Волчье сердце

По небу птицы — надо проститься, Время пришло понять: Кто я журавль или синица, Где мне теперь летать? Лезвия холод, битвы пожар, Вместо ответа новый удар, Стану сильнее к исходу дня, Одна без тебя… (OST «Mulan»)

Испытав прилив странного, необъяснимого восторга, Мулан почти сразу же чувствует, как не хватает ей воздуха, — этого пережимающего её едва ли не пополам ветра, — словно его кто-то отбирает. Словно всё это — последние её минуты. Она пытается ровно дышать носом, но не выходит — голова начинает кружиться, ноги снова рискуют отказать. Приходится дышать ртом. Жадно. Практически глотая воздух. До боли напрягая горло. И тут проявляется ещё более явственная паника — вспыхнувшая радость моментально отходит на задний план, — Мулан проклинает себя за слабость. Но сделать, кажется, ничего не может. Её обвивают веревками слабость и боль. Она, осилив ещё полшага вперед, ощущает, что дальше не пойдет. Просто потому, что позорно рухнет. И ей совсем не хочется, чтобы старик это увидел, и, уж тем более, заподозрил что-то в том, что она просто не в состоянии пока выдержать. Чтобы не поддаваться одолевшему её страху, Мулан всё же решает переключить внимание на что-то, кроме расплывающегося в слезящихся глазах тёмно-синего, невероятно низкого неба. Найдя плечом удачно оказавшуюся прямо здесь опору, — одну из тех, где крепятся основные тросы, удерживающие это жилище именно в том состоянии, в каком оно должно быть, — Мулан медленно выпускает захваченный воздух из груди, морщась от того, насколько это оказывается больно. И прежде, чем сделать новый вдох, — наверняка, ещё более трудный, — скользит нечетким взглядом по сторонам. Юрта расположена в низине, и черные бугры холмов на расстилающейся вокруг степи, утыканы ещё несколькими десятками шатров. Побольше и поменьше. На самом высоком месте находится что-то больше напоминающее крепость — каменная постройка с дозорными башнями и внушительной оградой по всему периметру. Фасадная часть крепости — это, похоже, двухъярусный дом, тоже имеющий в основе своей полукруглую основу, как у юрт. И Мулан с любопытством задирает голову. Куполообразная крыша, увенчанная мощным металлическим шпилем, привлекает внимание благодаря тому, что вокруг расположены четыре громадных флага. Мулан присматривается изо всех сил, чтобы определить, что именно изображено на развевающихся полотнищах. Но из-за сгущающейся темноты сделать этого не удается. Тогда взгляд падает чуть ниже — на ручной резьбы высокие ворота, на которых тоже имеются символы. Ворота плотно закрыты, и там уже можно разглядеть две половины круга, похожего на солнце, — по одной на каждой створке, — и искусно вырезанных внутри бегущих волков. Глядя на них, Мулан вспоминает вой, который она слышала в последние минуты, пока была в сознании. Тот вой пробирал до самых костей и одновременно был слишком тоскливым — будто то, что случилось, задело именно волков. Не просто задело — уничтожило. Нетрудно догадаться, кого могли оплакивать лесные хищники, и Мулан сглатывает, с неконтролируемой дрожью понимая, что снова поднимаются из глубины перекручивающие её всю воспоминания о Ланг. Воспоминания, что слишком ярко, до чёртового ощущения реальности происходящего, вспыхивают под кожей, выжигая всё на пути. Приходится упереться взглядом в одну точку и считать про себя до десяти и обратно. До тех пор, пока эти спазмы не утихнут, позволяя снова дышать. Мулан осторожно ощупывает свой бок, где под слоем ткани покоится клинок, и она готова поклясться, что он тоже жжет её, словно огнем. А, может, она просто сходит с ума и уже ощущает фантомные боли. — …значит, это и есть… Жужаньский каганат? — выдавливает Мулан, снова обводя взглядом низину, заросшую густой травой, и надеясь таким образом отвлечься. — …нет, это центральное поселение, — отвечает Веньян, оборачиваясь, — что-то вроде столицы… сам каганат по своей территории огромен… Мулан снова поднимает глаза, смотря на самую внушительную постройку. — …а это… что? — она заминается, подбирая фразу. — Ваш дворец? Или как там? — …все дома называются гэр*… — Веньян, хоть и делает отрешенный вид, но следит за её движениями, словами, взглядом, — а это — главный гэр, то есть — жилище верховного вождя, а также — зал славы… своеобразное хранилище священных для любого монгола вещей… — …например? — Мулан становится крайне любопытно, что же такого можно там найти. — …ну, например, — и мужчина с прищуром оглядывает её, — самый острый меч, который, согласно легенде, принадлежал великому Чингисхану, и которым тот мог разрубить какой угодно узел — даже из камня… — …а то за флаги там? — Мулан старается не выглядеть слишком уж наглой и задающей вопросы бездумно. — …это флаги четырех ведущих кланов жужаней… — отвечает старик, — кланы под покровительством Волка, Сокола, Совы и Бобра… Мулан задумывается — если бы эта информация что-то давала ей, возможно, она бы попыталась развить диалог, но, увы, — ничего обо всем этом она не знает. И главное — не хочет знать. Ведь нужно ровно столько, чтобы была возможность улизнуть. Но сосредоточиться на этих мыслях ей снова мешают — тишину засыпающей степи нарушает птичий крик, — Мулан резко смотрит вверх. И ей кажется, что сердце попросту не справится, и либо выпрыгнет из груди, либо — остановится раз и навсегда. Над её головой пролетает сокол. Легко паря, он словно купается в густом и липнущем ко всему вокруг воздухе. Кончики его крыльев будто разрезают этот накрывающий своей безысходностью саван. Снова издав крик, птица улетает в направлении крепости. — …это же… это… — Мулан с трудом может говорить — ком, застрявший внутри, грозится разорвать её грудную клетку таким же криком, — эта птица, она… — …это сокол вожака, — отвечает без промедления Веньян, словно под дых её ударяя, и, правда, глупо рассчитывающую на что-то невозможное, — его подарили Нарану, когда ему исполнилось двенадцать… тогда, когда он прошел обряд инициации… эта птица — тотем одного из ведущих кланов — я говорил… а ты чего подумала? Мулан всё ещё смотрит вслед соколу, и по её щеке скатывается слеза. — …в-вы уверены? — …я-то? — хохотнув, переспрашивает Веньян. — Ещё как уверен… и хватит на сегодня свежего воздуха… пошли… — …но я видела эту птицу, когда… — Мулан переводит на него взгляд, когда он подходит и чуть толкает её в плечо, таким образом пытаясь поскорее загнать обратно в юрту, — я видела человека, с птицей на плече, прежде чем очнулась здесь… вы говорили что-то про… тех, кто привез меня сюда… — …про Борку? — хмурится Веньян. — Ну да — он и господин Алдар тебя спасли, когда надавали тумаков выродкам Когтя… — …вот! — она пытается остаться на улице ещё хоть на минуту. — Вы же только что сказали, что птица принадлежит вашему вожаку… — …не моему, девочка, — напоминает Веньян, будто невзначай. — …я не об этом! — Мулан всё ещё не заходит, оглядываясь. — Почему же она, эта птица… — …да потому, что сокол сопровождал сына Нарана! — …сына… как это? — морщится Мулан. — Твой господин ему сын?! — …ох, нет, — морщится теперь уже Веньян. — Борка! — …значит, Борка… — Мулан стискивает зубы, когда очередной тычок от старика проходится прямо по месту над раной. — А почему же тогда он не претендует на меня, в отличие от твоего чертового господина?! — …а-а-а, это уже не моего ума дело, — отмахивается старик, когда ей приходится сделать шаг за порог, в теплое, хоть и чужое пространство юрты, — но я подозреваю, что Борке просто не по силам тягаться с господином… — …угу, а что — твой Алдар — пуп земли?! — буркает тут Мулан. — …он — единственный оставшийся в живых командир… единственный выживший после схода лавины… И Мулан замирает, уже собираясь снова парировать. — …единственный, на кого можно положиться Нарану… ведь клан Волка — самый воинственный среди всех прочих — был полностью уничтожен… во время сражения неподалеку от перевала… — …да, весь? — тихо интересуется Мулан, теперь понимая, что это она — причина всего этого. — А как же Коготь? — …нет-нет-нет, Коготь — отщепенец… он не из клана Волка… его и родной-то клан терпеть не может… — …я знаю, что Коготь и Бори Хан — братья… это так? — выдавливает Мулан, стараясь не смотреть старику в глаза. — …да, отчасти… они сводные, — проговаривает Веньян, снова зыркнув на неё недобро, — их отец был Каганом до Нарана… Великий Хан, в чьих жилах текла кровь потомков самого Чингисхана, и который погиб от руки Китайского императора… — …да-да, и об этом я знаю, — перебивает Мулан, весьма удивляя его, — только сейчас меня больше интересуют вопрос: как так вышло, что друзья стали врагами? И один другого подло убил? — …это дано узнать лишь тому, кто не побоится пойти до конца… — философски заканчивает этот разговор Веньян, указывая ей на её место и отворачиваясь, — ложись и выкинь из головы все лишние мысли… завтра тяжелый день… — …да, но мне нужно поговорить с вашим… вожаком! — выдает вдруг Мулан, сама от себя этого, кажется, не ожидая. — …с ке-е-ем? — тянет с усмешкой Веньян. — …с Нараном! — Мулан, всё ещё полностью не понимая своего порыва, вопрошающе смотрит на старика. — Вы сможете как-то помочь? — …да, башкой ты, видать, тоже сильно стукнулась…  — …если Наран хочет остановить Когтя, то без меня ему не обойтись! — Мулан решает всё же обозначить свою позицию, неожиданно меняя свои недавно построенные планы. — Может, вы забыли, но Амулет был у моего отца! И я должна сделать всё, чтобы Коготь… — …да-да, того, что ты уже сделала, всем нам хватит на ближайшие лет десять… — Веньян с брезгливостью фыркает, — так что лучше не суйся… только усугубишь своё положение… и к самому Кагану тебя, какую-то девчонку, просто-напросто не пропустят… его охраняет свита из лучших воинов тени… — …знаю я ваших воинов тени! — Мулан, задержав дыхание, чтобы не было очень больно, садится на топчан, отмечая, что тот будто становится мягче. Или это она просто слишком устала. — Я с ними сражалась, когда они рвались к императору! И ничего — сумела одолеть! — …ну, воины воинам рознь… — будто насмехаясь, говорит Веньян, — Когтя ты смогла одолеть? Нет? Так вот — эти ребята из той же кладки… Мулан чуть нахмуривается. — …у них был один учитель… — с благоговейной интонацией произносит старик, — непревзойдённый мастер боевых искусств, единственный в совершенстве освоивший сложнейший, запрещенный в ряде стран стиль черной кобры… — …минутку, то есть, есть те, кто владеет таким же набором… приемов, — Мулан говорит с паузами, пытаясь всё это осмыслить, — как у Когтя… тогда почему… Наран просто не пошлет этих своих «воинов тени» разобраться с ним? Если они равны по силам… — …вовсе не равны… — возражает Веньян, — да, я сказал, что они учились у одного мастера, но не сказал, что Коготь — единственный ученик, превзошедший своего учителя… — …да, и поэтому ему дали прозвище «Бессмертный»? — спрашивает Мулан, дернув губами в подобие усмешки. — …не вижу ничего смешного, — говорит Веньян почти обиженно, — да если бы Мастер Лао мог знать, кого он, в итоге обучит, наверное, ни за что не стал бы даже тренировки с ним проводить… — …а как так вышло, что Коготь начал у него учиться? — не может не спросить Мулан. — …а ведь всему виной женщина… — тяжко вдыхает старик. — Вернее — ведьма… — …ведьма? — трясет головой Мулан, окончательно запутавшаяся во всех этих монгольских интригах. — Что ещё за ведьма?! Откуда вам это известно? — …ну, уж прости — я явно не тот, кто должен тебе рассказывать о Когте… если небу будет угодно — ты всё узнаешь… — …нет, постойте… — …всё! — отрезает Веньян. — Хватит этих пустых разговоров! Несмотря на то, что разговоры прекращаются, мысли кипят будто на открытом огне. Мулан не может понять истинную причину их возникновения, но подозревает, что это заговорил её внутренний альтруист, к которому стоит прислушаться. Он не руководствуется только взрывающимися эмоциями, в отличие от неё самой. Он вполне способен трезво рассуждать. И, может, в диалоге с ним она найдет для себя выход. С одной стороны, ей нужно сбежать, ей безумно хочется убраться из этого ужасного места раз и навсегда, а с другой, — Мулан даже оглядывается, боясь, а не сказала ли все это вслух, — с другой стороны, ей совершенно некуда пойти. Не-ку-да. Она одна. Да, конечно, наверное, можно каким-то «чудесным» образом добраться до столицы и попытаться даже пройти к императору, но… далеко не факт, что там к тому моменту не будет твориться полный хаос, наведенный Когтем. И вообще — у неё нет ни оружия, ни еды, ни коня. Сомнительно, что при таком раскладе ей будет по силам преодолеть такой путь. Однако и вариант, вплывший в её голове столь внезапно, — Мулан до сих пор гадает, а что это было, всё же? — кажется, ничуть не лучше… Утро встречает её тяжелой от неуёмных догадок головой и добавившейся болью в животе. Веньян говорит, что начинается перестройка пищевого поведения, и скоро будет совсем плохо. А потом — легче. И после она окончательно привыкнет и к кумысу, и к сушеному сыру, и к сутэй цаю. Именно эту похлёбку в огромной пиале он протягивает ей вместе с кусочком вяленого мяса. Аромат от него стоит непередаваемый, однако даже небольшой ломтик кажется столь жирным, что, съев его, вполне можно зимой на снегу спать. Мулан отказывается, говоря, что лучше из бочки воды напьется. На что слышится сперва смех, а затем — грозный приказ немедленно съесть всё, что подают. Ибо — непослушанием она, опять же, не соответствует монгольскому гостеприимству — ведь, если уж тебе протягивают еду, отказываться нельзя ни в коем разе. Странно до абсурда. Даже будь ты на поле боя: сядь-ка с врагом да выпей, потом — закуси, и только после этого — снова бейся. — …неудивительно, фто у монголов ефь иммунитет к бофынству ядов… — говорит с набитым ртом Мулан, поглядывая на старика, стоящего рядом, будто надзиратель. — …да уж — за столько веков, что они травили друг друга, должен был сформироваться… — вздыхает Веньян, кажется, и не обидевшийся на её замечание, — чего стоит история с отцом великого Чингисхана… поехал человек сыну жену выбирать, а на обратном пути — бах, и его враги поляну накрыли, да и траванули лошадиной дозой… даже биться не пришлось… а уж Есугей в битве хорош был, не сомневаюсь… Мулан про себя усмехается — им в легендах все преподносилось иначе — дескать, те монголы были вовсе не монголами, а китайцами, которые желали избавиться от повсеместного расселения кочевников. А племя, подарившее свету небывалого правителя-воина-диктатора, и являлось основной проблемой. Вот только эту проблему решить не могли ещё очень долго. По одной из версий, на сватовство ездил и сам десятилетний Темуджин — будущий величайший завоеватель, — и его тоже собирались отравить, — да только, либо пиалы перепутали, либо он переварил яд, с которым не справился его сильный отец, и спокойно смог добраться до своих. — …правда, это не уберегло мир от тех событий, что перевернули всю историю… и китайскую, и монгольскую… И Мулан задумывается над тем, а мог ли кто-то в этой многовековой вражде быть мудрее? Мог ли разумно всё взвесив, перестать мстить за прошлое, которое уже никак не изменить? — …но и сейчас происходит то же самое, — вырывает её из раздумий голос старика, — каждая сторона пытается любыми путями выкарабкаться из ямы войны, не понимая, что так лишь ещё больше застревает… — …и это не отменяет того факта, что монголы всегда нападают первыми… — отвечает она, глянув на него со злостью. — …но ты же не злишься на игрока, которому в шахматной партии выпало играть белыми? — качнув головой, Веньян всматривается в её лицо. — Или — злишься? — …жизнь — не партия! — стоит на своем Мулан. — …согласен… — склоняет он голову, — жизнь — это череда партий, причем самые сложные, увы, чаще всего заканчиваются, едва начавшись… но так и военное дело не игра в карты — щелбаном не отделаешься и долги платежами красны… — …я не понимаю — вы хотите меня переманить на сторону монголов? — …да боже упаси! — поднимает старик руки. — Тебе решать, чью сторону занимать… только тебе… Но продолжаться так хорошо всё не может, потому что… Начавшийся снова, уже по десятому кругу, разговор о первой ночи и о том, как важно угодить господину, стоит Мулан колоссальных усилий — она едва сдерживается, чтобы не спорить и попытаться сосредоточиться, придумать что-то более походящее на план. План побега. А не на какие-то обрывочные мысли-ориентиры, кидающие её то в одну, то в другую, совершенно противоположную, сторону. Одно остается по-прежнему неизменным — она все ещё еле передвигается и полностью зависит от старика, общение с которым до сих пор не дает однозначного ответа, кто же он: спаситель или — злодей, шифрующийся под добренького до последнего, чтобы потом ударить в спину. — …тебе стоит отпустить прежнюю жизнь… — опять говорит Веньян, вызывая в ней волну раздражения, — конечно, если хочешь, чтобы жизнь вообще продолжалась… — …нет, давайте, я сама разберусь… — Мулан старается не грубить, но отвечает односложными предложениями. — …да разберёшься, только… — он какое-то время молчит, — а ты знаешь, что написано на священном камне, что лежит перед самыми воротами в Жужаньский каганат? — …нет, — Мулан сердито смотрит на него, вдруг задумавшегося или просто желающего показаться таким мудрым. — …там написано: «Двери в дом истинного монгола всегда открыты: зайдешь как положено — обретешь семью, а не сможешь — наживешь целое иго врагов!», — Веньян будто и не замечает её выражения лица. — Немногие успевают понять всю суть этой фразы… и уж тем более совсем единицы успевают войти в этот дом… — …как вам удается оставаться таким спокойным, зная, что ваша дочь, возможно, в опасности?! — не выдерживает тут Мулан. — Ходите с таким видом, будто у вас тут не плен, а курорт! — …для монгола страх кроется в спокойствии, а для китайца — в панике, запомни… — витиевато отвечает старик, продолжая заниматься делами. — …да-да, сохранять присутствие духа — это, наверное, хорошо, но… скажите, а сколько же вы вот так ещё протяните? — …ну, любая дорога в тысячу миль начинается с первого шага… — опять принимается сыпать поговорками старик. — …тогда помогите мне сбежать… — отчаянно и тихо говорит Мулан, уже чувствуя, что не вывезет эту фразу без срывов, хотя бы потому, что ей приходится встать и сделать несколько шагов к нему, — умоляю, помогите мне сбежать отсюда… я… доберусь до столицы, я найду императора… и тогда мы всё исправим… он не может вот так бросить нас всех на произвол судьбы… мы — это же он! Мы — это Династия! — …это лишь заблуждение… — …нет! Никакое это не заблуждение! — Мулан начинает злиться ещё больше. — Просто вы не хотите смотреть правде в глаза! — …а кто знает: что есть правда? — …хватит заговаривать мне зубы! Вы вернулись к монголам, не попытавшись объяснить всё?! И после этого убеждаете меня, что не занимаете ничью сторону?! — …мда — вот, что делает с людьми стадный инстинкт и заведомо ложная пропаганда… — …не уходите от темы! — кричит Мулан, схватив его за руку. — Проще всего опустить руки и сказать: я ничего не могу! Но если вы любите свою дочь… раз вы знаете, что задумал Коготь… если вы на собственной шкуре испытали, что такое плен… — …ох, ты всё ещё не слышишь меня… — глубокое разочарование проскакивает в голосе Веняна — слишком ощутимое, почти обливающее её ледяной водой, — император нам ничем не поможет… не понимаешь? Ты же ничего о не знаешь, но продолжаешь слепо верить в то, чего нет и не было! — …вы тоже слепо верите в то, что ваша дочь не пострадает, когда Коготь… И Веньян в гневе сжимает кулаки. — …замолчи! — …я не собираюсь больше молчать! И быть такой, как ты — лучше я умру, чем буду молча выносить весь этот позор! — Мулан дергается и выскакивает из юрты. Гнев, кипящий в венах, не дает боли разойтись и скрутить тело. Она кидается прямиком по направлению к холму, на котором громадой высится неприступная крепость Кагана. Но едва успевает сделать пару шагов, как натыкается на кого-то. Из-за бьющейся в ушах крови, она не слышит их приближения — группа мужчин, врывается в поле её видимости слишком внезапно. Один, второй, третий — все они будто черный капкан. Мулан оказывается окружена быстрее, чем осознает это. Она видит только их глаза. Все остальное тело замотано в черные балахонистые костюмы с редкими проблесками брони. Когда приходит понимание — уже поздно. Один из группы, громко загоготав, вытаскивает меч и замахивается. Мулан успевает лишь кинуться назад, но её ловят и удерживают. — …харин**! — раздается тут чей-то серьезный и грубый голос. И хватка на её плечах тут же исчезает. Монголы, опустив головы, выстраиваются перед одним — медленно идущим к ним. И Мулан осмеливается посмотреть на него. Это высокий, мощный мужчина. С седоватой гривой вьющихся крупными кольцами волос. Его скуластое лицо заметно смуглее остальных — суровых и скрытых, в основном, за черными повязками. Довольно большие по меркам монголов, крайне выразительные глаза — первое, что вообще успевает заметить Мулан, — смотрят на неё внимательно, ловя даже мельчайшие, кажется, изменения. Но в них нет пожирающей злости, как у сопровождающих. Темно-зеленый длинный кафтан, подпоясанный внушительным ремнем из переплетенной между собой крашеной кожи с меховыми кистями и поблескивающие на плечах и груди доспехи с изображением летящего сокола, дают понять, кто он… — …ариун удирдагч***, Наран! — и Мулан вдруг кто-то хватает сзади, толкает на землю, так, чтобы она оказалась на коленях перед этими мужиками, уже скалящими зубы. Мулан оглядывается — за ней также на коленях стоит Веньян, что-то бормоча на монгольском. Он шикает на любые её попытки что-либо сказать и продолжает кланяться и, сложив руки в молящем жесте, о чем-то просить Нарана, который вдруг с несколько удивленным равнодушием фыркает и затем возобновляет путь. Его черная свита спешит за ним, шваркнув сапогами по сухой земле, и поднимая пыль, от которой Мулан закашливается. — …идиотка! — ругает её старик, когда вожак скрывается из виду. — Тебе жить надоело?! — …почему вы не дали мне с ним поговорить?! — взвизгивает Мулан. — …поговорить?! — лицо Веньяна искажается в гримасе. — Один взмах меча — и твоя башка была бы в кустах! — …но я должна… была… сказать… — …это я не должен был столько воли тебе давать, женщина! — кряхтя, слуга поднимается и грозно смотрит на неё. — Больше я такой ошибки не совершу! Живо в юрту! И занимайся-ка шитьем! А не станешь — отведу к главной жене и заставлю выпороть! Мулан удивляется, что порки осуществляются женщиной, и спешит уточнить, правильно ли всё услышала. На что получает ответ — рука женщины бьет легче, но шрамы болят куда дольше. И часы превращаются в вечность. Ощущение безысходности нарастает, несмотря на то, что она ещё недавно была уверена, что сможет сделать хоть что-то. Мулан забивается в узкую щель между кроватью и стеной. На все вопросы она теперь предпочитает не отвечать и даже не реагировать, что Веньян расценивает, как бунт. А под вечер заявляет, что все же поведет её к главной жене и палачихе в одном лице, дабы та популярно всё объяснила. — …я хочу домой, я хочу домой… — повторяет Мулан чувствуя, что близка к панической атаке. — …твой дом теперь здесь! — и Веньян куда-то уходит, хлопая дверью. Мулан снова глупо надеется, что успеет спрятаться и улизнуть — вот только через пару минут старик возвращается, но уже не один. С ним приходит женщина. Невысокая, довольно худая. Вся в старой одежде, застиранной и с заплатками. Сложно определить её возраст. Она не показывает себя — Мулан видит высокий тканевый головной убор и обмотанный вокруг лица цветастый платок. — …с ней пойдешь, — говорит старик, указывая на женщину, — это — служанка Кагана… она подготовит тебя к встрече с главной женой… а там — уж как пойдет, понравишься, значит, сохранишь спину целой, если нет — мази у меня много… шевелись давай… Мулан пытается возразить, но взгляд служанки почему-то лишает её упрямства. И тогда она покорно следует за ней мимо нескольких больших юрт, стоящих по краю низины. В тряпичный шатер, где приятно пахнет травами и стоит несколько наполненных водой бочек. — …раздевайся, залезай и мойся дочиста… — коряво, но по-китайски произносит женщина, стаскивая с натянутой от одного колышка до другого веревки чистую одежку, — и не смотри на меня так — не люблю этого… Мулан с открытым ртом застывает, удивляясь тому, что, хоть женщина и стояла к ней спиной, смогла почувствовать то, с каким отчаянным любопытством и желанием заговорить, пялится она на неё. — …вы тоже — пленница? — …смотря чего… — отвечает служанка, не поворачиваясь, — если своих страхов — то да… если ты имеешь в виду каганат — нет, здесь мой дом… — …мне нужно сбежать… — Мулан снова решает попытать счастья, — пожалуйста, помогите мне… я не должна была сюда попадать… мне нужно в Китай… — …ты мыться-то будешь? — недовольно фыркает женщина, кажется, не слушая её. — Вода остынет, пена растворится… Мулан, переминаясь с ноги на ногу, косится по сторонам. — …ну и — раздевать тебя, что ли? — и руки женщины тянутся к ней. — …нет, не надо… — почти жалобно пищит Мулан, сделав шаг назад, — я не хочу… — …мыться не хочешь? — …и мыться тоже, если это означает, что… мне придется… — …уговаривать никто не станет — в таком виде тебя до жены просто не допустят… и ещё — мне не нужен твой клинок, не волнуйся… я даже никому про него не скажу… Мулан опять открывает рот. — …к-к-ккак вы узнали? — …наследственное, — говорит женщина, словно для неё это что-то обыденное, — я — дочь ведуньи… — …а ведунья… это кто? — Мулан осторожно принимается раздеваться, хоть все ещё испытывает сомнения. — …ведунья — есть шаманка… шаманы общаются с миром Богов, с духами природы и умерших… иногда видят будущее, как моя мать… шаманы очень важные в племени, она или он в каждом клане… — …а вы из какого клана? — перебивает, смущенно пытаясь прикрыться, обнаженная Мулан. — …я есть из клана Волка… — отвечает женщина, — как и моя мать — её убили люди императора, после того, когда она произнесла пророчество на могиле Великого Хана… Мулан, забираясь в бочку, вздрагивает, услышав об этом. — …какое п-пророчество? — и внутри у неё что-то готово оборваться. — …головешку лучше три, — толкает её в плечо женщина, не сказав самого важного и замолкнув на полуслове, — иначе не заплести будет… Окунувшись с головой, Мулан смывает с себя остатки травяной пены и выбирается из бочки. Трясясь от холода, она видит, как служанка протягивает ей те самые чистые вещи. А грязные отпинывает в сторону. — …осторожней, там… — Мулан поднимает и опускает глаза, пытаясь сказать о клинке. — …забери, но думай, прежде чем использовать… — назидательно говорит женщина, — пока тебе другого оружия не выдали — береги это как зеницу ока… Мулан приседает и нащупывает прохладный металл. — …спасибо, только… почему вы мне помогаете? — …помогая тебе, я помогаю себе… Мулан с недоверием приподнимает брови. — …помогаю, потому что знаю то, чего пока не знают другие… — говорит тогда женщина, так не сняв своего платка, несмотря на испарину, выступившую на переносице. — …и что же? — Мулан смотрит на неё снизу-вверх. — …если тебе сейчас всё скажу, ты не поверишь… так что пусть идет всё своим чередом… В последний раз взглянув на грязные лохмотья, Мулан сглатывает ком в горле и поднимается. — …вы знали эту девушку? — и все же решает спросить о погибшей принцессе. — Веньян мне сказал, что она была… — …дрянной, неблагодарной девчонкой! — тут же слышит она ответ. — За что боролась — на то и напоролась! — …эм, нет, он лишь сказал, что она не желала связывать свою жизнь с мужчиной, которого не любила и… — …зато, который её любил до беспамятства, да и за которым была бы она счастлива со временем! Волки любят так, как никто и никогда не полюбит… Мулан нахмуривается, явно несогласная с таким утверждением, но спорить не решается.