Волчье сердце

Злобный, противный смех раздаётся совсем рядом с ухом. Пальцы всё сильнее впиваются в горло, и воздух не поступает — носом дышать тоже не получается. Накрывает волной удушливого смрада. Подступает тошнота и паника. Но Мулан перестает дергаться, затихая и понимая, что сейчас — это её единственный шанс. Только вот всё её тело сдавливают, сжимают будто в тисках, не собираясь ослаблять хватку. — …ты хотела сбежать?! — хрипит монгол. Мулан пытается мотнуть головой, выдавить себя хоть звук, но удается ей это с огромным трудом, и на захватчика явно не действует. — …не ври мне, сука! — он, ещё раз прижав её к себе, — так, чтобы она могла в полной мере ощутить запах его перегара, — наконец убирает руку и толкает Мулан обратно к юрте. — Вы же вечно держите нас за идиотов! Отдышаться перед тем, как он вдруг в один шаг оказывается рядом, непросто — Мулан тут же чувствует, как её, будто котенка, за шкирку, закидывают внутрь. Двери захлопываются, заставляя понять, как всё плохо. Ведь Алдар в своей стихии — он знает это пространство как свои пять пальцев, судя по тому, как ловко ориентируется в темноте. Ударившись обо что-то довольно жесткое, Мулан пытается вскочить на ноги, но новый толчок не заставляет себя долго ждать. — …кажется, придется… объяснить тебе, дрянь… что я — далёко не идиот! — растягивая предложение и через слово останавливаясь для того, чтобы удерживать равновесие своей туши, говорит Алдар. — И не советую… соп-противляться… будет ещё больнее! Мулан отползает назад, стараясь не думать о том, что если сейчас ей не удастся одолеть его, то она, скорее всего, потеряет остатки себя. Отползает назад до тех пор, пока не чувствует спиной деревянную кровать. Справиться с пьяным — что может быть проще? Но справиться с пьяным монголом, который вооружён… Надеясь хоть на какое-то преимущество, Мулан намеревается врезать ему или — на крайний случай можно и помощью подручных средств воспользоваться, — всадить в живот копье, висящее на стене, прямо над головой, а, может, опрокинуть пару тяжелых щитов. И тут она вспоминает про клинок, — увернувшись от очередного выпада, перекатывается в сторону и вытаскивает его, — боясь только того, что руки не слушающиеся от накатившей паники, будут слишком сильно трястись, и она выронит единственное оружие, способное хоть как-то её защитить. Но кажется, что борьба не входит в планы Алдара, и за меч, висящий на поясе и опасно поблескивающий неприкрытым лезвием, он не хватается. Он словно ждет, когда она попытается снова вскочить и кинуться к выходу. В глубине души Мулан прекрасно понимает его намерения, но всё равно совершает этот чертов рывок, крепко держа малюсенький клинок. И тут же сталкивается с преградой из доспехов и вонючего тела, что неприступной глыбой встает на пути. — …если бежать собралась, значит, силенки появились… — с утробным хохотом говорит Алдар, снова скрючивая её, сдавив своими ручищами, — а мне уже надоело ждать… Яростно взмахнув рукой и попытавшись заорать, Мулан оставляет только скрипящую царапину на его броне, а затем монгол толкает её обратно на пол. Причем толкает, слишком не заботясь о том, как именно она упадет — поблизости оказывается угол ящика. Мулан успевает только подумать о том, что будет дальше, и ощущает удар, от которого перед глазами вспыхивают искры, а затем — и без того тёмное пространство начинает меркнуть и раскачиваться туда-обратно. Ощущения боли, страха, и вообще — всего тела, — резко притупляются, накрывая её холодным одеялом, выпутаться из которого она не может. Острая резь, прокатывающаяся обжигающими волнами от затылка до лба, немного приводит её в чувство. А осознание, что она лежит на полу, распростертая будто на кресте, и над ней — мужское тело, уже не скрытое доспехами и даже — одеждой, — заставляет задергаться как в судорогах. Потная ладонь снова сдавливает ей шею, но Мулан не перестает вырываться, понимая, что лучше умереть от перекрытого кислорода, чем… Ещё раз дернувшись она обнаруживает, что и сама находится без какой-либо одежды, что, разорванная, валяется рядом. Мулан чувствует, как всё больше давят пальцы на горло, и при этом — тело всё сильнее наваливается сверху. Она старается свести ноги, но не может — старается согнуть руку, но тоже не может. Тогда на мгновение её пронзает мысль, что это — паралич. И это явно хуже любой, даже самой мучительной смерти. Даже открыть рот, чтобы закричать, вдруг становится чем-то нереальным — правда, рука, сжимающая горло, вдруг чуть ослабляет хватку, — но, едва сумев сделать это, Мулан тут же жалеет — в её губы врезается колючая, пахнущая чем-то отвратительным, борода с капающими слюнями. Подвижность возвращается слишком медленно, чтобы быстро оттолкнуть от себя эту гадость. Но пальцы наконец-то чувствуют металлическую рукоять. Кажется, клинок она во время падения не выронила… Другая рука с силой вцепляется в распущенные сальные волосы и дергает эту пустующую с рождения башку назад, а другая совершает одно-единственное движение. Загоняя лезвие куда-то в лицо или сразу в шею — да, но сейчас вообще плевать, — и резко вытаскивая его. Мулан дергается, слыша, как над её ухом раздается болезненный рев, и её телу тут же становится легче, — с него скатывается туша, размером, наверное, со слона. Каждый вдох теперь отзывается спазмами в грудной клетке, будто ей переломали ребра. Но это мелочи. Мулан, кое как перевернувшись на живот, пытается ползти к выходу, но удается это с трудом. Да и Алдар, дотянувшийся до меча и теперь размахивающий им, все ещё что-то выкрикивая, сильно усложняет задачу. — …господин, что вы… — и тут в юрту вбегает Веньян, — делаете?! Мулан, едва успев поднять голову, тут же вынуждена прижимать её к полу, закрывшись руками — меч со свистом пролетает над ней. С шипением зажигается факел у дверей — Мулан даже сквозь сомкнутые веки видит вспыхнувшие красным светом стены. Она медленно поднимает голову, когда кажется, что всё позади. Но, открыв глаза, понимает — нет. Черная фигура Алдара, стоящего к ней спиной, по-прежнему закрывает маленькую фигуру старика, который пытается ещё что-то сказать, но вдруг замолкает и через пару мгновений падает, истекая кровью — меч прошелся по нему словно топор по соломинке, едва не разрубив пополам. Когда монгол начинает поворачиваться, Мулан задыхается от хлынувшего внутрь груди воздуха, который она хватает так, словно это — последнее, что она успевает сделать в этой жизни. Алдар стоит на ногах крайне непрочно, но как показывает практика — это ему вообще не мешает. Мулан старается отползти теперь уже в обратную сторону. И вдруг ей в голову, которая все ещё жутко болит, приходит мысль залезть под кровать — глупая, невероятно детская мысль, которая наталкивает на следующую… куда более взрослую. Сверток. Мулан и сама не верит, что собирается всерьез положиться на него. Но другого выхода сейчас всё равно нет. Ползти приходится быстро — за ней уже слышатся тяжелые шаги. Только дотянувшись до самого дальнего уголка, Мулан понимает, что… что-то не так. Вместо тряпок она чувствует что-то живое. Гладкое, холодное и шевелящееся. Она одергивает руку, вскрикнув. — …а знаешь… — и хрип позади заставляет её сжаться, — я передумал брать тебя в наложницы, мразь… тебя можно только… обрезать и отдать на потеху голодным кобелям! Мулан поворачивает голову и её в скулу припечатывает огромный кулак. Сквозь шум в ушах и пелену, образовавшуюся в глазах, она всё же видит, что из-под топчана медленно выползают несколько змей. Они огибают её тело, неприятно холодя кожу. И ползут прямо на Алдара. Змеи не похожи на обычных ужей — хоть и маленькие, но они просто по определению не могут быть не ядовитыми, — достаточно вспомнить, у кого она их взяла. Мулан с дрожью, окутавшей её, наблюдает, как сперва не придавший значения змеям, уже ползущим по его ногам, Алдар, вдруг принимается истошно орать и пытаться сбросить их. Ещё бы — они подобно черным жгутам, опутывают его лодыжки, удерживая на месте. А одна ползет прямиком к лицу. Кровавое месиво, оставленное клинком на одной из щек, выглядит в мерцающем свете факела ещё более ужасающе. И змея, будто пиявка, присасывается именно туда — в рану. Мулан зажмуривается, не в силах смотреть. Меч выпадает из рук монгола, звенящим прямо в темечке ударом накрывая её — боящуюся пошевелиться. Спустя ещё какое-то мгновение Алдар, издавая лишь хрипы, обрушивается на пол. Мулан, приподнявшись, видит, что змеи с шипением ползают по нему, а после — тают, оставаясь теперь грязными потеками. Успеть подумать, что делать дальше, она не успевает — в юрту врывается служанка. И, увидев лежащего Веньяна, оседает на пол, и с нескрываемым сожалением покачав головой, закрывает тому глаза. Мулан резко забывает, что только что вертелось в её голове, ведь приходит понимание — старик мертв. И она могла бы быть ещё одной жертвой. — …живо собирайся… — говорит тут служанка, смотря на неё, — будешь у меня жить… — …п-почему вы здесь? — Мулан чувствует, как отголоски адской боли заставляют её почти до минимума снизить двигательную активность — она продолжает лежать рядом с валяющимся монголом, опираясь на локоть. — …я почувствовала неладное, когда Наран наорал на Алдара за проваленную дозорную операцию… он собирался отстранить его от командования и лишить привилегий, и тот вот — пошел и напился… хотя, он ж давно катится по наклонной… — …т-т-там были змеи… — Мулан наконец отползает от тела и загребает свою одежду, все ещё валяющуюся в куче, — в свертке… вместо… там были змеи… они его… — …не убили, — тут же говорит служанка так, словно прочла её мысли — хотя, судя по тому, что раздается невнятное мычание, — действительно прочла и сообщила истину, — Чандра никого так быстро не убивает… — …лучше бы убивала… — буркает Мулан, всё ещё ощущая, как липкий холод чешуи скользит по её телу, — такие, как он, этого заслуживают, я считаю… — …некоторые ломаются слишком сильно после потери близких… так, что обратно уже не вернуться… — говорит служанка, поднимаясь и снова смотря на Веньяна, — а некоторых ломает слепая вера в убеждения, истинность которых под большим вопросом… — …вы о чем? — Мулан, пошатываясь, встает на ноги и натягивает любимую рубаху отца. — …его сдала собственная дочь… а ведь ради неё он вытерпел все — пытки, голод, унижения… и не сломался… потом служил врагам, с готовностью бы отдал жизнь за своего господина, который пообещал ему, что как только война закончится, он отпустит его к дочери… а что в итоге? — в голосе женщины сквозит такое отчаяние, что Мулан в один момент понимает всё. — Когда господин умер, его непутёвый сынок, мечтающий только о деньгах и месте повыше — то есть — там, на холме, где стоит дом Кагана, — отказался отпускать раба своего отца… и тому пришлось бежать… а в Китае его родная дочь захотела повесить, только чтобы не соприкасаться с позором, который, якобы, принес он ей… — …вы хотите сказать, что… его отец — Мулан указывает на лежащего Алдара, — был настоящим господином Веньяна…? — …да, он был господином, который знал цену хорошему рабу, опытному врачевателю… — склонив голову, говорит служанка, — его отец занимал высокое положение в каганате… он был названным братом Великого Хана, на него одного мог рассчитывать Наран… Мулан, потрясенная этим, стоит с открытым ртом. — Алдар больше десятка лет назад попал под влияние Когтя, и стал перенимать его кровавую философию… потерял жену и ребенка, а позднее из-за междоусобиц во времена Великого Жужаньского раскола погиб и его отец… только тогда он стал задумываться над тем, как следует жить… обратно примкнул к клану Волка, под командованием тогда ещё Бори Хана, который рвался доказать Нарану, что способен стать Каганом… — …а из какого клана… — Мулан замолкает, чувствуя, как это имя застревает костью в горле, — Коготь? — Коготь есть из клана Ворона… — женщина подходит к лежащему Алдару и наклоняется, рассматривая рану на его щеке. — Нехороший тот клан — вечно враждующий со всеми и всех ненавидящий… самый нехороший из всех… в каждой семье не без урода, вроде, но этот урод — всему свету даст угля… — …он пытался… меня изнасиловать… — пытаясь не думать, что это выглядит как оправдание, произносит Мулан, — поэтому я… вынуждена была… — …не объясняй, я понимаю… — вздыхает служанка, — самое унизительное, что может сделать мужчина — это попытаться заставить женщину захотеть его… Выходя из юрты и в последний раз смотря на Веньяна, — лицо которого вдруг приобретает спокойный вид, нет, впервые не безразличный ко всему вокруг, а именно спокойный и полностью умиротворенный, — Мулан думает о том, могло ли быть по-другому, если б она не попыталась сбежать? Полез бы Алдар к ней? Или — дождался бы завтрашней ночи? — …хоть тебе и повезло, но теперь ходи и оглядывайся… — предупредительно произносит женщина, когда они движутся в сторону холма, на котором возвышается сам дом Кагана, — Алдар мстительный и жестокий… он будет искать виноватого, а уж если Наран его и впрямь лишит отцовского меча — можно всего, чего угодно, ожидать… — …а почему Наран принял его в каганат, если тот уже предавал? — Мулан глазеет по сторонам, пытаясь рассмотреть и запомнить пути, ведущие на свободу. — …да потому что Алдару под силу было собрать все племена и повести их в бой… — …тогда — сейчас почему он изменил мнение? — …потому, что тот отпустил Когтя… — …а он его отпустил? — тут же останавливается Мулан. — …судя по словам Борки — да… — опускает голову женщина. Мулан подходит к ней — они стоят в нескольких десятках шагов от крепостных стен. — …то есть… они выжили не потому, что умеют драться, а потому что… Алдар по старой памяти отпустил Когтя, а этот ваш Борка всё видел и молчал?! — Борка молчит с детства, я же говорила… — тихо проговаривает женщина, Мулан будто ещё раз пронзают мечом — она чувствует острый спазм под ребрами — тут же вспоминая того парня на пастбище, с которым они переглянулись. — …стойте… — она вцепляется в руку женщины, немедленно старающейся вывернуться, — вы хотите сказать, что… — …тихо ты! — шикает женщина, когда на них с вышки подозрительно смотрит дозорный с луком. — Пойдем уже… — …ваш сын вовремя не рассказал Нарану о том, что Алдар вас снова предал?! — взвизгивает Мулан. — …для начала — не предал… пока ещё… — …ха! — опять не сдерживается Мулан. — Пока ещё! — …предначертанные судьбой события случаются, независимо от выбора, который ты делаешь в данный момент, — оглядывается на неё служанка, недовольно кривя губы, спрятанные под довольно тонким платком, — а Борка не рассказал этого, потому что хочет жить! — …ага, если Алдар такой мстительный, как вы сказали, — усмехается тут Мулан, — то недолго ему осталось… — …ну да — кому что суждено, — изрекает женщина, опять посмотрев на неё столь внимательно, словно читая мысли, — и мой сын займет свое место в этой жизни… не чужое, запомни… не многие вещи в этом мире имеют совсем другое наполнение, нежели то, что им приписывают люди… не суди по первому впечатлению… Мулан застывает, больше не усмехаясь, глядя ей в глаза и вдруг вспоминая, как почти такую же фразу ей однажды сказала Ланг. И тут же становится стыдно. — …а у нас, у монголов, ещё говорят: не презирай слабого детеныша, он может оказаться сыном тигра… Женщина проводит её мимо вышки, потихоньку открыв маленькие, будто встроенные в основные, воротца, и указывая рукой в сторону широкого деревянного крыльца. Взойдя по которому, они оказываются в огромном доме и полукруглом, огибающем множество комнат, коридоре, устеленном дорогими коврами. — …идешь ты или нет? Обе на порку напросимся! Мулан вздрагивает, когда шепот служанки становится громким и возмущенным. Она же стоит напротив приоткрытой двери — множество свечей освещают небольшой участок, который ей хорошо видно. Блестящие черные доспехи — мощные, вызывающие страх одним своим видом, — располагаются в неком углублении в стене — будто в нише. Вокруг ниши на стене висят разные фрески. На одной из них она видит изображение чьего-то лица, очень похожее на то, что висело в юрте Алдара. Но доспехи притягивают взгляд куда больше… Вытянутый шлем с яркой косой и чудовищным намордником надет на деревянный столб вместе с кольчугой и тяжелыми наколенниками. Венчает всю эту фигуру длинный красный плащ, большая фибула которого имеет вид летящего сокола. Мулан приходится отпрянуть, когда в щели показывается человек. — …тихо-тихо, пойдем со мной… — женщина оказывается рядом и удерживает её от неосторожного шага. Но Мулан всё же ещё раз вытягивает шею и видит, как ещё одну свечу зажигает Наран, стоя на одном колене с благоговейно опущенной головой возле этих доспехов. — …что это? — спрашивает Мулан. — …если верить легендам, это доспехи самого Чингисхана… каждый вечер Каган выражает ему почтение… Они неожиданно спускаются вниз — оказываясь в вырытой пещере прямо внутри холма, — здесь холодно и довольно сыро. Мулан почему-то думает, что служанка просто поведет её потайным ходом, однако, как выясняется несколькими минутами позже, это вовсе не «погреб», а дом. — …вы серьезно живете под землей? — Мулан украдкой осматривается, скованно застывая возле маленькой двери. — …я слишком сильно запятнала себя, и не имею права жить на поверхности и тем более — на одном уровне с Каганом… — …что ж вы такого сделали? — искренне изумляется Мулан. Вопрос остаётся без ответа — вместе этого служанка пропускает её внутрь. После зажигает единственный фонарь. Комната, — поделенная на несколько маленьких закутков тряпками, натянутыми на колышках, — выглядит уютной и обжитой, несмотря на то, что здесь нет естественного освещения и даже очага. — …ложись отдыхай, а мне ещё нужно дела закончить… И Мулан тревожно смотрит на служанку, не произнося того, что ей дико страшно оставаться тут одной. — …постель-то сама найдешь? — а та лишь указывает рукой в сторону лежащих горой одеял. — А то могу уложить… Мулан какое-то время стоит, не шевелясь и кусая губы. — …и учти: уж отсюда так просто не сбежишь, не подняв всех на уши… не хочешь стрелу получить в спину — не пытайся даже… — женщина, скользнув по ней недоверчивым взглядом, забирает кое-какие пучки с травами. — …нет, я… — Мулан запинается, понимая, как невозможно вслух признавать, что она в очередной раз жутко сглупила, — хотела сказать вам спасибо… — …вот когда наберешься ума-разума, тогда и скажешь… — отвечает женщина и уходит, плотно закрывая дверь. Мулан, бессмысленно потоптавшись, ложится, но сна нет ни в одном глазу. В потяжелевшей голове всё ещё сидит, словно заноза, история Веньяна — история, закончившаяся одним взмахом меча пьяного монгола. Смертельное спокойствие на его лице. И его прежние слова о том, что она не знает всей правды об императоре. О том, что тот давно заключил сделку с Когтем и просто ждет, когда завладеет Амулетом. А на людей и страну ему плевать. Мысли продолжают бороться одна с другой. Преимущество же не может взять ни одна сторона, ничто — проклятый страх снова что-то сделать не так, является решающим. Мулан не может перестать думать о том, что было бы, будь она не такой… дурой. Полной дурой. И сейчас, вдруг начав детально анализировать свои поступки, она приходит к выводу, что… она вообще не знает, что из себя представляет. А правда — что она? Кто она? Как она, черт возьми?! Когда её называли героиней, что не побоялась пойти воевать, ей было неловко, но внутри что-то таяло и растекалось в самую грудную клетку; когда её благодарили за спасенную жизнь императора, она лишь смущенно улыбалась и говорила, что в том точно нет её заслуги — да, она старалась не загордиться, однако… ей до жути хотелось задрать подбородок чуть выше, чем другие. Но теперь вдруг ей кажется — и Мулан пугается этих мыслей ещё больше, — что спасение императора и есть та самая роковая ошибка, совершенная ею. Кто знает: не полезь она туда — быть может, мир бы изменился. Ещё раз. И, может, даже в лучшую сторону? Тут Мулан садится — так резко, что всё кружится, — и закрывает голову руками, не в силах бороться с нарастающей болью. Большая шишка, вылезшая после падения, неприятно пульсирует. Наверное, это именно она и заставляет её думать о том, что война, которая бы закончилась победой монголов, могла изменить мир к лучшему. Бред же. Но в этот момент клинок, кое-как оттертый от крови чёртового Алдара, и лежащий у её бока, вдруг становится обжигающе-горячим. Мулан дёргается, когда на коже, прямо под сердцем, расползается красное пятно… Из-за стоящей повсюду полутьмы сложно понять, утро сейчас, день или вечер. Мулан, на секунду закрывшая глаза, вскакивает, осознавая, что, кажется, вырубилась. Фонарь уже догорает, и, скорее всего, она проспала немало. Мулан скидывает с себя одеяло и надеется, что ожог от клинка сошел, но нет — красное пятно на месте. Разве что, стало чуть менее болезненным. И надежда, что все те мысли были сном, растворяется. Если это не знак, тогда — что? Но вопрос кроется несколько глубже: да, Ланг определенно хотела её предупредить, вот только — о чем? О том, что она выбрала правильный путь рассуждений? И действительно ничего не знает о том, что было бы лучше для династии и всего Китая, вместе с пристроившимися совсем рядом с границей монголами? Или — о том, что ей нужно бежать без оглядки, невзирая ни на что и продолжать верить в императора и его благородство? Странная, непривычная для обычного слуха, подземная тишина очень давит, и любой звук становится невероятно громким. Мулан шарит рукой по жесткой простыни, пытаясь отыскать клинок, но его нет. Сердце пропускает удар — неужели она сходит с ума? И тут слышится звенящий шорох. Словно что-то металлическое упало. Мулан, трясясь как в лихорадке, переворачивает всю кровать, и только потом замечает что-то поблескивающее рядом с ногой. Клинок, который, видимо, и правда просто упал. Подняв его с некоторой опаской — Мулан вдруг осознает, что абсолютно не знает, на что на самом деле способна магия и предметы, побывавшие в руках ведьм, — она отчетливо видит, как на земле, там, где он только что лежал, остался четко вычерченный иероглиф. Обозначающий одно слово — слово, от которого все прошлые мысли вспыхивают с новой силой, как огонь костра, в который подкинули дров, — «истина». Мулан вспоминает, как в первые дни из знакомства с Ланг, та частенько говорила о том, что у неё есть интуиция. И нужно просто прислушиваться. Мулан пытается немедленно прислушаться к себе, но она слишком сбита с толку. В голове полная каша. Благо, что долго рефлексировать не приходится — дверь открывается и входит служанка с двумя дымящимися посудинами. — …полегчало? — поставив еду на низкий столик, спрашивает женщина. Мулан смущенно отворачивается, принимаясь одеваться. — …да, более менее… — она понимает, что нужно спросить о том, сколько она была в отключке. — А время сейчас…? — …около девяти… — …утра? — Мулан замечает кровавые разводы на рубахе и стыдливо закатывает рукава, надеясь, что так одежда будет выглядеть менее грязной. — …ага — утра… вечера, дорогая моя! — …что? — Мулан с ужасом оборачивается. — …ты проспала весь день! Но это ничего — тебе нужны силы… — женщина пододвигает к её краю одну пиалу и сама садится на колени на маленький меховой коврик. — …а вы… — Мулан быстро соображает, можно ли озвучивать свои мысли, — верите в знаки? — …верю, — отвечает женщина, отпивая ароматно пахнущую мясную похлёбку. И Мулан вдруг замирает, когда до неё доходит, что часть платка, которая обычно маскировала все лицо женщины, сейчас снята. Полупетлей вися на шее. Мулан старается не издать ни единого шороха, чтобы не смущать служанку, которая, очевидно, забылась. — …не смотри на меня, я говорила — не люблю… — чуть повысив голос, та утыкается в свою пиалу так, что почти носом касается горячей жидкости. — …простите… — Мулан опускает глаза, всё же увидев, что губы у женщины перекошены, а кожа вокруг них вся в глубоких морщинах-шрамах. — …так и будешь стоять? Садись и ешь… — …а в то, что… — Мулан опять замолкает, не зная, как сказать, — вещи ведьмы, даже после её смерти… сохраняют силу, верите? — …да, и в это тоже верю, — служанка медленно поднимает голову и смотрит на неё внимательным, цепким взглядом, — только… чаще всего… если вещь сохраняет свою силу, это значит, что… — …что? — Мулан подается вперед, надеясь, что сейчас услышит подтверждение одной-единственной мысли, неизменной после всего случившегося — мысли о том, что Ланг жива. — Что это значит? — …не о том ты думаешь, не о том… — обрывает все надежды женщина, опять наклоняясь над посудой. — …вы всегда будете знать, о чем именно я думаю? — буркает Мулан, наконец плюхаясь на коврик. Сделав несколько глотков похлебки, Мулан смотрит на стол, в одну точку, и всё вокруг начинает расплываться, когда она снова думает о том, что… вернее — «не о том», — как сказала служанка. Но эта крохотная надежда, — прорезавшаяся сквозь толстую корку страха, будто растущего на дрожжах после случившегося ночью, — надежда на то, что Ланг всё-таки смогла выжить, не дает ей окончательно пасть духом. — …эта ведьма, чей клинок ты носишь с собой, приходится тебе… близкой? — тихий вопрос, прозвучавший для Мулан как гром среди ясного неба, выводит их обеих из странного оцепенения. — …да-да, она… — но тугой ком в горле не дает нормально досказать. — …аккуратнее с этим — ведьмы, а черные особенно, очень хорошо чувствуют людей… — произносит служанка, отодвигая от себя пустую посудину, — они знают всё о твоих страхах, желаниях и всё то, чего ты сам о себе не знаешь… — …нет, Ланг не черная… — …но и не белая, верно? — тут же парирует женщина. — …она вообще не обычная ведьма, потому что… у неё есть то, чего нет у черных ведьм — человеческая душа, — Мулан нахмуривается и решается посмотреть на женщину, чтобы быть уверенной на все сто, что та читает мысли именно так — по глазам, — именно благодаря ей я немало узнала про ведьм и… смогла посмотреть на мир другими глазами… — …вот, значит, кого Бори Хан подобрал в пустыне и пытался приручить, надеясь утвердиться хотя бы за чужой счет… — …так вы знаете её?! — …слышала о ней — все мы слышали, когда Наран ездил на собрание вождей двенадцати племен, которое устроил Бори Хан перед битвой в ущелье… — …а их с Бори Ханом связывала только её… спасенная жизнь? — задает взволновавший вдруг её вопрос Мулан. Женщина какое-то время напряженно молчит, поправляя платок. — …нет, не только… Мулан выдыхает — почему-то именно такого ответа она ожидала. — …их связывало одиночество и равное непринятие своими… да и чужими тоже… — договаривает тут служанка, порядком обескураживая — откуда она, спрашивается, не пересекаясь ни с Бори Ханом, ни с Ланг — тем более, — могла узнать и понять это. — …ну, а что её связывало с Когтем, в таком случае? — Мулан до боли прикусывает губу, рассчитывая на жесткую, неприглядную версию. — …да ничего их не связывало — это он пытался всеми силами её привязать, да только не вышло, а когда у него чего-то не выходит — он злится… — и глаза служанки сужаются до змеиных щелок, — становится ещё более безумным… он злится так, что готов весь мир в бездну спустить… — …и она знала об этом… — Мулан кивает, смотря на свои руки, в которых она по-прежнему держит клинок, — пыталась меня предупредить… а я… не слушала… я… считала, что она… преувеличивает… И снова горло сжимает как будто тисками. — …я не смогла её защитить от него… не смогла… хоть и пообещала, что никто больше её не тро… Мулан не может говорить дальше, замолкая и опуская голову практически себе на колени. — …и об этом она тоже знала, — произносит тут служанка, коснувшись её плеча, — я же сказала — ведьмы очень хорошо чувствуют… ты не виновата в том, что произошло… во всяком случае, ты совершила ошибки не специально… Мулан отчаянно борется с подступающими слезами, принимаясь раскачиваться туда-обратно и сосредотачиваясь на рассматривании узора на ткани, что заменяет скатерть. — …гораздо хуже, когда ты даешь обещания, которые не исполняешь… из-за страха… из-за своей слабости… — с горечью выдавливает служанка, — это хуже… И Мулан вдруг хочется кричать в голос — в этот момент она отчетливо вспоминает о том, что пообещала Ланг быть сильной. Несмотря ни на что. Быть. А сама, кажется, становится слабее с каждым новым днем. — …нет хуже позора, чем позор совести… совести, что заедает тебя… — взгляд служанки становится каким-то далеким, будто поверхностным, словно она видит нечто совсем другое, а не её — Мулан, быстро подняв голову, обнаруживает именно это, — мы боимся тех, что снаружи, но бояться надо тех, что внутри… теперь я знаю это… Мулан не смеет перебивать, потому что чувствует, — всей своей кожей, — что этот монолог сидит внутри у женщины очень давно. Эта история, определенно, должна быть рассказана. — …я ведь тоже знала одну ведьму… у которой… — подобрать слова иногда и правда очень трудно — Мулан знает это по себе, — всё же была душа, да, я всё ещё говорю, что она у неё была… практически у неё одной, из всех, кто меня окружал… не считая, конечно, родителей… и она смогла перебороть страх — страх, который ей внушала её мать — чёрная ведьма, чернее, пожалуй, я и не назову… так вот — даже она смогла побороть страх, а я — нет… Мулан открывает рот, чтобы спросить, отчего, но служанка отвечает, опережая: — …и я из-за этого страха не смогла выполнить обещание, которое давала… — …чего же вы так боялись? — …и боюсь… ты, наверное, заметила, что я не показываю своего лица… это не просто так… — снова поправив платок, говорит женщина, — у меня врожденное уродство, к которому добавили своего люди… люди, которые считали, что лучше мне было умереть, чем рождаться на свет… — …но эти люди точно не знали о том, что нужно уметь смотреть глубже поверхности… — почти про себя проговаривает Мулан, опять опуская глаза. — …сейчас мне лучше думать, что всё, что сделала для меня та ведьма, было выгодно ей, в первую очередь, — горько усмехаясь, отвечает женщина, — но что-то внутри твердит другое… Она вдруг встает и направляется куда-то в другую часть своего импровизированного дома. Скрывшись на пару минут за яркими тряпками, возвращается с маленьким деревянным сундучком. — …это Сенгелийский Аймак, — говорит, указывая на крышку, на которой видны потертости и круги спила очень зрелого дерева, — наше священное дерево — оно отпугивает зло… здесь я храню кое-что, тот самый предмет, который получила из рук ведьмы… — …это не опасно доставать…? — вопрошает Мулан, поёжившись. — …нет, не опасно… — снова усмехается женщина, — если думать о том, что когда-то именно это было тем, что связало нас — дочь ведуньи, предками которой была белая ведьма, и её — дочь сильной чёрной ведьмы… Она открывает сундучок и какое-то время смотрит внутрь. Мулан ждет, приготовившись увидеть нечто самое невообразимое, однако, когда видит в худой, жилистой руке маленькую тряпичную куклу, вдруг даже несколько разочаровывается. — …она подарила мне её в первый день нашего знакомства и сказала, что это — её единственная радость… — женщина зажмуривается, дыша ртом — ей становится тяжело рассказывать, и это видно невооружённым глазом, — могла ли я тогда знать, что… будет дальше… — …что здесь написано? — Мулан замечает на платьице куклы вышитый монгольский символ и решает отвлечь внимание женщины. — …это мое имя… — глубоко вдохнув, снова говорит та, — Ракша… — …как и волчица, выходившая маленького человеческого детеныша? — Мулан вспоминает свою любимую сказку из детства — про далекие африканские джунгли и храброго мальчишку, ставшего настоящим вожаком настоящей волчьей стаи. — …да, я тоже слышала про эту сказку… — в глазах женщины на мгновение отражается дикая боль, — но у нас её рассказывают по- другому… это рассказ о волке, который, нарушив закон стаи, напал на людей, на вожака одного большого северного племени, и тогда дух этого человека вселился в него… и стал менять его, и волчий уклад жизни… в конце концов, тот волк стал человеком, но стая уже не приняла его… он был чужд им, как был чужд и в мире людей… есть легенда, что однажды когда он пришел в деревню чтобы просто увидеть своих детей, младший сын, что к тому времени вымахал в большого и сильного вождя, увидел на его груди шрам, оставленный волком в ту ночь… и убил своего отца, решив, что это — злой дух… — …а это… — и Мулан замечает ещё один символ, вышитый уже на другой стороне тоненького платья, — похоже на прежний, но… — …да, это Шакар — имя, зеркальное моему… так звали волка, который поплатился за свои преступления… но вместе с тем стал легендой — считается, что с него началось почитание волков, как животных верных своему закону… сильных и бьющихся до последнего… чтобы не случилось… Мулан нерешительно протягивает руку, чтобы взять игрушку, спрашивая разрешения глазами. — …эта ведьма… — она рассматривает куклу, — жива? — …да, она жива… — …вы общаетесь? — …нет, мы не общались уже больше двадцати пяти лет… — …из-за чего? — Мулан набирается смелости спросить даже об этом. — Из-за вашего невыполненного обещания? — …отчасти — да… — опять странно зажмурившись говорит Ракша, — но больше потому что… она лишилась своей души… — …но почему она… — Мулан отдает куклу, когда рука женщины требовательным жестом разворачивается к ней, — лишилась души? — …потому что я промолчала… — это звучит очень тихо, на грани шепота. — …а что же вы… ей пообещали? — сглатывая, спрашивает Мулан. — …что мы… всегда будем вместе… — ещё тише, одними губами, отвечает Ракша. — …но, если бы вы не промолчали… — Мулан чувствуют, как все труднее становится говорить, — это бы её спасло…? — …я не знаю… — Ракша убирает куклу в сундук и захлопывает крышку резко, как если бы хотела прекратить этот разговор немедленно, — но каждая из нас свой выбор сделала… теперь его не изменить… нужно жить дальше… Последние её слова отдаются эхом в голове Мулан. Она сидит, снова попадая в прострацию — сосредотачиваясь только на своей интуиции. На том, что должно помочь ей. Подсказать. — …теперь вы мне расскажете? — Мулан робко поднимает голову, быстро вытирая покатившиеся слезы, пока служанка убирает посуду и возится с платком, отвернувшись. — …что именно? — оказывается, собеседница вовсе не понимает, о чем она, или просто делает вид. — …то самое, о чем вы говорили мне вчера, о том, что вы называете… правдой… — Мулан сглатывает, чувствуя себя неловко и подавлено — ей почему-то начинает казаться, что она и на эту «правду» прав не имеет. — …не я должна тебе её рассказывать… — служанка качает головой, наконец повязав платок, — ты сама должна захотеть её узнать и приложить для этого усилия, как ты не понимаешь! — …да, а того, что я прошу вас рассказать, недостаточно? — …о, нееет, ты пока даже не понимаешь, что значит пойти по этому пути — по пути правды… пойти не просто на прогулку… — с какой-то угрожающей усмешкой тянет Ракша, — а пойти из одной точки до другой… до конечной… и не свернуть, увидев и узнав то, чего ты сейчас и вообразить не сможешь… — …ну, надо ж с чего-то начинать, да? — Мулан старается не придавать значения её словам, сохраняя, пусть и высосанный из одного места, оптимизм. — …да, только… я не сказала самого главного — эта дорога, которую ещё никому не удалось пройти полностью… ведёт лишь в один конец… оттуда можно не вернуться, — медленно, но верно, весь натянутый оптимизм, сползает с её лица — Мулан застывает, ощущая холод, идущий по телу. — Ты спрашивала, вроде, почему никто не знает правды — по большей части — поэтому…