! — …пожалуйста, прости меня… — Ланг смотрит на неё, но Мулан не видит этого взгляда — у неё перед глазами сплошная слезная пелена, бешено колотящееся сердце и жуткий страх, заполняющий и подчиняющий себе. — …ты молчала… — сокрушенно повторяет Мулан, — молчала до и после тоже… да как ты могла?! Я же верила тебе! — …ты считаешь, что я этого хотела?! Смерти твоего отца и всего этого… — Ланг замолкает, не в силах подобрать слов. — …мне плевать! — кричит Мулан, глотая злые слезы. — Если молчала, значит, хотела! Хотела, чтоб тебя не трогали! Я не права?! — …прошу тебя, успокойся… не делай глупостей… мы не сможем… — …мы?! — выкрикивает она, швыряя комок листвы вместе с грязью в сторону — ей нужно хоть куда-то выплеснуть эту ярость. — Да что ты говоришь! Мы!!! Нет больше никаких «мы», слышала меня?! Ведьма! — Мулан! — …отдай мне амулет! — она резко поднимается с земли и, не сделав даже шага в сторону дерева, протягивает руку. — Сейчас же! Ланг с умоляющим взглядом качает головой, пытаясь что-то сказать, но Мулан снова кричит, чтобы та отдала амулет, и не слушающимися пальцами пристёгивает меч к своему поясу. — …правы были родители… кому я поверила… и с кем связалась! Господи, почему?! — в этот момент амулет приземляется к ней под ноги — Мулан рывком наклоняется и подбирает его, снова бросая уничтожающий взгляд на Ланг. — Ты говорила, что отличаешься от других ведьм и можешь думать о ком-то кроме себя?! Нет — не можешь! И вот тому подтверждение! Ты ни слова не сказала мне о том, что мой отец скоро умрет, и всё сделала для того, чтобы я, как дура, смотрела тебе в рот! — …ты можешь попробовать спасти отца… но подумай о том, что будет со всем миром, если Коготь завладеет амулетом… — …это уже тебя не касается! — Мулан, оглядывается, вспоминая, с какой стороны пришла ночью. — Сиди здесь и трясись за свою шкуру! — Мулан, стой!!! Ничего не видя перед собой, она кидается в лесную чащу, перепрыгивая сразу и через ямы, и через поваленные деревья, вчера которые пришлось обходить наощупь. Мысль о том, что её отец, оказывается, «должен умереть в этот раз», затягивает на её шее невидимую петлю и душит, едва она пытается остановиться, чтобы глотнуть воздуха. Вцепляясь окаменевшими пальцами в поводья и без конца подгоняя Ветра, и так несущегося на пределе возможного, Мулан, словно мантру, про себя повторяет: «Прости меня, папа!», и пытается сообразить, что будет делать, если опередить Когтя не удастся. Но ни единой годной мысли в голове нет — только свист ветра в ушах и сдавленное от слез горло. Она не сразу понимает, что его сдавливает ещё и дым, несущийся вместе с ветром прямо на неё — дыма так много, что поле перед дорогой, ведущей к деревне, кажется просто черной клубящейся тучей. Загнанный конь, не в силах больше нестись, спотыкается, и Мулан кубарем летит с него, оказываясь почти в самом эпицентре пожарища — высоченная трава полыхает, и огонь всё ближе подбирается к деревне. И тут за спиной раздаются знакомые звуки — улюлюканья, крики, ругательства и смешки, — грохочущий топот копыт и надрывное конское ржание. Она едва успевает отскочить, упасть и закрыть голову, как совсем рядом проносятся несколько десятков всадников монгольского происхождения — на огромных лошадях, которым даже огонь, кажется, совсем не страшен. Мулан кидается следом, глотая дым и всё больше задыхаясь. Преодолев огненный рубеж, она видит, что над деревней кружит та самая воронья стая, образуя гигантскую воронку, способную, кажется, засосать не только их деревню, но и полмира, — такого она не видала, даже когда Ланг расправлялась с солдатней. Ворота — прежде казавшиеся крепкими и сделанными на совесть, — уже разнесены в щепки, когда Мулан наконец добегает. Вороны с коварным карканьем, вбивающимся в голову, будто падающие гвозди, кружатся сверху, а в самой деревне царит хаос — жужани атакуют без какой-либо сложной тактики: просто бьют по первому, кто попадается на пути, но чаще ловят убегающих женщин и детей, немногих мужчин вырубают и связывают, а стариков и вовсе — расстреливают в упор. Если кто-то пытается спрятаться в доме — они просто поджигают стрелы и запускают их в окна. — Мулан! Что ты здесь делаешь?! — она едва пробирается в сторону дома, как на неё выскакивает Чжоу. — Немедленно уходи, слышишь, немедленно! Забирай мать! — …нет, папа! — она в отчаянии оглядывает раскуроченную деревню. — Я здесь, чтобы помочь тебе сражаться! — …я сам справлюсь! — орет он, уворачиваясь от удара кочевника, на которого впоследствии уже Мулан поднимает меч. — Уходите! Из загоревшегося дома, пригнувшись, выползает Ли, едва не теряя сознание от страха, когда видит, что творится вокруг. Мулан парой взмахов меча укладывает ещё одного рыпнувшегося на них захватчика и подбегает к матери. — …уходите на задний двор, и перебирайтесь через изгородь! — бледный Чжоу держится за сердце, и Мулан не знает, кого из родителей поддерживать — то ли обоих брать и уносить к чертовой матери отсюда. — Мулан, амулет… — …он у меня, пап! — …значит, уходи сейчас же!!! — …нет, я не побегу, будто трусливая… — Мулан пытается договорить, но остаток фразы тонет в лязге меча, и она вынуждена, оттолкнув мать, сражаться с выпрыгнувшим кочевником. — …дело не в храбрости — мы знаем, что тебе её не занимать!!! — Чжоу, раздав тростью парочку хороших оплеух, снова подталкивает её к заднему двору, куда ещё не успели добраться налетчики. — Твоё дело — сберечь его! Мулан на миг останавливается и смотрит на амулет, будто хочет себя уверить в том, что он действительно так важен. — …папа, уйдем вместе! — …никаких вместе — я обязан защитить тех, кого ещё можно! — Мулан видит, что жужани уже раскидали всех, более-менее годных, бойцов и теперь надвигаются прямо на них. — Последний раз говорю — уходи, Мулан! — …взять их! — вдруг один из нападающих отличается умением выговаривать слова не только на монгольском. Мулан встает перед отцом, решительно вскидывая меч. — …нет-нет — этих оставьте мне! — жужани моментально вытягиваются по струнке, затем опуская мечи и головы заодно. — …только этого ублюдка здесь не хватало… — Мулан слышит слова отца, и прищуривается, чтобы разглядеть въезжающего в деревню — на долю секунды промелькивает мысль, что это вовсе и не Коготь — такой дохляк на огромной лошади выглядит, скорее, как Иванушка-дурачок из плохого анекдота. — …заждались? — Коготь ухмыляется — Мулан встречается с ним взглядом и ей всё ещё хочется рассмеяться, но она каким-то чудом удерживается, оставаясь серьезной. — Ну, простите — вас много, я — один! Коготь неторопливо, будто на вечерней прогулке, спешивается и, продолжая нагло разглядывать стоящего позади неё Чжоу, снова раскрывает свой рот: — …обычно меня встречают фонтанами из крови и рукоплесканиями оторванными конечностями… а у вас тут — чай, не детский ли утренник, как я погляжу? — он со злобной усмешкой играется с мечом. — Исправим? — …вижу, тебе всё никак язык поганый не отрубят… — Чжоу делает шаг вперед и Мулан стремится не пустить его, но отец довольно грубо отталкивает её руку. — Убирайся из моей деревни, падла плешивая, иначе ты увидишь, как твоими оторванными конечностями я подмету здесь бетон! — …кого я вижу — старый знакомый… — тянет Коготь, оскаливаясь, — скучал по мне? Чжоу, стиснув трость в кулаке, испепеляет его яростным взглядом. — …как ножонка-то? Костыли не подать? — хохочет Коготь и другие жужани активно поддерживают — гогочут, хотя большинство и китайского-то не знает. — …да я на твоих костях ещё цыганочку станцую, урод! — выплевывает Чжоу, делая выпад, но противник, ожидаемо, уворачивается с диким хохотом. — …да-да, можешь помечтать… я ведь уже не тот что был тогда! — повертев в руке скимитар, заявляет Коготь. — …а по мне — всё такой же задохлик с детскими комплексами! — хохотнув, отбривает Чжоу, и теперь уже ему приходится уворачиваться от замаха, который перехватывает Мулан. Она моментально замечает, как меняется его взгляд с почти безразличного на ненавистный. Удержать чужой, весьма тяжелый, меч на своем не такая и простая задача — Коготь, абсолютно не напрягаясь, дает отпор, — и Мулан удивляется его огромной силе при внешней слабости. В конце концов, она вынужденно опускает руку, чтобы изогнутый меч не съехал и не ранил её, отходит назад, а он повторяет замах, но тут уже Чжоу отбивает его тростью, которая трескается и едва не разваливается. — …как невежливо с вашей стороны, папаша… — цедит Коготь, обходя их с другой стороны, — не научили доченьку правильно обращаться с оружием… а она, оказывается, еще и на войну сходила… и братца моего непутевого сумела убить — впрочем, он сам виноват, и это совсем другая история… — …ты пришел сюда за мной, не так ли? — снова выходит вперед Чжоу. — Забирай меня и оставим это! — …уж прости, папаша, самолюбия твоего не потешу — да, я пришел к тебе, но не за тобой! — Коготь вновь показывает зубы. — Я пришел сюда за одной интересной вещичкой… ты же должен помнить… — …я тебе тогда говорил, скажу и сейчас… — Чжоу делает вдох и ловко вскинув трость, заряжает ему по морде, — иди на хуй! Коготь, довольно стойко перенесший весьма не слабенький удар, лишь пару секунд трясет головой, а с нижней губы падает только капля крови. Мулан внутренне кричит отцу «браво», а глазами видит, что сейчас начнется то самое, с чем им, возможно, будет не справиться. — …ещё раз рискнешь, инвалид ускоглазый?! — ощеривается Коготь и щелкает пальцами — жужани моментально вскидывают мечи. — Заметь, что тогда, что — сейчас… это ты меня первый ударил… — …как же ты любишь пожаловаться… — …а ещё я люблю, когда меня с первого раза слышат! — Коготь дает ещё какой-то сигнал, и со всех крыш вдруг вылезают лучники. Кажется, что их даже больше, чем мечников. Они синхронно натягивают тетиву и медленно опускают луки, направляя стрелы прямиком на них — Мулан даже затылком это чувствует. — Но для тебя, так и быть, повторю… Мулан, стараясь не шевельнуться, переводит взгляд на отца, спрашивая, что теперь делать. Тот стоит, замерев, будто статуя. А матери, кажется, становится хуже — она хватается за супруга, и тот вынужден дёрнуться — первая выпущенная стрела со свитом рассекает воздух, и Мулан кидается вперед, чтобы закрыть родителей, но тут мрачное небо озаряется вспышкой — стрелу перехватывает феникс, появившийся очень вовремя и будто из ниоткуда. — …опять эта проклятая птица!!! — орет Коготь, размахивая мечом и затем отдает команду «огонь» оставшимся лучникам. Стрелы сыплются градом со всех сторон, но ни одна не может достать до них — Мулан удается за это время отвести мать в сторонку, и вернуться к отцу, смотрящему в небо так, будто он видит седьмое чудо света. Возможно, что так оно и есть, но в данной ситуации невнимательность может стать крайне опасной. — …что, думаешь, у меня птички нет?! — вдруг Коготь, заложив два пальца в рот, свистит — и этот свист куда громче свиста всех стрел. Мулан едва успевает оттолкнуть отца — прямо на них несется стая ворон — ещё хуже, чем стрелы, — звук их крыльев и карканье будто лишают разума. Птицы взмывают вверх и резко кидаются вниз, продолжают атаковать, а Коготь, видя, что стрел у лучников больше нет, свистит снова и указывает мечом на феникса. Вороны яростным роем бросаются теперь на другую цель. Окружают, беря в кольцо. И как бы феникс ни пытался пробиться сквозь эту черную оболочку — ничего не выходит. — …одной проблемой меньше… — Коготь опять подходит максимально близко — на расстояние вытянутой руки. Мулан загораживает отца собой. — Итак, я повторю ещё раз: мне нужен амулет, сейчас же… — …а больше ничего не хочешь?! — …отдай его, и быть может, останешься ещё пожить, внуков хоть увидишь, папаша… — …оставь его в покое! — Мулан решается заговорить, и надеется, что голос не дрогнул. — …смотри, какая темпераментная! — облизывается Коготь. — Я таких люблю… слушай-ка, папаша… а чего мы всё о тебе да о тебе… расскажи-ка про неё — глядишь, я и убивать передумаю… — …сейчас я тебе всё расскажу! — Мулан, пользуясь моментом, ударяет его мечом — Коготь, не скрывая улыбки во всю рожу, отбивается. — …хорошая у тебя дочурка, папаша! — Коготь отбивает удар за ударом, умудряясь ещё и активный диалог вести. — В зятья попроситься, сам понимаешь — не могу, кровь у вас, китаёз, не та, грязная слишком… а вот — на свидание я б такую позвал! По рукам? — …да пошел ты! — бросается на него Чжоу, и Коготь, уворачиваясь, ставит подножку, а Мулан, забывшись, не успевает среагировать. Оттолкнув старика от себя, Коготь достает и до неё, придавливая к земле. — …ай-яй-яй… — он нагибается, и тут его глаза сверкают, как у умалишенного — Мулан пытается спрятать амулет, но он его уже заметил. — И что это у нас такое? — …не твоего ума дело! — Мулан лягает его и быстро вскакивает, но Коготь и сам отходит, будто не собирался срывать амулет с шеи, когда была возможность. — …жаль, что тебя не научили не соваться в дела мужские… женщина! — ещё одна безумная улыбка и ошеломляющий скоростью и техникой удар снизу по запястью — Мулан не может понять, как именно, но её меч вылетает из руки, которую пронзает болевой спазм. — Мулааан!!! — она поворачивает голову и видит, что её мать и отца скрутили несколько жужаней, и держат мечи наготове. — …не ожидала, что я так умею, детка? — ехидно скалится Коготь. — А теперь — без глупостей — отдай мне амулет… Мулан снова смотрит на амулет, лежащий в руке и будто оценивает его важность. На все попытки дернуться, заложники теперь получают удары. И ей приходится спешно снять шнурок со своей шеи. Коготь, замирает, открывая рот и едва ли слюной не капая. — …неет! — кричит Чжоу, и снова получает затрещину по затылку, после которой без сознания падает на руки кочевника, не шевелясь. — …пожалей папашу, детка! — Коготь указывает мечом в его сторону и протягивает вторую руку. — Давай, будь умницей, и страна тебя не забудет — я напомню, если чего… Что? Вам же так мозги запудривают? — …эй, чучело! — Коготь, повернувшись на голос, теряет бдительность на секунду — Мулан успевает дать ему ногой, попутно подкидывая амулет в воздух, а Кьюба, умудрившийся спрятаться и не попасться кочевникам, стреляет из надыбанного где-то кривоватого лука. Вот только стрела не причиняет никакого вреда — Коготь довольно легко ловит её у самой груди, подобно тому, как Бори Хан попытался за пару мгновений до своей смерти. Мулан тем временем успевает поймать амулет и кинуться к мечу, но кочевник опережает её, и его стрела вонзается в землю в каких-то миллиметрах от её пальцев. Слышится взвизг матери, затем — глухой удар, а Мулан продолжает лежать на земле, смотря на торчащую стрелу, и будучи не в состоянии переваривать случившееся. — …не пора ли притормозить? — как ни в чем не бывало спрашивает Коготь и, обойдя её, приседает и заглядывает в лицо. — Нет, ты ничего не подумай — мне безумно интересно, что у тебя ещё есть в арсенале… но, видишь ли, я очень тороплюсь… Он вальяжным движением откидывает её меч и, грубо схватив за воротник, дергает на себя. — …ручки целовать не умею, а вот отрезать — запросто! — и замахивается мечом. — Амулет!!! — …а где волшебное слово?! — цедит с едкой усмешкой Мулан, резко отпрянув назад и вырвавшись — на Когтя налетает целый ворох птиц. Мулан вскакивает, пока тот отмахивается, и, нацепив амулет обратно на шею, бежит за своим мечом. Жужани, остервенев, и судя по всему, получив ещё один сигнал от главаря, кидаются на неё кучей — приходится отбиваться сразу по нескольким направлениям. Но внезапное появление Ланг неожиданно придает ей уверенности, и она уже даже злиться на неё забывает. Мулан знает, что стоит лишь на миг забыть о бдительности, контроль утечет сквозь пальцы — ситуация, кажется, очень усложняется, — ведь нападающих становится слишком много. Её загоняют в самый угол, а за спиной полыхает дом, и огонь вот-вот перекинется на соседний. Но положение спасает Ланг, живой стеной встав на пути кочевников, которые бросаются наутек, — но слышится голос Когтя, и в следующую секунду вороны снова меняют цель. Две стаи бьются между собой, кажется, готовые снести всё к чертям, сталкиваясь с ужасающим звуком и не менее ужасающим криком — смотреть на это невыносимо. — …эй, кому жареного?! — а Мулан пытается помешать Когтю нанести удар по фениксу, отходящему от схватки с вороньем, и теперь ставшему более уязвимым, но стрела с горящим наконечником уже с дикой скоростью летит вверх. — …неееет! — вопит Чжоу, кидаясь на врага с голыми руками, но Мулан перехватывает отца, когда в небе снова появляется вспышка, но на этот раз в разы ярче — она почти ослепляет, и мощная ударная волна откидывает всех назад, включая Когтя, радостно заоравшего, едва увидевшего тающего на глазах феникса. — Нет, нет, нет!!! — …да-да-да!!! — Коготь вскакивает и принимается едва ли не выплясывать. — Кто-то остался без защитника?! В это время над головами проносится черный смертоносный вихрь — стаи всё ещё бьются, швыряя друг дружку об землю и вздыбливая мощеную площадку так, что даже камень трескается. Вороны одерживают верх, и птицы — помельче в размерах и здорово уступающие в численности, — одна за одной, падают вниз, рассыпаясь. Мулан кидается к Ланг, лежащей на земле, но в этот момент раздается душераздирающий крик очнувшейся матери — она оборачивается и видит, что её отец падает, пронзенный стрелой. — …папа!!! — руки ловят его тело, за долю секунды до того, как то коснулось бы земли. Внезапно тяжелое, пропитывающееся брызнувшей кровью, оно кажется нереальным — Мулан чувствует немеющими пальцами утекающее тепло. — Папа, не умирай!!! — …по коням, парни!!! — Коготь зовет разбежавшихся соратников и затем оборачивается, смотря туда, где лежит Ланг. — А эту зверюшку мы с собой прихватим! Мулан с воплем боли дергается вперед, забывая меч, и на неё едва не наскакивает кочевник с острым, как бритва, топором — Мулан чувствует лишь неуклюжей толчок в сторону и крик, смешивающийся с другими криками. Она отплевывается от пыли и видит перед собой так же лежащего Кьюбу, с огромными глазищами, полными ужаса. — …ты добилась своего, детка — теперь ты будешь просить, нет — умолять — меня о том, чтобы я забрал у тебя этот амулет! — Коготь, схватив Ланг, находящуюся в бессознательном состоянии, вскарабкивается на своего жеребца. — …нет! Не смей её трогать! — Мулан снова пытается вскочить, но пробегающий мимо кочевник одним ударом кладет её на лопатки, а затем, встретив яростное сопротивление от Кьюбы, замахивается на него мечом. — …стой! — командует Коготь, пока она лежит на земле, пытаясь дышать — удар пришелся в солнечное сплетение и неслабо выбил из колеи. — Возьмём и этого — сгодится, может, на что-то! Хэй-хэй! — Муааааан, спаси! — парнишка брыкается в крепких руках жужаня, потащившего его к лошадям, нетерпеливо ржущим возле ворот. — Мулан, умоляю… спасииии!!! — Нет, не трогай его! — Мулааан! — Кьюба! — она поднимается, но уже слишком поздно. Подняв густую пыль и сажу, кочевники пропадают из виду, но их кровожадные крики слышны ещё несколько минут — они будто эхом отдаются в пространстве раскуроченной деревни, над которой все ещё кружат редкие вороны. Однако и они в скором времени растворяются в едком дыму. Небо вмиг заволакивают черные облака и проливаются на землю коротким ливнем. Пожар потухает, и картина становится ещё более удручающей — многие дома выгорели изнутри, а другие — ещё и снаружи. Большинству раненых помогать не имеет смысла — у кого-то слишком сильное кровотечение, у кого-то — ожоги, а третьи уже умерли. Мулан смотрит на происходящее, но никаких действий не предпринимает — она словно оглушена. Звуки доносятся через раз: то чересчур громкие, то — невероятно тихие, они кружатся вокруг, но пробиться внутрь и заставить её действовать не могут. — Чжоу!!! — когда она слышит имя своего отца, то, вздрогнув, оборачивается — он лежит возле родного крыльца, на руках матери, которая, склоняясь над телом, льет слезы. Мулан на негнущихся ногах подходит ближе, опуская взгляд, она видит бледное лицо отца, устремлённые в небо глаза, неестественно распахнутые и выражающие предсмертный ужас — только сейчас до неё начинает доходить, что же на самом деле случилось. Внутри что-то с треском рвется, и дикая боль, как после удара, заставляет её упасть на колени, на черную липкую грязь. Ей хочется плакать, но даже слез нет, — а глаза невыносимо щиплет от дыма. — …это ты… — сквозь слезы начинает говорить Ли, — виновата… ты убила родного отца! Ты — дрянь! Проваливай отсюда, и чтобы я тебя больше не видела и не слышала!!! Убирайся! Мулан, закусив губу, протягивает руку, чтобы коснуться отца, но мать кидается на него грудью, не давая её руке приблизиться. — …убирайся, я сказала! Убирайся! — продолжает орать Ли. — Пока я не взялась за вилы и не вспорола тебя, как куру!!! Пошла вон из дома! Нет его у тебя больше, слышишь?! Нет! Променяла ты его на ведьму! Вот и убирайся к ней!!! — …я хочу… попрощаться с папой… — …нет у тебя больше ни матери, ни отца! Ты — сама по себе! — отталкивая её, верещит Ли. — Изгой! Гадина! Убирайся! Оставшиеся в живых жители выползают из укрытий, начинают обращать на них внимание. Мулан оглядывается вокруг и видит лишь осуждающие и злобные взгляды, будто они все разом считают, что именно она виновата в том, что случилось. Хотя… вероятно, что так оно и есть. — …вышвырните эту дрянь прочь! — и мать указывает на неё пальцем. Мужчины только морщатся — никому нет до неё дела, сейчас у всех на уме совсем другие заботы. Мулан бросает ещё один взгляд на отца, — и ей на секунду кажется, что он дышит, — ей кажется, будто его грудь неуловимо вздымается и только что закрытые глаза вот-вот распахнутся, и всё будет как раньше. Но этого не происходит — холодная кожа и медленно расползающееся кровавое пятно на груди, из которой всё ещё торчит стрела, возвращают её в суровую реальность. Реальность, в которой у неё больше нет отца…