Волчье сердце

Ближе к утру Мулан удается ненадолго забыться тяжелым сном, без конца прерываемым болью и лихорадочно скачущими мыслями: о Когте и императоре, о дальнейшей судьбе Китая, обо всем том мире, который, оказывается, совсем не такой, каким она его ещё пару дней назад считала. Будто по щелчку чьих-то пальцев всё враз изменилось — как картинка в заморском калейдоскопе, который как-то в детстве им со Сью дал подержать купец, — будто прежний мир рухнул и на обломках моментально возник новый, весь из обожжённой пролитой кровью пыли и страха. Чем больше она пытается анализировать слова, сказанные слугой, тем больше убеждается в том, что повела себя как полная дура, когда отказалась сбежать вместе с Ланг. И любая мысль об этом заставляет испытывать обжигающее, ни с чем несравнимое чувство вины. Мулан уверена, что, даже со смертью отца сможет примириться с течением времени, но не с тем, что не смогла уберечь Ланг. Ей кажется, что, произойди любое, самое страшное происшествие, будь они вместе, она бы не мучилась так, как сейчас. Если бы она была умнее… если бы, всё-таки, не возвращалась в деревню, если бы только послушалась — Коготь бы, наверняка, воплотил свои злодейские планы также: убил отца, нейтрализовал феникса… Но главное — Ланг была бы жива. Была бы… Внутри тут же расползается тяжелое, ноющее чувство, медленно, но верно, сводящее с ума — как если бы у неё долгое время болел зуб, — это боль, которую подручными средствами никак не унять. Если только вырвать источник боли. И Мулан усмехается своим мыслям — ведь, похоже, ей придется «вырывать» не зуб, далеко, а раскурочить себе грудную клетку и избавить её от такого бесполезного, оказывается, органа, как сердце. Однако лучше бы оно вообще больше не билось. «…И ещё — если бы ты сбежала, тогда бы Коготь не получил амулет, между прочим…», — твердит злорадный голос в её голове. Мулан всячески старается не прислушиваться к нему, потому что боится не выдержать и свихнуться. Вина разъедает её рану, кажется, только начавшую затягиваться под воздействием какой-то чудо-мази, которую наносит слуга даже ночью — тормоша её и прося отдать, наконец, одеяло, в которое Мулан вцепляется, словно в последнюю соломинку, — ведь, надеяться на то, что её оставят в покое, или даже дадут умереть, было бы самой большой глупостью. Но порой мы совершаем эти глупости намеренно, потому что лишь так можем хоть немного удержаться на краю пропасти, в которую так боимся упасть — пропасти, зовущейся реальностью. И едва открыв глаза, — в глубине души тая призрачную надежду на то, что это было лишь сном, — Мулан хочется заплакать от бессилия, а слез нет. Есть только тошнота и отвратительная ломота во всем теле. Прижимающая её к постели булыжником, не дающая возможности шевельнуться. Она вдруг чувствует себя слепой — словно всё, что находится перед глазами, лишь черное пятно, и вовсе не то, что она хочет видеть. — …ну, чего — проснулась? — звучит над её головой, и Мулан с трудом фокусирует взгляд. Старик хмуро смотрит на неё, будто обвиняет в том, что ему приходится с ней возиться. — Встать сможешь? Мулан молча оценивает свои силы, понимая, что она обязана подняться и начать придумывать, как отсюда выбираться. — …поднимайся тогда — валяться у нас не принято… — буркает старик, — дел по горло… тебе ж на подготовку дано всего ничего — три дня, а первый пошел… Мулан садится, опираясь на руки. Затем медленно свешивает ноги, ступая на холодноватую землю. И, ощущая дрожь в конечностях, думает о том, сможет ли она встать. А ещё и ходить. Её завтраком становится небольшой кусок сушеного сыра и пиала со знаменитым монгольским соленым чаем. Урчащий желудок и банальное отсутствие сил делают свое дело — Мулан, сперва решившая ничего больше не брать из рук слуги, и таким образом продемонстрировать свою независимость, набрасывается на пищу, уничтожая всё в считанные минуты. — …что, в молчанку решила сыграть? — усмехается старик, отмечая, что она не произносит ни слова, только неотрывно следит за ним исподлобья. — А вчера рвалась спасать Китай… Предупреждаю сразу: захочешь улизнуть — будет только хуже… если господин узнает, сделает с тобой такое, что и в страшном сне не приснится… Мулан осознает, что для успешного побега ей понадобится немало сил и смекалки. А для того, чтобы наверняка понимать, где она оказалась и как можно отсюда сбежать, придется какое-то время выждать: сделать вид, что готова пойти на все условия, обследовать территорию, узнать людей вокруг, изучить их слабые места. Быстро разгадав, что старик на самом-то деле готов отвечать на вопросы — главное, их правильно задавать, — она решает прощупать почву. — …кто-то из командиров китайской армии знает, что вы находитесь здесь? Нет? А тогда? Когда вас ранили десять лет назад — все были мертвы? — Мулан отдает посуду и смотрит на старика, поджавшего губы. — Кроме моего отца, так? — …никому из верхушки до нас, простых солдат, не было никогда никакого дела… — …тогда, откуда вам известно, что император — зло? — продолжает Мулан. — Никто просто про вас не знает… но если бы узнали… — …то ничем бы не помогли, уж поверь… я сбежал однажды… — говорит тут старик, опуская голову, — но меня не приняли, а после — захотели убить свои же… как бешеного пса… тогда я поразмыслил и вернулся… здесь я тоже пес, но… пес полезный и, значит, шпынять меня поводов меньше… — …почему вас захотели… убить? — недоумевает Мулан, однако, всё, что хотелось, она уже услышала — отсюда действительно можно сбежать. — Они решили, что вы засланы монголами или… — …или всё решает пропаганда, — говорит старик, злобно усмехаясь, — согласно ей, любой, кто какое-то время, хоть как-то соприкасается с монголами — по мнению императора, самыми грязными существами на земле, — пачкает себя и свою честь… Повисает тягостная пауза, во время которой Мулан почему-то уже не чувствует себя хозяйкой положения, как за минуту до этого. — …а истинный китаец всегда должен быть чистым! И душой, и телом… — мужчина кривит обветренные губы. — Так гласит завет одного из родоначальников династии… отмыться от такого позора нельзя… монголы — это паразиты для Китая, их многие века пытаются вытравить, выкурить, изничтожить, но они по-прежнему выживают… и сдаваться не собираются… Теперь очередь Мулан опускать голову — она вдруг вспоминает, как в лагере, с первого же учебного дня, им каждое утро на плацу два старших сержанта пафосно толкали одни и те же речи про возможности Китая, про дерзких варваров, смеющих разевать пасть на великий народ, — да, это была та же самая пропаганда, чуть более сглаженная, не называющая одних «паразитами», а других «чистыми», но суть была такой, — и про то, как важно одолеть монгольские племена, полностью стерев их с лица земли. — …подождите секунду… — она набирает в грудь побольше воздуха, — но, разве, не монголы считают именно нас отродьем свиней, самыми грязными существами на земле…? — …это защитная реакция, — слышит Мулан в ответ, — я полагаю… ведь всё, что мы знаем о монголах, до сих пор остается невероятно поверхностным… их считают другими — не похожими на нас, тех, кто верит Будде и готов за ним идти через любые тернии, — а, значит, их боятся… да, монголы не верят в бога — они верят духам, они сами словно дух… свобода — вот их цель… нередко за этим словом понимается полная анархия, но это не так… — …а вы на их стороне? — хмурится Мулан, поздно понимая, что, задает глупейший вопрос — неужели она могла допустить мысль о том, что ему, человеку, прожившему среди монголов десять лет, можно верить, и что он не будет на их стороне. — …я стараюсь не занимать ничьей стороны… но выбор всё равно сделать пришлось… — отвечает старик, опять смотря на неё с какой-то чрезмерной серьезностью, — и тебе придется… Мулан думает, как реагировать на его слова. — …как вас зовут, всё же? — выдавливает она чуть погодя. — …тебе так важно знать моё имя? — …кто знает, — говорит Мулан, стараясь не выдать себя с потрохами, — когда и где мне придется его назвать, чтобы о вас вспомнили… — …всё ещё надеешься удрать? — с сожалением произносит старик. — Тогда туго тебе придется… Мулан медленно поднимает взгляд — она не хочет показаться испугавшейся. — …меня зовут Веньян… — отворачиваясь, говорит мужчина, — но это тебе ничем не поможет… живо одевайся, девчонка! — …вы вернете мне вещи? — радуется Мулан. — …нет! — бросает он, злобно глянув на неё. — Я нашел для тебя кое-что более подходящее! И Мулан зажмуривается, мысленно молясь, чтобы это «кое-что» не было набедренной повязкой из шкуры скунса. На кровать рядом приземляется груда тряпок — больше напоминающих комок грязи, — и Мулан открывает рот, чтобы возмутиться, но Веньян её опережает: — …не нравится — сходи сама постирай, отожми, высуши и будет тебе одежда… а пока — напяливай и ходи, если не хочешь голой задницей светить! — …а моя одежда… — начинает Мулан, но, увидев взгляд старика, осекается. — …будет сожжена в костре, — он указывает куда-то в сторону рукой, — в ночь, когда станешь наложницей господина — таким образом он сообщит тебе, что обратной дороги нет… — …нет-нет, стойте… — Мулан готова кинуться к старику, но вовремя одергивает себя, — вы не понимаете! Эта одежда… она нужна мне не потому, что я хочу ходить в ней… хотя, я хочу… там рубаха моего отца… моего погибшего отца! Вы не можете так поступить! Пожалуйста, отдайте… — …значит, я не ошибся… — тихо проговаривает Веньян. Мулан, готовая заплакать, смотрит на него удивленно. — …ещё когда я тебя шил, увидел на рукаве инициалы… эту рубашку твоему отцу подарили на день рождения товарищи во взводе… он в ней только один раз сходил в увольнение… прямо перед боем… Мулан закрывает глаза, стараясь успокоиться — ей невыносимо больно снова и снова слышать об отце. — …буквы, вышитые там, обозначают: «Да здравствует Чжоу, которого не сломать!», — губы Веньяна трогает грустная улыбка. — И правда — тогда в бою погибли все, а он не сломался… нет, конечно, ногу доконал… но сила духа какой была такой и осталась… — …теперь вы понимаете, что эта рубаха значит для меня? — со вздохом теплящейся надежды спрашивает Мулан. — …понимаю, но вернуть не могу, — холодно отвечает старик, снова натягивая безразличную маску, — уж прости… слово господина — закон… Мулан взрывается гневом внутри, но внешне лишь фыркает. Стараясь придать этому столько же безразличия, как на лице Веньяна. Теперь в голове, вдобавок к мыслям о побеге, вертится ещё одна — выкрасть свою одежду. А пока приходится под строгим взглядом двух внимательных глаз одеваться. По правде говоря, когда она берется за первую вещь двумя пальцами, возникает ощущение, что это даже не одежда, а так — половые тряпки. Или — старые пеленки от детей. Запах, во всяком случае, очень похож. Странного вида кафтан с оборванными рукавами, не то юбка, не то — штаны, все вымазанные в засохшей крови и глине. Мулан снова фыркает — ужасно хочется залепить этому старому хрычу по морде, — он говорил про какую-то там «аллергию» от звериных шкур, а не подумал, что она запросто занесёт инфекцию в рану, если наденет это. — …знаете, у меня такое ощущение, что… эти вещи, — пересиливая себя, говорит Мулан, — сняты с пок… — …с покойницы, да, — припечатывает её старик, — их носила несостоявшаяся наложница господина… принцесса Дарима… — …принцесса? — Мулан давится воздухом, попавшим в рот от слишком резкого вдоха. — Что?! Как она-то здесь оказалась?! — …её украл Бори Хан… — такого ответа она точно не ожидала, — три года назад он украл у царя империи Юань единственную красавицу-дочь, в надежде, что она полюбит его и станет женой… но этого не случилось… тогда он решил подарить её моему господину в знак признательности за верную службу… но она была подобна тебе — не желала признать власть мужчины, и попыталась сбежать… — …что было дальше? — глухо спрашивает Мулан, чувствуя неприятные ощущения в животе от таких рассказов. — …дальше — никто не знает, — вздыхает старик, — её через пару дней нашли мертвой, изуродованной… на дне ущелья неподалеку от нашей стоянки… — …нашей стоянки, — повторяет Мулан и вдруг её осеняет. — Секунду! Ты служишь человеку, который… служил Бори Хану?! — …да, славному командиру Алдару из племени Волка! — словно боевой клич — с радостью и задором, — выкрикивает старик, и тут же низко кланяется, положив левую руку на правое плечо. А Мулан прошибает холодным потом — в юрту входит сам кочевник. — …я велел готовить её к моему приезду, а не трепаться! — и вот Веньяна за волосы хватает грубая смуглая рука, каждый палец которой увенчан поблескивающими перстнями. — Ещё раз услышу, то ты задушевные беседы ведешь — башку отсеку! Понял?! Оттолкнув залепетавшего что-то старика, он переводит взгляд на неё — Мулан тут же сжимается на кровати и опускает глаза, чувствуя, как тело начинает мелко-мелко трястись. То ли от холода, повеявшего снаружи, то ли — от страха. Алдар делает ещё шаг в её сторону. Мулан зажмуривается. Рассмотреть его она не решается — страх почему-то сильнее любопытства в этот раз. — …ты! — и теперь Мулан уверена, что он обращается к ней. — Смотри на меня! Чтобы не давать ему повода дотрагиваться до себя, приходится послушаться — Мулан открывает глаза, наполненные слезами, и поднимает голову. — …не смей реветь, тварь! — тут она чувствует обжигающую пощечину. — Если уж ты решила померяться силой с мужчинами… будь добра — держи лицо! Мулан собирается отвернуться, но он не позволяет, шагнув ещё ближе. И стоя теперь практически вплотную. Мулан водит взглядом, все больше перекрывающимся слезами, по его доспехам — из очень грубого и тяжелого на вид металла, с несколькими слоями, с острыми краями, о которые запросто можно порезаться, — по броне с выцарапанным на груди каким-то символом на монгольском и задравшим кверху морду воющим волком. — …хотя, признаю — твоя красивая рожа волнует меня куда меньше, чем твоя щель! Дальше он резко наклоняется и, схватив Мулан за подбородок, шипит: — …мой отец перед смертью сказал мне, что я заслуживаю всего самого лучшего… а я знаю, что это ты убила нашего вожака… поэтому взял — как самое лучше, что предлагали… не оправдаешь надежд — станешь кормом птицам! С силой припечатав её затылком о стену, — удар смягчают, разве что, шкуры, натянутые на деревянный каркас, — Алдар забирает старинный меч, висящий на тросах, и опять что-то грозно проорав слуге, уходит. На какое-то время повисает тишина. Давящая на виски и грозящаяся раздавить черепную коробку. Тишина внезапно оказывается единственным, что есть вокруг. Мулан сжимает зубы, стараясь не заплакать по-настоящему, но… не в этот раз. Ведь вся её кое-как сформировавшаяся уверенность, что она сможет выбраться отсюда, тает. Крупными горячими каплями слез стекая вниз — по щекам и на шею, а дальше — по телу, ощущающимся ватным, грязным и не своим. — …господин прав — нечего языком чесать — тебе надо учиться быть послушной… — Веньян принимается раскладывать какие-то травы, связанные в пучки, возле печки. — Вытирай слезы и привыкай — я же говорил, что будет трудно… Мулан сидит, не шелохнувшись, и смотря в одну точку. — …заслужишь расположение господина — в шелках станешь ходить… — говорит тут старик, и опять подходит, кивая на вещи, — он человек нежадный — его наложницы ещё не жаловались… — …и г-где они сейчас? — размазывая слезы, поднимает глаза Мулан. — …кого-то он продал, кого-то… убил… — вздыхает Веньян, — но они сами виноваты были — он же не требовал так много — всего лишь… — …всего лишь стать безвольными кусками мяса, по одному его жесту раздвигающими ноги, да? — находит более точное сравнение Мулан. — …да-а-а, но не потому ли мужчины видят в женщинах куски мяса, раздвигающие ноги, что сами женщины так часто прибегают именно к этому определению? — …нет, потому что мужчины видят нас именно такими и не пытаются даже понять, что мы тоже можем и должны иметь шанс на что-то большее! Веньян качает головой, явно не соглашаясь. — …вот у вас есть жена? — бросается в словесную атаку Мулан. — То есть… была когда-то? — …ну, была… — он безэмоционально кивает, хоть и видно, как напрягается, — и что дальше? — …а ничего — признайтесь, сколько раз вы считали её личностью, таким же свободным и умным человеком, а не слугой?! — выплевывает ему в лицо Мулан. — Хоть пара раз наберется?! Сомневаюсь! — …а ты не сомневайся, — отвечает старик, взяв под контроль ярость, что начинала плескаться в его глазах — Мулан понимает, что, кажется, облажалась — он не поведется на провокации, — когда я пришивал откушенный собакой член её ухажеру, с которым они несколько месяцев за моей спиной нагло трахались, я всё ещё считал её свободной и умной… Мулан пытается что-то сказать, но слова резко заканчиваются. — …но когда она выбрала его — калеку с манией величия, а не меня — дурака, да, но зато — любящего дурака, тогда уж извиняйте! Огрел кнутом пару раз, башку обкорнал налысо и выгнал к черту! У Мулан мелькает дурацкая мысль о том, что эта жена ещё легко отделалась в отличие от своего любовника. — …оденься, наконец, и хватит бесконечных вопросов! — снова впуская внутрь юрты ветер, Веньян выходит с бадьей помоев. — Женщины не должны так много думать! Если бы Мулан не воспользовалась моментом, наверное, остатки мира бы рухнули. Она, несмотря на боль, тянущую её тело в разные стороны, бросается к груде вещей, валяющихся на полу. Окровавленная и изорванная рубаха отца всё равно ощущается как что-то безмерно своё, родное. Мулан с горечью понимает, что сейчас её спрятать некуда, разве что, под матрас, но где гарантия, что старикан не полезет туда? Поэтому она оставляет всё как было, и тут, когда в последний раз касается левого рукава, пытаясь рассмотреть инициалы, о которых говорил слуга, вдруг ощущает что-то увесистое в потайном кармане. Не имея ни малейшего предположения, что вообще это может быть, Мулан сует руку и тут же одергивает её — холодное лезвие режет невесомо, будто хирургическим скальпелем. Стоп. Лезвие. Откуда. Там… Мулан, задыхаясь от волнения, пробует снова и достает… клинок в виде птичьей лапы. Она едва не визжит от радости, вовремя спохватываясь. Тот самый клинок, которым Ланг в первый раз пыталась прикончить Чэнга, после оказавшийся у неё — как она могла о нем забыть?! Клинок, который она пыталась вернуть ведьме, а позже — спрятала, но отец нашел его в её комнате и… во время их последнего разговора отдал, будто знал, что может пригодиться… — …эй, пояс стоит обернуть вокруг талии несколько раз, а не оставлять, чтоб он болтался, это неуважение… — старик возвращается довольно быстро, Мулан едва успевает убрать оружие, надёжно зафиксировав его в складках длинного кафтана. Мулан, кашлянув, делает то, что велят, стараясь казаться непринужденной. Впрочем, если старик не обыскивал её вещей, то не знает про клинок. Если бы знал — наверняка бы не оставил, верно? — …теперь — вставай и попробуй пройдись до бочки с водой… — говорит Веньян, — если сможешь ходить, значит, сможешь и учиться… — …учиться? — Мулан, нахмурившись, смотрит на него. — Чему? — …всему — или ты думаешь, хорошими наложницами рождаются? — смеется он. — Нет, моя дорогая — этому учатся… кропотливо и внимательно… — …сколько раз говорить, что я не… — Мулан, забывшись, слишком резво пытается встать, и тут же её пронзает дикая боль. — …говорить тебе скоро не позволят, а вот делать — того больше станешь, а всё равно для окружающих и для мужчины, в первую очередь, будет мало, ясно? — Веньян переходит к явным наставлениям, от которых Мулан начинает подташнивать. Отдышавшись, она повторяет попытку подняться на ноги. Удается чуть лучше, но всё равно выпрямиться не выходит. Не говоря уже о том, чтобы идти. Мулан не может представить, что будет ощущать, когда попробует сделать шаг. Ровный, нормальный человеческий шаг, а не какую-то пародию — всё её поползновения и рывки прежде были просто игрой, — исполненную на адреналине. — …не делай резких движений… — советует старик со своего места на старом ковре, наблюдая за ней, — и не вздумай идти к бочке самым коротким путем… — …почему это? — удивляется Мулан. — …потому что — в юрте свой порядок передвижения: есть две половины, одна только для мужчин, другая — для женщин… первым зайти на чужую половину можно, вторым — ни в коем разе, ясно? И идти прямо, перечеркивая юрту, тоже нельзя… есть четыре круговые дороги — как стороны света… Слушая всё это вполуха, Мулан ловит себя на мысли, что боль понемногу, но отступает. — …а ваш господин, — она специально подбирает максимально брезгливую интонацию, — вон ходит по юрте, как хочет, и ничего… — …юрта — она ж как женщина — мужчине можно делать с ней что угодно… это его дом — женщина у монголов никогда не становится полноправной и единоличной хозяйкой, лишь с особого позволения мужчины… — Веньян, кряхтя, подбирает под себя ноги, — хотя, ты в чем-то права — всё зависит от самого хозяина, от его манер и отношения к традициям. Десять шагов. Ровно столько занимает дорога до цели, стоящей с другой стороны от бочки с кумысом, тоже возле входа. А Мулан кажется, что она уже марафон пробежала. Дыхания не хватает — голова кружится, в глазах всё плывет. Ноги гудят. И как она, черт побери, собирается сбегать, если едва ходит, и явно вообще не сможет ни подпрыгнуть, ни присесть, не испытав при этом острой боли. Боли, которая тут же сделает всё, чтобы её поймали. — …завтра, если получится, отведу тебя к другим наложницам — пусть на своем опыте расскажут, как им живется… и что для этого требуется… — Веньян достает сверток с какой-то тканью, — а пока — вот тебе… шить умеешь? Мулан молча смотрит на свое отражение. И не может себя узнать — ввалившиеся глаза, растрепанные дальше некуда, сухие волосы, всё в ссадинах бледное лицо. Да уж — красавицей точно не назовёшь. А ещё и в этих лохмотьях, снятых с трупа. Жаль, что конкурса анти-красоты не бывает, иначе она бы ни за что не приглянулась ни одному мужчине во всем свете. — …чего молчишь, дурная ты женщина? — ворча, подает голос Веньян. — Шить умеешь, спрашиваю?! Учти, ладно я — слуга, на меня можно фыркать и игнорировать меня тоже можно… а с господином и даже с любым другим монголом такое не пройдет — не ответишь — тут же выпорют… — …я не умею шить… — говорит тогда Мулан, отрывая глаза от водной глади. — Что, за это тоже порка или, может, что-то другое — например, иглы под ногти? — …ты мне не дерзи! — повышает голос старик. — Сейчас ты полностью от меня зависишь! Если не хочешь сдохнуть, делай, что велю! Мулан, опираясь руками о край бочки, поворачивается. — …хотите убить — так убейте, я всё равно от этих угроз рукастее не стану… я не умею шить, никогда даже иголку с ниткой в руке не держала… пару раз, если, и то — вкривь и вкось… — …а меня это мало волнует, знаешь ли! — он встает и подходит к ней, суя сверток. — Без этого ты не сможешь называться наложницей — ты должна сшить себе красивое нижнее белье, чтобы подарить его господину во время вашей первой ночи… Мулан едва подавляет рвотный рефлекс, вдруг образовавшийся от его слов. — …не надо так на меня смотреть, — Веньян сразу замечает её изменившееся выражение лица, — это ещё цветочки… Мулан с усилием сглатывает кислый ком в горле и балансирует на грани того, чтобы начать умолять его отпустить её, позволить уйти, дать сбежать. Но один взгляд в его глаза дает понять — не стоит давать ему повод лишний раз дергаться, не доверяя ей. Напротив — если она и правда намеревается удрать, — стоит показать, что его слова не пустой звук и она смирилась со своей участью. От этого её снова выкручивает и приходится отвернуться. Днем, пока старик занят работой по дому, Мулан успевает немного подумать над тем, что происходит. Да, она делает вид, что изучает детали швейного дела, а на деле — сидит, вернее — почти лежит, прислонившись спиной к стене, и просто перебирает в руках чёртову ткань. Ткань хорошая, сразу видно — дорогая, заморская. С красивым, витиеватым узором и прочным швом. Только, какой смысл что-то из неё делать, якобы для «себя», при этом тут же отдавая это мужчине? И Мулан вдруг становится интересно: говоря про то, что, если она будет послушной, то станет носить шелк, Веньян имел в виду тот же принцип — шелк, в который ты будешь завернута, не будет твоим, он же не согреет и не придаст уверенности. Уж точно не защитит от клинка. Которым запросто этот самый «господин» может тебя прирезать, если ему захочется. Наложница, в сколь бы дорогом наряде ни была, всегда останется для мужчины вещью. — …эй-эй-эй, тебе не рассматривать тряпку надо, а сшить из неё шедевр! — одергивает её слуга, неожиданно оказываясь рядом. — Наглядеться можно будет лишь господину — если он примет подарок, считай, всё удачно прошло, а нет — вряд ли ты увидишь новый день… — …вы же не дали мне ни иголки, ни ниток, ни ножа… — …эко, ты замахнулась, — старик прищуривается, — нож ей выдай… нет, ты сперва мелком вон набросок сделай, а после — посмотрим… ткань ведь можно и без ножа разрезать… перетереть на прядильном станке… — …тогда, может, вы сами этим займетесь, — довольно нагло сообщает Мулан, — а я посмотрю… — …не мужское это дело, если ты не знала… — …ой, только не надо мне тут! Мужское — не мужское! — огрызается Мулан. — Воевать тоже не женское, вроде, дело, а я в нем преуспела побольше некоторых мужиков! По лицу Веньяна ходят желваки. Видно, что он еле сдерживается. — …только из уважения к твоему покойному отцу, — цедит он, сжимая руки в кулаки, — я сделаю последнее предупреждение, слышишь ты! — …говорит человек, который об уважении знает столько, сколько я об этом идиотском шитье! — дергается на него Мулан. — …я бы мог тебя сейчас ударить, и мне бы ничего за это не было, — говорит старик, не меняя брезгливого тона, — но я оставлю это господину… просто он умеет бить лучше — после его ударов лучше доходит… — …да ты просто трус! — Мулан поздно понимает, что пошла в атаку, которую ей не суждено было выиграть, но сказанного не воротишь. В мгновение ока кулак мужчины находит место, которое после его толчка буквально разрывается изнутри. Он ударяет её в рану. Не совсем в центр, но очень близко. Мулан коротко вскрикивает и сползает по стене, жмурясь и почти до крови прикусывая губу. — …да, девочка, я трус, — шепчет Веньян, наклоняясь к её уху, — но я, хотя бы, живой трус, а что — твой отец лучше? Храбрец, который мертв? Подумай над этим! До позднего вечера Мулан не издаёт ни звука, валясь бесформенным мешком. При каждом новом взгляде на старика её одолевает ярость — ну почему именно он становится тем самым единственным человеком, на которого ей придется хоть как-то положиться, на которого всё равно нужно будет рассчитывать в ближайшие несколько дней в этом аду. Лучше бы тогда вообще никого не было. — …ну, что ж, тебе удалось произвести на меня впечатление, — хмыкает старик, подходя и протягивая, очевидно, еду, — произведешь ещё впечатление на господина Алдара и тогда… Мулан только сильнее утыкается в подушку, сжимая кулаки. — …ты хоть все трое суток так проваляться можешь — мне наплевать… но если не подготовишься к первой ночи… ай, ладно — выбор всё равно за тобой… — отмахивается старик, — говоришь, что наложницы — это вещи — да нет, они тоже делают выбор… иногда самый важный в жизни… и если бы они все делали его головой, отбросив чувства хоть на минуту… Сейчас в словах нет злости, насмешки или брезгливости. Есть странная искренняя… жалость? Мулан чуть приподнимает голову и, хоть с обидой за полученную оплеуху, но смотрит на него. — …думаешь, что я совсем ничего не понимаю? — в его глазах на мгновение проскакивает такая сильная боль, что Мулан приподнимается ещё. — Я собственноручно свою единственную дочь отдал в наложницы Императору! — …з-зачем? — ужасается она. — …не было другого выхода… — тихо молвит он, опуская взгляд, — я лишь хотел её обезопасить… — …а сейчас… с ней… — и Мулан замолкает. — …я не знаю, что там происходит, вот уже больше десяти лет… и могу лишь догадываться, что будет происходить, когда туда попадет Коготь… И тут Мулан снова задается вопросом, а можно ли ему доверять? И если можно, то насколько. Насколько далеко он готов зайти, чтобы снова увидеть свою дочь? Однако, вспоминая его восторженно-защищающие речи о монголах, она передумывает раскрываться ему. И решает, что попросит у него помощи только в самом крайнем случае. — …я хочу… — Мулан принимает сидячее положение, — подышать воздухом… это возможно? — …нет, никаких прогулок, — отрезает старик, — ещё не хватало, чтоб тебя увидели и разболтали господину, что я тебя отпускаю… — …я ненадолго… неподалеку… я никуда не денусь… — говорит тогда Мулан, понимая, что бежать сейчас — самоубийство, ведь она слишком слаба, — мне просто нужно… хотя бы несколько минут провести где-то не здесь, за пределами этой… тюрьмы… на воздухе… пожалуйста… — …если только в моем присутствии и не больше нескольких минут… — Веньян выжидающе замирает, смотря на неё. Мулан тут же кивает.  — …надеюсь, ты извлекла урок из прежней ситуации? — …да, я… — сглотнув, произносит Мулан, — не должна была вам грубить… прошу прощения… — …слова в умелых руках становится самым опасным оружием из всех… — озвучивает довольно избитую фразу старик, — но, чтобы научиться этим оружием пользоваться может и всей жизни не хватить… так что — если не владеешь, лучше не берись! Ясно? — …да, ясно… — кивает она снова и, осторожно, стараясь не потревожить свою весьма капризную рану, встает. Ещё десять шагов. Нет — больше. И тут боль наваливается на неё всей своей тушей… Но возможность увидеть что-то, кроме этой опостылевшей за сутки юрты, не дает боли разойтись настолько, чтобы ноги полностью отказали. Когда Веньян открывает двери — да, Мулан успевает несколько удивиться тому, что здесь есть двери, прямо как в настоящем доме, — на окрестности уже опускаются сумерки. Синие и холодные. Но ветер, бросившийся в лицо, и мгновенно заставивший глаза увлажниться, никогда не радовал её так, как сейчас — правду, видимо, говорят, что стоит побывать на волосок от смерти, хотя бы для того, чтобы научиться ценить мелочи.