Волчье сердце

Любовь — вопрос, Вопрос с подвохом — Без неё так плохо нам, Любовь — наркоз, Наркоз жестокий, Но я последний вздох отдам… (С. Михайлов)

Кажется, произошло что-то непоправимое. — Ланг!!! — Мулан и сама не понимает, как её голос за долю секунды превращается в едва уловимый, хрипящий шепот. — Л-ланг, очнись, пож-жалуйста… Но ответа нет. Остается лишь дернуться изо всех сил, — натягивая и без того распотрошенную рану так, что глаза готовы повылазить из орбит, — чтобы только глянуть в лицо. Бледное, невероятно белое, — и такие красивые скулы выглядят сейчас ещё более острыми, — вмиг осунувшееся, потерявшее в чертах что-то особенное. Губы сжаты в тонкую линию, а глаза женщины закрыты, но, опять же, — как и с отцом, — Мулан так хочется, чтобы они открылись. Посмотрели на неё — она бы отдала за это всё, — так, как умела смотреть только Ланг, в самую душу. Но… Нет. Нет. Нет. И всё тело сжимается в очередном спазме, когда она пробует заорать, а в ушах нарастает гул. Мулан пытается сделать вдох, но вместо этого начинает задыхаться. Она на мгновение прикрывает глаза и старается унять это дребезжащее чувство. Чувство агонии — клокочущее глубоко внутри, перемалывающее сердце и душу в мясорубке, — во всем теле, оставляющее за собой липкий ужас. Раз… Она чувствует толчок в груди, — оседающий на ребрах отвратительной, растаскивающей на куски, болью, — волной накрывающий всё тело перед следующим рваным вдохом. Этого не может быть. Два… Ещё толчок, и боль становится слишком сильной — она заставляет скрючиться, сжаться в комок и не шевелиться. Это просто затянувшийся ночной кошмар. Три… Толчок, который, кажется, заставит её отхаркнуть легкие. Пожалуйста, пусть это всё будет только сном! Но сердце вдруг заходится в диком ритме, колотясь, будто пойманная птица. И его громкие удары отсчитывают проклятые секунды до того, как в сознание прорвется вспыхнувшая, словно спичка, разъедающая внутренности, мысль… Ланг умерла. Руки больше не слушаются. Пальцы не сгибаются — они будто окаменели. Мулан судорожно сжимает их на теле, лежащем рядом, но не чувствует ничего. Словно она касается пустоты — ватной, неестественной, не живой. Внутри становится настолько невыносимо горячо, что кажется изо рта, из носа, из глаз — да отовсюду, — польется самый настоящий огонь. Но тут пелену слез сменяют идиотские обрывки образов — нескладные, нелогичные, вертящиеся, будто на карусели. И мысли о фениксе. О том, как он, сгорая, воскресает. А ещё — не менее идиотские мысли про Ад. О вечном, жарящем огне, в котором грешники горят дотла, но не могут прогореть и найти покой, поскольку это — их вечное наказание. Попытки встряхнуть Ланг не приводят к результату — у Мулан кончаются эти, казалось, ещё пару минут назад, неизвестно, откуда взявшиеся, но, хоть какие-то, силы, — и всё, что она сейчас может, только жадно хватать воздух, будто рыба на берегу. Воздух, отказывающийся хоть немного поддерживать организм, кажется, становится колкой черной пылью, покрывающей всё вокруг. И тогда приходит страх. Не такой, который был — другой. Полностью подчиняющий себе. Заставляющий желать только одного — быстрой смерти. Сознание медленно, но верно гаснет. Руки сводит болью — они не в силах больше удерживать её, и Мулан падает, вдруг чувствуя, как в нос ударяет сырой запах, — значит, она пока ещё жива. И в состоянии сделать хоть что-то. Однако вся её решительность тут же улетучивается, когда она пытается просто приподнять голову. Ведь сама земля словно затягивает её в черный саванн, целенаправленно перекрывая кислород — редкий стук сердца теперь отдается лишь в голове, распухающей от доносящегося снаружи шума, и, кажется, готовящейся лопнуть. Горло сужается до такой степени, что не пропускает слюну — или что-то другое, вязким месивом наполняющее её рот. Мулан лишь шевелит губами, повторяя, как мантру, слова «должна жить». А пузырек с волшебным зельем всё ещё в руке у Ланг. И Мулан, пересилив боль, не с первого раза, но удается повернуть голову, чтобы увидеть его. Он и правда слишком уж мал — сколько там поместилось, две капли? И каким же образом они помогут ей выжить? Хочется рассмеяться, но даже на улыбку сил не хватает — да и губы ощущаются крайне странно, — всё лицо словно онемело. С одной стороны, Мулан, пусть и смутно, но понимает, что нужно немедленно выпить это зелье, чтобы иметь хоть какой-то шанс выжить. А с другой — вдруг совершенно четко осознает, что «выживать» ей больше незачем, — она потеряла всех своих близких. Она не смогла спасти ни отца, ни Кьюбу, ни даже Ланг. Тогда, какой смысл оставаться на этом свете без них? Только ради того, чтобы помешать Когтю уничтожить Амулет? Нет. Этого мало. Она не собирается платить столь высокую цену за то, чтобы отвоевывать мир, в котором для неё уже нет смысла. Эгоистично ли так поступать? Да. Но жизнь крайне любит эгоистов. Известное всем утверждение теперь приобрело для неё новый смысл. Сам «мир» ведь тоже по сути своей — это один большой эгоист. Но она-то больше жить не хочет, а значит, и эгоисткой не станет. Эти размышления постепенно сменяются другими — куда более приземленными. Снова о себе напоминает боль, и Мулан со всей оставшейся силы стискивает челюсти, хотя, признаться, ей кажется, что во рту вообще не осталось ни единого целого зуба. И просто ждет. Ждет смерть. По-детски надеясь, что хоть та сжалится и шибанет на раз, а не станет с ней заигрывать, как психопат-Коготь. Вот только уже через пару мгновений Мулан понимает, что вся горькая правда человеческой жизни в том, что смерть приходит лишь тогда, когда её совсем не ждешь. Она, словно змея, терпеливо выжидает момент, чтобы напасть и впрыснуть свой яд неизбежности, когда человек абсолютно не готов умирать… Повинуясь не то какому-то толчку из вне, не то — голосу совести, но Мулан пугается смерти. Несмотря на все сказки, рассказанные многими почитаемыми людьми и святыми о второй или лучшей, то есть — о загробной жизни. Мулан вдруг напрочь пугается этой полной неизвестности, и испуг этот сильнее даже самой сильной боли. Она приподнимается, цепляется за рукав, насквозь пропитанный кровью, и дергает руку к себе, забирая заветный пузырёк. Удержать его сложно — слабость во всем теле такая, что кажется непреодолимой. Но пробка откупоривается на удивление легко — и Мулан чувствует образовывающийся в горле ком. Она снова смотрит на Ланг — та лежит в той же позе, полностью неподвижно. И Мулан вдруг остатком сознания анализирует, могла ли ведьма солгать, сказав, что зелье не поможет ей самой. Решить, что делать, не составляет труда — в отличие от самого этого действия, — с усилием протянуть дрожащую руку и, едва-едва не расплескав зелье, которого и так кот наплакал, осторожно поднести его ко рту Ланг. Край миниатюрного горлышка касается сухих губ. Мулан чуть надавливает и, наклонив пузырек, вливает всё содержимое меж ними, уже понимая, что раз человек мертв, глотательного рефлекса не произойдет и зелье просто… просто потрачено впустую. Но… может быть — нет? Может быть, это и был тот самый единственный и последний шанс хоть что-то исправить? Ведь она не могла его не использовать. Не могла иначе. И вдруг танцующие отблески факелов резко гаснут от порыва ветра, подувшего снаружи. Мулан не сразу может понять, что именно происходит — кажется, что в юрту кто-то входит. И единственной мыслью является та, от которой всё тело сковывает ледяной холод. Сфокусировать взгляд Мулан удается не сразу — полог шатра теперь откинут в сторону, и дневной свет бьет по глазам ещё больнее, чем раньше. Она смутно видит чьи-то ноги — обутые в кожаные, грубые сапоги с украшением из желтоватых клыков какого-то хищника. Ноги эти бесцеремонно наступают на убитого ранее жужаня. И тут до её слуха доносится характерный звук — птичий крик, так напоминающий крик сокола. Мулан титаническим усилием поднимает голову и смотрит — она видит перед собой мужскую фигуру, облаченную в черный балахон, а на плече у этой фигуры сидит ещё кто-то, напоминающий птицу. А снаружи становится тихо — Мулан больше не слышит разрывающих её голову на части криков и свиста стрел. Только тишина, переходящая в какой-то голос — то тихий и будто неуверенный, то — в громкий и лающий. А после — и вовсе — в надрывный, тягостный волчий вой. Последнее, что остается в её сознании — это глаза, вдруг появляющиеся напротив и будто въедающиеся под кожу. Черные глаза, широкое лицо с густыми бровями и чуть кривой переносицей, спрятанной за черной повязкой… Тьма, ощущающаяся как что-то густое и липнущее к телу, начинает рассеиваться. Медленно, по кусочку, но грудную клетку отпускают тиски, в которых она задыхалась последние… а сколько вообще прошло времени?! Веки кажутся настолько тяжелыми, что открыть глаза невозможно. Мулан прислушивается — надеясь только на то, что не сошла с ума, — голоса разносятся очень отдалённо, нечетко, и она совершенно не понимает речи, будто её огрели по башке и не раз. Боль всё ещё контролирует её тело — любое движение отзывается внутри острыми резями. Но Мулан всё ещё не может дать однозначного ответа на свой вертящийся в голове вопрос: она мертва? Или нет? Со лба на лицо стекает что-то холодное — даже ледяное. Заставляющее вздрогнуть и приоткрыть глаза. Обруч, который сжимался вокруг её шеи, пропадает — от холода голова немного проясняется. Мулан видит расплывающееся пространство. Здесь довольно темно, если не считать пары фонарей с редкими лучами проникающего света. Внутри много звериных шкур, каких-то страшных статуй, висящих на стенах трофеев. Она переводит взгляд, хоть и дается это с трудом — над ней высокий купол шатра, венчает который деревянный круг, разделённый на четыре части такими же деревянными перекладинами, и длинная труба, выходящая к самому небу, — Мулан какое-то время смотрит на дым, вьющийся серыми кольцами, и не может понять, что именно видит. Лишь спустя пару мгновений до неё доходит — она всё ещё в стане кочевников. От осознания этого хочется заорать во всю глотку, но всё, что она сейчас может, — это издать звук, похожий на стон. Мулан поворачивает голову и замечает шевеление у противоположной полукруглой стены. Худой мужчина преклонного возраста в оборванной тунике, с косматой головой, не видавшей ни мыла, ни расчёски явно очень долго, поднимается с ковра и подходит ближе. Мулан, хоть и видит его не слишком хорошо, но сразу понимает — это не монгол. И от этого становится беспричинно странно-радостно. Но хозяин — хотя, скорее всего, лишь какой-то слуга, — сего жилища продолжает молчать, с какой-то жалостью смотря на неё. Мулан пытается собраться с силами и выдавить из себя нечто членораздельное, но выходит весьма плохо. Мужчина приближается к низкому топчану, где она лежит и, протянув руку, поправляет холодную тряпку на её лбу. Мулан сглатывает и прикрывает глаза — кажется, её радость была преждевременной. Да и свои силы она явно переоценила. Какое ей говорить — она едва может дышать. Внутри снова разбухает паническая боль, едва Мулан думает о том, куда она попала. И что теперь вообще делать. В памяти всплывает последнее мгновение до того, как она отрубилась: зелье, которое она влила в Ланг, похоже, не подействовало. Или — подействовало? Она же не может знать наверняка. Но, возможно, стоит спросить. И услышать, так ли всё паршиво. — …воды… — снова открывая глаза, шепчет Мулан. Ей не хочется показаться излишне любопытной и задавать вопросы в лоб — незнакомец и так меняет взгляд с жалобного на более подозрительный, по мере того, как она очухивается. — …воду здесь не пьют… — говорит мужчина, усмехнувшись, — есть кумыс, но… без разрешения господина поить тебя… я не могу… Мулан вздрагивает, в голове тут же проносится обжигающая мысль о том, что она попала в плен к Когтю. Но другая мысль обжигает не меньше — перед ней самый настоящий китаец. Говорящий без какого-либо акцента или коверканий слов. — …и кто твой… — она запинается, прежде чем произнести слово «господин». — …мой господин — жанжин Алдар из клана Чоно… — Мулан, сморщившись, пытается различить, где тут имя, а где — ещё что, а собеседник, будто так и надо, принимается заниматься своими делами, — тебе очень повезло… обычно таких, как ты, добивают на месте… рана серьезная и если бы я не разбирался в медицине так хорошо… — …и почему же, — Мулан делает попытку приподняться, но спина буквально разламывается пополам, словно на ней потопталось стадо слонов, — меня не добили на месте? — …это ты уже у господина спрашивай… — отворачивается мужчина. — …со мной была… женщина… — Мулан чувствует, как в горле снова всё сжимается, но она должна договорить, — тоже раненая… она… она здесь? Вы что-то знаете? — …называй вещи своими именами… — с какой-то злостью говорит слуга, — не женщина, а ведьма… И Мулан дергается, сжимая зубы от боли. — …вы знаете её?! — реакции не следует. — Где она? Что с ней?! — …известно где — где Коготь оставил, там и есть… — буркает старик, — она сдохла… От его слов Мулан плюёт на всякую боль и резко принимает сидячее положение. — …нет-нет-нет, не говорите так… этого… не может быть… — …ещё как может! — повышает голос старик. — А ну-ка, ляг обратно! — …нет… Ланг не могла умереть! — кричит Мулан, чувствуя, как натягивается что-то тонкое на боку, и боль усиливается. — С чего вы… — …я много чего знаю… — опять с усмешкой тянет незнакомец, — даже то, чего тебе лучше пока не знать… Мулан ощущает прилив ярости, ей хочется вгрызться ему в глотку — она резко бросается вперед, падая с постели. Старик кривит губы, но подходит ближе, чтобы помочь встать. И тут она хватает его за ногу, пытаясь повалить, но он крепко стоит и не думает даже испугаться её действий. — …успокойся, шальная! — он отпихивает её — благо, не задевая по ране. И тут Мулан понимает, что она, кажется, абсолютно голая. — А то ведь я и разозлиться могу! — …она не могла… у-умереть… — и слезы потоком брызжут из глаз. — Как вы у-узнали?! — …да услышал, как господин рассказывал вчера вечером, когда они вернулись… — почти безразлично говорит слуга, смотря на неё сверху-вниз, — забирайся обратно и будь смирной, я тебя зашил, но швы могут разойтись, и тогда ты уж точно умрешь… Мулан же остается на земле, утыкаясь лицом в пахнущий свежескошенной травой пол. — …не смей реветь, иначе выпорют! — грозно сообщает мужчина. Мулан вцепляется обеими руками в жёсткий матрас из свалянной шерсти и убеждает себя успокоиться, но слезы всё равно предательски текут по щекам, а в груди ноет. — …твоя прежняя жизнь закончилась — начинается совсем другая, смирись, — это звучит словно приговор, — чем быстрее ты поймешь, тем лучше… — …к-куда я попала? — наконец выдавливает Мулан. — …ты находишься в Жужаньском каганате, — слышится в ответ, и она, медленно поворачивая голову, широко распахивает глаза, — ложись, надо обработать рану… После всего, что уже случилось, данный факт, казалось бы, не должен её удивить, но она испытывает жутчайший шок. Не в силах двинуться, не в силах даже дышать, Мулан продолжает смотреть на старика, надеясь, что он сейчас расхохочется или скажет, что пошутил. Однако он только качает головой и, неодобрительно сдвинув брови, подходит к ней: — …господин вот-вот вернется — встретишь его в таком виде — нам обоим не поздоровится… — Мулан успевает прикрыться, когда старик наклоняется и подталкивает её в лопатку, принуждая залезть обратно на узкую кровать, — и давай без глупостей, мне проблемы никак не нужны… — …где моя одежда? — глухо спрашивает она тогда, хватаясь за лоскутное одеяло. — …она тебе больше не понадобится, — старик намеревается снова обнажить её, дергая край, — хватит изображать из себя недотрогу — меня ты точно не интересуешь, а господин сказал, что возьмёт тебя только тогда, когда поправишься… зачем ему немощная наложница, согласна? Мулан вместо ответа закашливается и мешком падает на подушку, набитую соломой. Возражать или говорить, что она не собирается становиться ничьей наложницей, у неё нет ни малейших сил — во всяком случае, именно сейчас это будет крайне бесполезным занятием, — ей нужно хоть немного прийти в себя. Вкладывая все остатки самообладания, Мулан старается не шевелиться, пока старик, что-то бормоча себе под нос, мажет её рану, выглядящую теперь просто швом с красными, воспаленными краями. Едва он успевает закончить, как в юрте ощущается ещё чье-то присутствие. — …господин, вы вернулись! — и её лекарь тут же кидается к ногам вошедшего, а Мулан зажмуривается, решив притвориться невменяемой от боли. Она почему-то не сомневается, что на монгольском языке они могут обсуждать… только её. Голос у этого «господина» грубый, хриплый, очень напоминающий простуженного курильщика. И монгольский язык, прежде не казавшийся Мулан каким-то слишком уж некрасивым и нескладным, вдруг становится просто отвратительным. Или всё дело в интонациях — насмешливо-противных. То, как старик хорошо говорит по-монгольски, заставляет её подумать о другом — о том, что он, вероятно, далеко не первый год находится здесь — в услужении, но сам ли он избрал себе такую участь или его заставили? Мысли растворяются вместе с приближающимися шагами. И вот уже её лицо гладит шершавый, будто наждачка, палец, — кочевник грубо проводит им по щеке, затем добирается до подбородка и цепляется за него, поворачивая её голову то в одну, то в другую сторону, рассматривая. Мулан едва сдерживается, чтобы не дернуться, не выдать себя. А затем она чувствует широкую ладонь, ощупывающую шею и сдавливающую её. Ладонь, пропитанную металлом и кровью. Долгое время находиться в одном положении крайне сложно — ужасно хочется сделать более глубокий вдох, но ещё больше — сглотнуть. Так не вовремя. — …хорошая сука, породистая… — вдруг звучит по-китайски, и Мулан забывает, что дала себе слово не реагировать — распахнутыми глазами уставившись прямо на склонившегося над ней монгола. Мулан старается выдержать эту зрительную атаку с честью. А глаза напротив блещут злобой и затем прищуриваются, становясь черными ехидными щёлками. Кочевник растягивает губы, спрятанные в ворохе черной спутавшейся бороды. Его рука продолжает сдавливать её шею — пальцы отчетливо надавливают на сонную артерию. Вызывая ещё больше паники. Это, похоже, и было его конечной целью — добиться того, чтобы она посмотрела на него. Но, откуда, спрашивается, он узнал, что она уже в сознании?! Не иначе — старикан напел. — …господин, она ещё слаба… — будто в оправдание лепечет космач, и Мулан готова возненавидеть его… хотя — нет, уже возненавидела. Это мгновение кажется Мулан вечностью — она, мотнув головой, пытается вырваться, но не тут-то было, — все чувства словно притупляются, и на смену им приходит острый, пульсирующий в висках страх. Страх неизвестности. — …нет хуже наказания для приговоренного к казни, чем ожидание возможного помилования… — ещё раз сверкнув глазами, говорит кочевник, убирая руку и позволяя Мулан отдышаться. Она, сцепив пальцы на кажущемся спасением матрасе, снова зажмуривается. Молясь, чтобы этот недоделанный философ скорее испарился. А жужань, как выясняется, и не собирался задерживаться, — только что-то вякнув на своем, и громко рассмеявшись, когда старик, явно невпопад, ответил, — быстро выходя из юрты, оставляя после себя зловоние из смеси пота, конского навоза и сырых листьев. После его ухода, правда, легче не становится, — если не сказать больше, — становится лишь хуже. Мулан вдруг невероятно явно чувствует, что осталась одна. Во всем чертовом мире. И нет — дело вовсе не в том, что она увидела в этом мужлане кого-то, кто смог бы её понять, — дело в окончательном осознании того, насколько всё плохо. Вот тогда приходит пора, — до жгучего желания кого-нибудь немедленно убить, — пожалеть о том, что она вообще выжила. И снова подкатывают слезы — горькие, как деготь, тянущие из неё всю душу, все силы, все остатки разума. Мулан осторожно поворачивается спиной к старику, возящемуся возле котла с пищей, и долгое время лежит, не шевелясь, находя какое-то успокоение в наблюдении за отблесками факелов, разгоревшихся ярче, когда наступает вечер. — …есть будешь? — Мулан вздрагивает от вопроса. — …нет, — она, терпя боль, подтягивает ноги к груди, плотнее закутываясь в одеяло, — я хочу получить свою одежду… — …я же сказал, — наставительно произносит старик, — в этом ты больше ходить не будешь… у наложниц другая одежда… к тому же — пока рана не заживет достаточно, я не советую тебе одеваться — шкура может вызвать аллергию… — …вы что — пещерные люди, в шкурах ходить? — буркает Мулан. — …а ты всегда задаешь столько вопросов? — …и давно вы здесь, раз так хорошо говорите по-монгольски? — опять спрашивает Мулан, чуть провернувшись. — …достаточно, чтобы знать своё место! — сквозь зубы бросает старик. А Мулан вдруг с каким-то наслаждением смакует момент его раздражения — действительно, она не была бы собой, если бы не напомнила окружающим, о том, что не станет следовать установленным нормам, ломая свои стремления. — …как вас зовут? — …какое тебе дело, как меня зовут! — фыркает мужчина, смерив её почти-брезгливым взглядом. — Никем, кроме слуги, я уже не стану… а такая роскошь, как имя, для таких, как мы, — недопустима… И Мулан замолкает, снова ложась. За всё время старик ни разу не сделал попытки выйти из юрты, оставить её одну — такой заботливой «няньке» можно только позавидовать, — но именно этого она и пыталась добиться, заговорив ему зубы. — …я всего лишь… — она делает паузу, осмысливая то, что собирается озвучить дальше, — хотела поблагодарить вас… вы спасли мне… — …нет, я не я, — прерывает её старик, — это было решение господина… ему и скажешь всё это, когда придет время… — …вы сказали, что… Ланг мертва, — Мулан с усилием сглатывает вставший ком в горле. — А Коготь… что с ним? Он тоже мертв? — Коготь? А-а-а, как же — да он живее всех живых, — бросает старик, хмуро воззрясь на неё. — Он ушел… Мулан сжимает губы — почему-то именно этого ответа она и ожидала. — …и прихватил с собой кое-что очень важное, не так ли? — теперь очередь старика задавать вопросы. — …секунду, вы знаете про Амулет?! — и Мулан не видит причин юлить. — …да, знаю, — он кивает. — Я же сказал — много чего знаю… — …а другие жужани, находящиеся здесь… — она обводит глазами помещение, но имеет в виду всех, — тоже знают о нем? — …естественно, — и серьезность взгляда старика теперь весьма настораживает. — Ты думаешь, стал бы Наран так трястись, если б дело не было столь важным? — Наран — ваш вожак? — прищуривается Мулан, вспоминая, что она могла услышать от Ланг об этом. — …да, это — верховный вождь или, по-другому — Каган, — говорит старик, зачерпнув в пиалу из бочки, стоящей возле входа, что-то белое. — Между прочим, из всего отряда, посланного им, чтобы предотвратить случившееся, выжили только вы трое… — …мы? — недоуменно переспрашивает Мулан, чуть приподнявшись, когда он подходит. — Мы — трое? — …вернее — двое… — поправляется старик, протягивая ей на двух ладонях пиалу с кумысом — Мулан улавливает это по запаху — очень специфическому. — Господин Алдар и Борка… тебя не считаю… — …а что за отряд? — Мулан всё ещё не понимает. — …шаманка племени сказала, что если Наран не вмешается — весь мир поглотит хаос… а ведь он не хотел вмешиваться до последнего… потому как… — …почему? — Мулан делает глоток и морщится — вкус у кобыльего молока тоже, надо признать, очень специфический. — Почему вы замолчали?! — …а у нас что — вечер вопросов и ответов?! — недовольно бубнит старик, отходя обратно к печи. — И вообще — тебе уже никакая информация не понадобится — ты через несколько дней станешь наложницей господина… Мулан, через силу, но допивает: она и от коровьего-то молока удовольствия не испытывала, а тут — чересчур кислое, щипучее, оседающее на языке соленой пеной, — жажду и голод, хоть немного, однако, утолить всё равно чем-то нужно, иначе организм не справится. — …полегче стало? — интересуется тут слуга, глянув на неё через плечо. Мулан едва заметно кивает. — …отлично — тогда отдыхай, — как-то слишком удовлетворенно произносит старик, — у нас есть ещё три дня до того, как вернется господин… он велел, чтобы ты была готова… — …кхм-кхм-кхм, — давится последними слишком резкими вдохами Мулан, — жаль разочаровывать вашего великого господина, но ему ничего не светит… Мужчина только улыбается своим далеко не идеальным ртом. — …я серьезно, ясно? — повторяет Мулан. — …он тоже серьёзно, — забрав пиалу, старик снова смотрит на неё так, что мурашки идут по телу, — ты его трофей, захваченный во время драки… это ж святое для любого монгола, а уж для военачальника — и подавно… — …я не вещь, — цедит Мулан, и ей снова дико хочется врезать по морде этому дедку, хоть он, по сути, спас ей жизнь, — так ему и передайте… — …а ты слишком дерзка для китайской женщины… — качнув головой, говорит он, — или просто слишком глупа… но ничего — здесь тебя быстро научат уму-разуму… — …я не собираюсь здесь оставаться, — Мулан снова решительно приподнимается, — мне нужно… всё исправить… нужно срочно попасть в столицу Китая, чтобы предупредить Императора! — …охо-хо, — тянет, смеясь, старик, — замахнулась… в столицу ей… предупредить… ага, сейчас! Без тебя предупредят, знаешь ли… тот же Коготь! — …что-что? — Мулан не верит тому, что слышит. — …да, Коготь направляется прямиком в столицу и прямиком к Императору, будь они оба неладны! — с досадой восклицает старик. — Тот ему пообещал сдать город и всех, кто там находится, в рабство, если Коготь принесет ему Амулет! — …нет, это… — и она ловит ртом воздух, — этого не может быть! Это уже за гранью! Наш Император не может предать свой народ и своих подданных! — …наш император! Не может предать! — передразнивать, как оказывается, этот дядька умеет не хуже, чем лечить раны и говорить на нескольких языках. — Тьфу! Женщина! Что ты о нем вообще знаешь?! — …побольше твоего! — огрызается Мулан, хотя и понимает — она выбрала не самый лучший аргумент. — Я — героиня Китая, Хуа Мулан, которая… — …ты сказала — Хуа?! — вдруг приближается к ней старик, выпучивая глаза. — Выходит, это о тебе все говорили… это ведь ты убила вожака северного племени? — …да, если ты про Бори Хана… — Мулан переводит дух, впиваясь в глаза собеседнику точно также — неотрывно. — Это я убила его, и… — …и, значит, это из-за тебя все теперь на ушах? Мулан негодующе фыркает. — …не смотри на меня так… — вздыхает вдруг старик, — кто-кто, а я тебе — не враг… — …да неужели? — Мулан с силой сжимает кулаки на одеяле. — …да, представь себе! Ты — дочь Хуа Чжоу, верно? Мулан, услышав об отце, теряет весь запал, лишь открывает рот, как рыба, в секунду лишившись дара речи. — …а я ж знаю твоего отца… — со вздохом произносит старик, — мы вместе служили… я был в соседнем батальоне лекарем, а он — хорошо проявил себя в первых битвах и его назначили младшим сержантом, позднее меня перевели к ним во взвод… последний раз мы виделись на поле битвы, когда вдруг появился… Коготь… и смел всех на своем пути… будто ураганом поле зачистило… все погибли, кроме твоего отца… он сражался как лев… но не смог отразить последнюю атаку… я кинулся на помощь, только меня ранили и после — взяли в плен… Мулан боится даже моргнуть — но чувствует, как глаза наполняются чем-то горячим. С этими чёртовыми слезами просто каши не сваришь. — …прошло больше десяти лет… — старик замолкает на мгновение и опускает голову, — за это время я несколько раз пытался сбежать, но… не удалось… и всякий раз вспоминал Чжоу — как он бился, будто и жизни не жалко было… жизни за страну и императора, которому на нас плевать… а я… всегда был… трусом… да и к тому же — я понял несколько важных вещей… именно здесь я увидел эту обратную сторону медали… — Когтю удалось завершить начатое… — Мулан, уже не сдерживает льющиеся слезы, так как это бесполезно, — он убил отца… тот тогда и сейчас защищал именно Амулет. Он отдал его мне, но я… не справилась, и вот… оказалась здесь…