Волчье сердце

— …а как вы здесь оказались? — Мулан снова поднимает взгляд и всё ещё не оставляет попыток рассмотреть лицо служанки. Но та отворачивается или опускает голову так низко, чтобы были видны только глаза. — Когда? После смерти вашей… — …нет, раньше — двадцать пять лет назад произошло кое-что, что не позволило мне… оставаться в своём племени… мне пришлось сбежать и искать приют… Мулан, наконец совладав с широким и плотным поясом на простеньком, но, хотя бы, чистом льняном кафтане, снова смотрит на женщину. По правде говоря, она надеется, что про визит к этой «главной палачихе» та благополучно забудет, если увлечется рассказом. — …но почему вы… — и Мулан заминается, вдруг задумавшись, а можно ли задавать такие вопросы, — не стали ведуньей после того, как вашу мать… убили? — …потому, что клан Волка со смертью Великого Хана распался… да я и не хотела никогда становиться ведуньей… быть может, я боюсь не только себя, но и ответственности? — усмехается женщина, споласкивая руки и показывая Мулан, что должна ещё прибрать её волосы. — …но… погодите, если вы сбежали раньше, значит, не могли знать наверняка… — …могла — клан Волка и клан Сокола всегда шли рука об руку… — говорит женщина, подсушив её голову жестким полотенцем, доставая старинный гребень и усаживает её на чурбак, стоящий чуть поодаль — на сухом месте. — Наши вожаки дружили с раненого детства… — …а кто должен был занять место Кагана после смерти Хана? — Мулан чувствует, как голове неожиданно становится легче от манипуляций с волосами. Или это гребень какой-то особенный — или руки — впервые за несколько дней, черт побери, — руки человека, не пытающегося сделать ей больно. — Коготь? — …да, Коготь, — вздыхает служанка, — но лишь потому, что был рожден чистокровной меркиткой… ещё со времен Чингисхана наши племена враждовали, много крови было пролито, чтобы, наконец, установить мир… хрупкий, шаткий и грозящийся вылиться в ещё более кровавую войну… прошли тысячи лет, но до сих пор считается, что союз с членом племени меркитов — лучшее, что может быть для монгола… — …а как же Бори Хан? — с какой-то странной, — на самом деле, пугающе-неизвестно отчего вдруг возникнувшей, — защемившей грудь тоской, вопрошает Мулан, пытаясь повернуться и посмотреть в глаза женщине. — Что доставалось ему после смерти отца? — …да ничего — презрение и изгнание… ему не повезло с самого рождения… — отвечает служанка, чуть сильнее дергая её за волосы и заставляя сесть ровно, — он был рождён от грязного, неугодного Богу Неба, как считают, союза Великого Хана с несостоявшейся императрицей Китая… И Мулан дергается, испытав ещё более острую боль. — …что?! — она думает, что ей просто почудилось. — Как вы… сказали?! — …но, даже родись он чистокровным монголом, он бы тоже не стал вожаком… стержень у него не тот… был, — заплетая ей тугую косу, проговаривает женщина и опять дергает на себя. — Ведь не всегда родители готовы принимать и понимать то, что не всегда их дети становятся такими, какими их хотят видеть… — …минутку-минутку-минутку… — повторяет, как заведённая, Мулан, зажмуриваясь и пытаясь уложить в голове то, что, кажется, вообще невозможно. — Этого же просто не может быть… вы хотите сказать, что… император и Хан… не поделили… — …одни говорят, что ничего делить не пришлось, — продолжая, опять усмехается служанка, — мол, к императору она никаких чувств никогда не питала, а в Хана влюбилась без памяти, но другие — против такой истории… они считают, что принцесса была ведьмой и просто околдовала обоих — и Хана, и императора, чтобы свои дела провернуть… — …и что же из этого — правда? — наконец имея возможность повернуть голову, задает вопрос Мулан. — …не волнуйся — ты узнаешь правду, — серьезно посмотрев ей прямо в глаза, отвечает женщина, затем убирая гребень и разрешая встать, — всю правду узнаешь, но только когда придет время… главное — не торопи его — оно знает, как и когда лучше… — …нет-нет-нет, стойте… — и Мулан чувствует, что воздуха снова становится катастрофически мало, — кто ещё знает эту вашу правду? Хоть кто-то знает?! — …частично — да, но полностью — никто… — эти слова звучат особенно тихо и слегка пугают, нагоняя дрожи, — ни у кого ещё не хватило смелости узнать всю правду… никто не зашел туда, где есть только пепел… пепел памяти, который стремятся уничтожить, разбросать по свету, чтобы картина скрылась из виду, но… мы все знаем лишь одно — придет день, когда появится тот, кто не побоится идти до конца, и лишь ему откроется всё… — …вы не понимаете, что ждать нельзя? — Мулан трогает женщину за плечо, но та не реагирует, будто выпав из реальности. — Коготь завладел Амулетом… уничтожив который он сможет уничтожить весь мир! Если вы что-то знаете, вы должны немедленно всё рассказать! Слышите?! — …что толку рассказывать, если ты совсем не знаешь, что будешь делать с этим, м? — вопрос ставит Мулан в тупик, и она, на миг полностью растерявшись, лишь беспомощно открывает рот. — …быть может, вы сможете поговорить с Нараном? — спрашивает чуть погодя Мулан у глубоко задумавшейся о чем-то служанки. — …о чем? — кажется, что она пугается этого. — …о том, что я не хочу находиться здесь, о том, что мне нужно сбежать… и добраться до своих, — Мулан понимает, что формулирует просьбу не совсем корректно, — то есть — я бы вообще предпочла, чтобы меня не удерживали словно пленницу… вы же понимаете, что, если Коготь достигнет столицы Китая, то… — …он достигнет — этого уже не изменишь, — говорит служанка так, словно это ничего не значащий пустяк, — смирись и лучше подумай, что теперь будешь делать… — …подумать?! — злясь, рвется на неё Мулан, прижимая к бочке. — Я подумала и говорю в который раз — мне нужно бежать! Добраться до столицы и попасть к императору! — …неверный ответ, девочка! — бросает служанка, лихо подныривая под её руку и уворачиваясь от очередного взгляда в глаза. — Думай ещё. Как придумаешь — сообщи, а пока — за мной… С взвившимся роем мыслей в голове, Мулан снова идет следом за женщиной, будто поманенная куском мяса голодная собака. — …так, запомни несколько правил, — слышится, когда они останавливаются напротив большой юрты, чьи стены обтянуты странной, сотканной из лоскутков разных размеров и форм, кожи, — внутрь входи с поклоном — голова опережает ногу на полкивка, без разрешения не говори, главной жене в глаза не смотри, всё, что скажет — делай… и если она захочет тебя проверить, может начать провоцировать… но не вздумай нападать или — угрожать, ясно? — …да, но… можно спросить? — едва шевеля языком, прилипшим к нёбу, интересуется Мулан, косясь на лоскутки. — Что… это? — …в обморок упадешь, если скажу, что это — кусочки человеческой кожи? Мулан выкатывает глаза, повернув голову, к уступившей ей место. — …да шучу я… женщинам разделывать туши животных не дают — это не женское дело… и потому, чтобы утеплить юрту на зиму, им приходится остатками довольствоваться… сшивать их между собой… и вот — так получается… — …это юрта только для женщин? — …только для жен Кагана… — поясняет служанка. — …и сколько их всего? — слабым голосом спрашивает Мулан. — …всего сейчас есть трое… — отвечает та коряво, — одна умерла… — …а чем занимаются все эти жены? — …известно — рожают детей… — пожав плечами, говорит женщина, поправляя чуть съехавшую повязку на лице, — ткут ковры на продажу или — для отделки внутреннего убранства юрты, следят за порядком среди наложниц… — …а их сколько — много? — Мулан мнется возле входа, прекрасно понимая, что лишь отстрачивает свою «казнь», но оставляет себе эту малюсенькую лазейку, чтобы не сойти с ума от страха. — …должно быть по одной из каждого племени, а племен у жужан всего есть двенадцать… — …ничего себе… — Мулан сглатывает, — и каждая из них покорна, и… — …если б каждая… — тихо смеется служанка, — проблем бы не было… А Мулан, прикусив губу, продолжает рассматривать юрту. — …но вожак распустил всех наложниц и более того — стал звать к себе лишь одну жену — главную… ведь сейчас, после распада всех племен, наложниц в каганате практически нет, так что — если что-то случится, все шиши на тебя повалятся… — …ага, секунду, то есть… если ей некого станет пороть… — …да — будет пороть тебя… — служанка подходит вплотную и смотрит ей в глаза — долго и пристально, — у неё свои мотивы, но помни о том, что у тебя есть свои, и что добиваться поставленных целей можно по-разному… Мулан пытается найти слова в ответ, но понимает, что их нет. В голове вдруг становится пусто. Мысли не складываются в предложения, будто она — маленький ребенок, не имеющий своей точки зрения. — …я побуду тут неподалёку… иди… Мулан до сжатых зубов хочется схватить женщину за руку, что дотрагивается на миг до её плеча, но она пересиливает себя и, уставившись в расписную дверь, которая поддается очень легко — впрочем, замки же явно придумали не для кочевников, — делает полушаг в юрту. Стараясь удержать хоть каплю информации, насчет того, как себя вести, Мулан принимается повторять про себя те фразы, которые услышала от служанки — первая… поклон, кажется? — она не знает, насколько это выглядит правдоподобно со стороны, однако сейчас вовсе не в этом дело. Полшага, но согнувшись, и голова уже, наверное, оказывается впереди ноги, — а глаза открыть почему-то страшно. Но и закрывать их тоже нельзя. А ещё…? Нельзя смотреть в глаза главной жене. Так. Значит, нужно смотреть… да, себе под ноги — другого выхода точно нет. Цветной ковер с вышитыми изображениями солнца, луны, деревянных домиков, пламени костра и ещё какими-то, почему-то кажущимися смутно знакомыми, иероглифами, врезается в её сознание пятном воспоминаний о родной деревне, об отце, — всё больше расползающимся с каждым новым вдохом. Мулан, сжимая кулаки, пытается не давать волю эмоциям. Но они в последнее время становятся неподвластны ей. Никак. — …мне всё же надо будет узнать, что в вас такого есть, отчего наши мужчины теряют головы… — Мулан вздрагивает всем телом, когда слова, слишком хорошо и четко сказанные по-китайски, доносятся до неё. — Быть может, ты и есть мой шанс? Мулан хочется поднять глаза, чтобы увидеть собеседника, но она вовремя спохватывается. — …с тех пор, как я стала главной женой, здесь побывали десятки таких, как ты… ни в одной из них я не увидела ничего, кроме грязи… — голос принадлежит женщине, явно озлобленной, — Мулан снова зажмуривается, стараясь не поддаваться сдавливающей её панике, — и мне сказали, что я не умею смотреть… что ж, к тебе я обещаю присмотреться очень внимательно… Мулан открывает глаза и скользит взглядом по ковру, пока не натыкается на соболиный мех, обвернутый вокруг холеных стоп. — …но никакого снисхождения не жди, — теперь голос меняется, больше напоминая змеиное шипение, — будет только ненависть… я же не тупой мужик, думающий лишь одним, известным нам, местом… и если ты заставишь меня перестать ненавидеть вас, китаёз, то… возможно, мир перевернется с ног на голову… Мулан решается смотреть чуть выше — пройдясь взглядом по ногам почти до коленей, где начинается расшитый драгоценными камнями подол. — …только этому не бывать… — слышится самодовольный смешок, — поэтому, советую не злить меня, а то твоей спинке туго придется… — …мир уже перевернулся, если ты ещё не в курсе… — произносит Мулан, в этот момент совершено не помня о том, что говорила ей служанка. — …ты ещё смеешь открывать свой рот? — в этой фразе, кажется, звучит больше удивления, нежели злости. — Надо же… никто добровольно ещё не выпрашивал у меня порки… — …а я люблю во всем быть первой, — усмехается Мулан, поражаясь тому, что страх и паника вдруг куда-то исчезли. — …о-о-о, да… — тянет незнакомка, — а я люблю слушать, как вы захлёбываетесь слезами, моля прекратить… и как кровь с ваших спин брызжет по сторонам, капает с кнута в чашу покаяния… Мулан чувствует, как зудят у неё пальцы, касающиеся клинка, спрятанного в кармане шаровар, столь широких, что больше походящих на юбку. — …ты и правда отличаешься ото всех, кто мне попадался… и я, пожалуй, дам тебе отсрочку… но лишь до того момента, пока ты не станешь подстилкой Алдара… насладишься сперва им, а после — моим кнутом… И Мулан видит, что по мягкому полу, извиваясь, словно чёрная змея, скользнул именно кнут. — …не зажимайся, пока ещё рано! — хохот, разливающийся по юрте, вдруг напоминает ей безумный смех Когтя. Тогда Мулан дергается, ещё сильнее стискивая пальцы на рукояти клинка. — …ещё одно движение, и будет очень больно! — Мулан замирает, боясь даже дышать, явственно ощущая, как к её горлу прикасается холодное лезвие. Она поднимает глаза — наплевав на все предостережения, — перед ней стоит женщина практически одного с ней роста, не совсем в годах, но и далеко не молодая, вся завернутая в бархатистый материал, украшенный разного вида узорами и оторочками короткого меха; с довольно ладной фигурой, а темные волосы неопределенной длины забраны под меховой капюшон, небрежно накинутый на голову, и из него на неё смотрят маленькие и хитрые глазки. На вытянутой руке женщина держит тонкий меч — довольно длинный и непропорциональный, больше напоминающий самодельный. Мулан пытается расслабиться. Но от пронизывающего её взгляда становится лишь хуже. Тогда она решает, что стоит снова уставиться себе под ноги. Но едва она начинает опускать глаза, рука с мечом дергается, сильнее надавливая на шею. — …ты меня испугалась? — звучит очередная провокация, на которую не следует реагировать. — А мне рассказали, что ты весьма смелая… врали, значит? Мулан снова резко смотрит на неё — та усмехается. — …знаешь, а я умею не только наказывать… — и меч, скользнув по её коже, почти оставляет за собой царапину — Мулан в этот миг глотает слюну, выделившеюся в огромном количестве, и чувствует его. — Но и поощрять… С остатками надежды на то, что её дерзость сработала, Мулан позволяет себе немного расслабиться и наблюдает, как женщина медленно поворачивается к ней спиной, будто подставляясь под удар, дразня. И затем направляется вглубь юрты к сундуку, достает оттуда что-то небольшое и возвращается обратно. — …как ты подготовилась к первой ночи со своим господином? Мулан чуть хмурит брови. — …мне кажется, тебе кое-чего не хватает, верно? Умение и этой женщины читать мысли наталкивает Мулан на соображения, что и она — явно непроста, а, быть может, тоже, какая-нибудь дочь какой-нибудь там шаманки-ведьмы. Неужели её угораздило попасть в целое логово этих ведьм? — …за оставшийся день ты точно не сумеешь сшить себе белье, и потому — вот… — Мулан не верит своим глазам — ей протягивают сверток, где виднеется пара полосок просвечивающей черной ткани. — Бери-бери, отказываться от подарка главной жены — ты ведь не окончательно с ума сошла, так? — …не нужно, — едва разжимая губы, говорит Мулан. — …хочешь показаться гордой? — вдруг холодная рука дотрагивается до её — напрягающейся и дергающейся назад. — Да я вытру ноги о твою гордость и очень скоро! Бери и вали отсюда, пока я не передумала! Заснув сверток между её пальцев, женщина резко отворачивается. Собраться с мыслями за те пару шагов, что она делает, выходя из жилища, не получается. Мулан чувствует, что сделала что-то не то, совсем не то, что должна была. Сталкиваясь с обеспокоенным взглядом служанки, ей вдруг хочется зареветь. Как ребенку, которому только что сделали больно. — …что это ещё? — тут же замечают в её руках посторонний предмет. — …это… я не знаю, как… я не хотела брать… — …и не надо было брать! — восклицает служанка. — …и что теперь делать? — Мулан мечется по вытоптанной полянке с вбитыми колышками и натянутой на них леской для сушки трав. — Отдать? Выбросить? — …это уже не поможет… теперь всё пойдет так, как удобно ей… — сквозь зубы цедит женщина, — ты не знаешь о том, что никогда нельзя ничего брать у ведьм?! — …ведьм? — вздрагивает Мулан. — Значит, я правильно уловила… — …да, ты правильно уловила, — фыркает та, — она не человек — это оболочка его без души внутри… — …и все об этом знают? — Мулан ошарашенно смотрит на неё. — …не все, — отвечает служанка, отводя её в сторону, — а те, кто знал — мертвы… — …эта женщина… — с трудом проговаривает Мулан. — Является женой вашего вожака… но почему вы ничего не предпримите? — …что я должна пред-нять?.. — служанка явно не знает такого слова и пытается его произнести, но не может. — …откуда она знает китайский? — …её родители есть жить на границе с китайской деревней… — …да, а почему она нас так ненавидит тогда? — …она ненавидит всех — у неё нет души… — …а остальные жены, вы говорили, что есть другие… ещё две, верно? — спрашивает Мулан. — Где они? Они такие же? — …нет, они обычные… и у них много других забот, с главной женой они стараются не пересекаться — с ведьмами, подобными ей, вообще мало кто захочет пересекаться… её звать Чандра, она есть из клана Змеи… — …ясно — настоящая змея… — скривившись говорит Мулан, опять смотря на сверток. — Может, бросить это в костер? — …бесполезно… я же сказала… — женщина зовет её за собой, — но тебе нечего бояться… если бы ты была слабой, она бы тебя так запросто не отпустила бы… Пока они идут, Мулан впервые замечает других жителей — вернее, они и раньше были, сновали туда-сюда, занятые делами, — просто до этого она не обращала на них никакого внимания. Теперь же и она ловит на себе настороженные взгляды. А также она отмечает, какая большая территория занята поселением. И домов здесь явно больше тех нескольких шатров, что она видела вчера. Огибая пастбище, купающееся в последних солнечных лучах, где пасется огромное стадо овец, Мулан видит пастуха. Не совсем обычного, если вспомнить о том, как именно — считается, во всяком случае, — должны они выглядеть. Это вовсе не старичок с пастушьей палкой, мирно ходящий следом за стадом и покуривающий папироску. Это молодой парень верхом на небольшом, коротконогом мустанге, отчаянно вырывающимся из-под него и крутящимся, как волчок. Падающим на бок с диким ржанием и снова пускающимся вскачь огромными прыжками, едва не сбрасывающими упрямого наездника. — …идешь или нет? — Мулан останавливается, продолжая смотреть на эту парочку, только пугающую овец. — …а что он делает? — …он пытается объезжать нового скакуна… — обыденным тоном поясняет женщина, — здесь лошади спокойнее будет, чем возле конюшни… там такого дикого скрутят и оставят на несколько недель, чтобы добиться покорности… Вдруг откуда-то из-за бугра, покрытого редкой травой, выскакивает с заливистым лаем собака. Темнеющей тенью она принимается крутиться возле наездника и едва уворачивается от копыт бедного, не понимающего, что происходит, скакуна. Мулан решает подойти чуть ближе, и пес замечает её, тут же переключаясь. — …пошли, нечего глазеть, времени много… — подгоняет её служанка. — …да, сейчас, — Мулан приседает на корточки возле деревянной ограды, сквозь дыру в которой пролезает пес. И тут у неё пропадает дар речи — это пес из её деревни. Его шрам на боку почти зажил. А оборванная веревка, которую как раз она сама привязывала, когда отправлялась искать Ланг ночью, болтается грязным куском. Тот самый пес, который сбежал вместе с кочевниками из разрушенной деревни, кажется ей сейчас миражом посреди сухой пустыни. — …знаешь собаку? — когда мохнатый принимается её обнюхивать, а после — лижет и виляет хвостом, — с удивлением спрашивает служанка. — …да, она из моей… деревни! — и Мулан со слезами на глазах тискает собаку, едва ли не на руки к ней запрыгивающую. — Борка мне сказал, что он увязался за ними, когда они выслеживали Когтя и… — …стойте… Борка? — Мулан поднимает голову. — …да, мой сын… — отвечает служанка, поздно прикусывая язык. Мулан мотает головой. — …он ваш сын?! — кажется, Веньян говорил ей другое. — Не Нарана? — Нарану он не сын, но… я отдала всё, что у меня было, за то, чтобы так оно было для окружающих… — выдавливает тут сникшая женщина, — ох, не надо было тебе ничего рассказывать… Мулан поднимается с корточек и какое-то время молча переваривает то, что услышала. — …я никому не скажу, не вол… — …да не надо ничего говорить — они всё знают… — Мулан отмечает, что в голосе становится всё больше горечи, — не было бы Нарана и моего сына давно бы не было… — …ай-я! — Мулан поворачивается — парень, спрыгнув с коня и, дав наконец-то, тому передышку, затягивает узлы на веревке, что крепко опутывает мощную шею животного, и тоже смотрит на неё. Он довольно симпатичен — высокий и крепкий, — легкая туника хорошо облегает его широкую грудь и руки с видимыми мускулами. На его лицо падает свет, и оно кажется ещё более смуглым. Волосы — черные, прямые и длинные, — заплетены в небрежный конский хвост, с выбившимся прядями, ложащимися на сбритые виски. — …а-а-ай-а-й! — снова вместо слов произносит парень, и Мулан вдруг думает о том, что он — немой. — …идем, живо… — хмурится тут служанка, показывая ему что-то жестами. — Ты принадлежишь Алдару, если он узнает, что ты с другим в гляделки играть решила — порки точно не избежишь… — …я никому не принадлежу, я — свободна… — гордо вздернув подбородок, отвечает Мулан, снова бросив взгляд на парня, который всё ещё стоит возле ограды и буквально поедает её глазами. — …а вот это тебе ещё придется доказывать… — проговаривает женщина, взяв её под локоть и уводя по вьющейся между больших камней тропинке. Пес остается сидеть возле ног парня, которого, очевидно, признал хозяином. — …он не разговаривает? — решает уточнить Мулан, все же ещё раз оглянувшись, сама толком не зная, зачем. — …детская травма… — буркает женщина, убыстряя шаг. Вечер становится ощутимо-холодным. А тропинка всё не думает заканчиваться. Мулан уже собирается спросить, когда они придут и куда, вообще, собственно, держат путь, как служанка останавливается напротив хижины, — уже не юрты, а просто тряпичного шалашика, рядом с которым горит костерок и сидит в позе лотоса маленькая, кругленькая старушонка. Она кажется полностью расслабленной и отключившейся от мирских проблем. — …кто это? — шепотом спрашивает Мулан. — …это старейшая ведунья Жужаньского каганата, она есть из клана Сокола… — …а зачем мы здесь? — Мулан старается не разглядывать старушку и изучающе водит глазами по сторонам, рассматривая ландшафт. — …она просила тебя привести, — и служанка подталкивает её к костру, — садись, никто тебя не съест… Мулан не успевает сделать и движения, как старушонка начинает произносить какую-то абракадабру, словно фокусник, водя руками над огнем. — …что она говорит? — …она приветствует тебя, птица Солнца… — …птица… Солнца? — не понимает Мулан, покосившись на старушку, продолжающую бормотания. — Вы, наверное, что-то перепутали… — …птица Солнца у монголов — это Феникс… Мулан смотрит на разгоревшийся с новой силой огонь, и ей вдруг начинает казаться, что внутри него пляшут всполохи, рассыпающиеся горячими искрами и напоминающие ей рождение Феникса. — …и чтобы возродиться иногда нужно утонуть в пепле прошлых ошибок и извлечь из них ценные уроки… — продолжает переводить слова — если вообще шевеления языком и какие-то звуки можно называть словами, — служанка, не сводящая цепкого взгляда со старушки, — она говорит, что ты находишься здесь именно за этим… — …она видит будущее? — …будущее — это дорога, которую строит идущий по ней… — …о боже, давайте без этого… а если серьезно? — фыркает Мулан, устав от философских изречений. — …ни у нас, ни у тебя не будет будущего, если сбегать от прошлого… — служанка переводит взгляд на неё, смотря уже с какой-то странной мольбой. — …я просила серьезно! — вскипает Мулан. — …а ты думаешь, что я с тобой шучу? — строго произносит женщина, жутко недовольная тем, что она смеет перебивать. — …ладно, и что же… — …ты сможешь помочь нам…? — звучит не как вопрос, а, скорее, как утверждение. — …хорошо, что я должна сделать, чтобы… — …ты должна захотеть остаться… — и Мулан подпрыгивает от такого заявления. — …остаться?! — по-хорошему, стоило бы дослушать до конца, но Мулан не может совладать с обидой, вдруг заклокотавшей в грудной клетке. — Остаться с кем — с вами, с врагами… с монголами, которые отняли у меня семью и перевернули мир вверх дном?! Вы с ума сошли?! — …но ты не можешь отрицать того, что мы нужны тебе… — спокойно говорит служанка, опять покосившись на старушку, ещё более мирно сидящую в одной позе и даже не пытающуюся хоть как-то выйти из того транса, в который, судя по всему, сама себя загнала. — …о да — очень, прям необычайно нужны! — принимается наматывать круги вокруг костерка Мулан. — Я просто не представляю, что бы без вас делала! Черт! — …не упоминай его слишком часто — он может привыкнуть, и тогда — не отделаешься… — …да идите вы со своими нравоучениями! Мулан, пребывая в крайней степени возбуждения, вызванного слишком болезненными воспоминаниями и словами, не готова ни к какому диалогу. Ей дико хочется кинуться в горы и, забравшись на самый верх самой огромной горы, сигануть вниз. — …пока ты не примешь данность, в виде нашего присутствия, в настоящем, и не смиришься с прошлым, не увидишь будущего… — …тогда можете убить меня прямо сейчас! — Мулан бросает сверток, полученный от главной жены, в огонь. — Что вы там обычно делаете? Отрубаете головы? Давайте! Огонь вдруг вспыхивает чем-то черным, шипящим и выплевывает сверток обратно. Да так, что Мулан взвизгивает и едва успевает отскочить. Старушка тут же притихает и поворачивает голову, смотря на неё, наконец, своими маленькими, окруженными глубокими морщинами, глазенками. — …что это было? — Мулан боится дотрагиваться до вещи. — …черная магия, всего-то… — отвечает служанка, — а чего там? — …там? — Мулан задумывается. — Я думаю, что там… белье… ну для этой первой ночи… — …ах, ясно… — говорит служанка, и старушка тоже кивает, опять смотря в огонь. Мулан не может понять, что там именно стало «ясным» двум этим шаманкам. — …можете пояснить? — она наклоняет голову, стараясь не потерять зрительного контакта. — Пожалуйста… — …нечего пояснять — Чандра будет мстить Алдару… — …как? Мстить? — Мулан подходит ближе. — За что? — …уж поверь — она знает, за что… а тебе пока — не обязательно… Мулан хмурится. — …ну, конечно… только он полезет ко мне! А не к ней! — …значит, возьми это, — и служанка кивает на сверток, — не просто так она тебе это дала… — …вы можете хоть что-то подробно объяснить, а не говорить вечными загадками?! — …придет время, и ты узнаешь… — …никакой первой ночи не будет, — произносит Мулан, — я к этому не притронусь даже… — …тебе и не придется… — посмотрев на неё, затем — на сверток, и медленно растягивая слова, говорит служанка, — поверь, что черным ведьмам не обязательно действовать напрямую… они могут вершить свои дела, просто наложив проклятие на определенную вещь… — …тогда точно не притронусь! — Мулан отпихивает ногой сверток. — …но передать его Алдару всё равно придется… Всю обратную дорогу Мулан занимают только мысли о том, что всё это значит: как все эти люди, что оказались связаны с нею, или даже — она с ними, помогут ей, — и как они повлияют на дальнейшую её жизнь? А может, это лишь видимость влияния, в то время как идет очередная кровопролитная война, но в которой ни одна сторона не сможет победить? — …почему я…? — Мулан задает этот вопрос не столько служанке, сколько самой себе и, быть может, всей Вселенной. — …перестань задавать этот вопрос… ещё не время… — …а это правда не опасно для меня? — Мулан без конца перекладывает сверток из руки в руку, как горячую картофелину, словно боясь обжечься. — …у тебя же сильная Ци, не так ли? — …ну да, только… — конфузится Мулан, и почему сейчас ей бравировать своей сильной Ци совсем не хочется. — …и тебе этот сгусток магии не навредит… — …но это… может… убить того, кому я это… передам? — …да, черная магия, наложенная даже на безобидные неживые предметы, вполне может убить… — …я вовсе его не защищаю, но… — Мулан поражается тому, что вообще начинает думать о безопасности человека, который хочет взять её силой и сделать практически вещью. — …если перешел дорогу ведьме — не сомневайся, что он может обойти смерть сто раз, но не обойдёт в сто первый… и если уж Чандра решила действовать, значит, этот самый сто первый раз настал… она же тщательно скрывает то, чем владеет… — …и хочет подставить меня? — …не исключено… — …ага, замечательно, а если я не хочу участвовать в их… — Мулан не успевает договорить, быстро — насколько это возможно, учитывая, что она всё же, пусть и как-то, пусть и через пень колода, но тренированный боец, — уворачиваясь от пролетевшего в нескольких сантиметрах от головы кинжала. Лезвие туго входит в единственное деревцо, растущее на склоне холма. Замершая с коротким криком служанка, отрывает руки от сердца. Мулан поворачивается и смотрит туда, откуда прилетел такой подарочек. На тропинке появляется мальчишка — несуразный, тощий с непослушными волосами на макушке. На вид ему не больше пятнадцати. За его спиной появляются ещё две девочки — одна совсем маленькая вторая — постарше. Они какое-то время рассматривают её, и Мулан все же решает спросить сперва у служанки, кто это вообще такие. — Харам! — от грозного вскрика служанки, парень улыбается, а после — уже сам прячется за спины девочек. — Ну ты и паршивец! — …дети, играющие с холодным оружием… и действительно — почему вас считают враждебным народом, правда? — сама с собой начинает вести беседу Мулан, собираясь двинуться дальше. — …это… недоразумение, а не дети! — строго глянув на всю троицу, вещает служанка. Парнишка вытаскивает клинок из ствола и с гордым взглядом, одним движением заправски засовывает его в красивые ножны, висящие на поясе, на которых Мулан замечает изображение летящего сокола. — …это старший сын Кагана — наследный принц Харам… — представляет его женщина, все ещё хмурясь. — А это — дочери — Алу и Али. И тут самая маленькая девчушка, на вид которой года четыре, тут же со смехом кидается к ней и обнимает маленькими ручонками за ногу — Мулан замирает, совершенно не зная, как на подобное реагировать. Мальчик смотрит на это с некоторым недоверием, изучая её глазами — взгляд которых ей сильно напоминает взгляд Нарана. Именно так её рассматривал вожак. Настороженно — да, но не враждебно. Хоть это радует. — …ох, я же просила Борку за ними присмотреть! — ворчит служанка, выглядывая дальше на тропинку. — …а воспитывайте их тоже вы? — спрашивает тогда Мулан, потрепав девочку, лезущую на руки и принимающуюся что-то лепетать на монгольском, по голове. — …да, раньше воспитывала — сейчас они большие, самостоятельные… за редким исключением… — …почему матери не воспитывают? — …у жен много других дел, — напоминает женщина, — матери с детьми находятся только до двух лет… дальше мальчишек начинает обучать община… а девочек — служанки, иногда — старшие сестры. — …они все от одной матери? — …нет — от разных… — говорит женщина и забирает девочку к себе на руки. — Харам и Алу — от первой жены, она умерла год назад от легочной хвори… Мулан мысленно выдыхает, потому что до жути боится, что кто-то из этих детей окажется ребёнком ведьмы-Чандры. И этот вопрос вдруг становится одним из самых важных. — …Али, — и маленькая девочка, услышав своё имя, растягивает губы в улыбке и сильнее обнимает служанку за шею, — и ещё один младший сын от второй, ещё две девочки в колыбели — от третьей… — …у Чандры детей… н-нет? — всё же спрашивает Мулан, опуская глаза, потому что испытывает странный стыд за такие вопросы. — …была дочь — погибла в результате несчастного… схода лавины… — мрачнея, сообщает женщина. Уже в темноте они добираются до основного поселения. И расходятся по разным сторонам. Мулан отмечает, что рана хоть и побаливает, но ей гораздо легче. И ещё пара дней щадящего режима смогут поставить её на ноги. И побег станет возможным. Эти мысли наполняют её силой — Мулан чувствует себя увереннее. Однако одно «событие» никак не вписывается в эти радужные мечты — чертова приближающаяся ночь с Алдаром. Хорошо, если ей удастся дать отпор. А если нет? Сверток Мулан прячет в щель между топчаном стеной — в самый дальний укромный уголок, чтобы его случайно не нашел Веньян. С которым ей больше даже разговаривать не хочется. Да и он не лезет, видимо, решив, что разговор с главной женой и служанкой её наставил на путь истинный. Сутки. Одни сутки. Всего одни. Двадцать четыре часа. Если повезет, конечно, и Алдар не нагрянет раньше. Мулан ворочается, прокручивая в голове надоедливые мысли, скачущие по кругу: сбежать она вряд ли сможет, поскольку слаба, а если останется набираться сил — никакой побег уже не понадобится. И что делать? Вдруг откуда-то со дна её сознания выплывают мысли о том, что сказала ей служанка напару со старой ведуньей — она должна захотеть остаться. Чтобы помочь. Им. Своим врагам. И себе, вероятно? За этими рассуждениями, за этой преградой, о которую она бьется, словно задыхающаяся рыба об лед, Мулан совершенно теряет бдительность — она не далеко не сразу замечает, как среди ночи Веньян встает и куда-то уходит. В юрте становится до тошноты пусто и… страшно. Она привстаёт на локтях, осматривая темное пространство. И сердце начинает биться в разы чаще — адреналин снова потоком, сметающим все на пути, льется по венам. Дает в голову. И появляется сумасшедшая мысль — сбежать. Попытаться сбежать. Сейчас. Плевать на слабость. На всё плевать, лишь бы… Мулан старается ступать бесшумно, но даже удары сердца сейчас кажутся слишком громкими. Ещё не конца определившись, в какую же сторону стоит бежать, она останавливается у самых дверей. Главное — не привлекать внимания. Главное — врываться из основного поселения — туда, где есть горы или хотя бы — холмы. Там можно будет затеряться. В последний раз прокрутив в голове диалог о том, правильно ли она поступает, несмотря на все предостережения, и дав себе однозначный, совершенно не требующий разглагольствований, ответ, Мулан открывает дверь. Огней нигде не видно — тьма да и только. Луны и той нет — тяжелые облака, висящие над самой землей. Сыро. И очень, просто пронизывающе холодно. Но это всё мелочи. Мулан смотрит в небо — ей кажется, что проходит крайне много времени. И она вдруг снова начинает сомневаться. Ещё один шаг и… она натыкается на кого-то. Это точно не Веньян. От того не может так разить… и фигура… слишком крепкая. Мулан в ужасе дергается назад, стараясь не кричать. Но её за горло хватает ручища, хватка которой, кажется, способна посоревноваться в силе с акульей… — …и далеко ли ты собралась, рыбка моя? — пьяный Алдар, притягивает её, лишь пищащую что-то, к себе.