Волчье сердце

— …что вы имеете в виду? — Мулан убирает клинок из вспотевших и вдруг замёрзших пальцев во внутренний карман рубахи. — …но ты же поняла… — …я другого понять не могу… — Мулан опускает взгляд и снова резко смотрит на Ракшу, — вы не так давно говорили, что я могу вам помочь… и должна узнать правду… и что я должна… захотеть остаться… — …да, всё именно так… — …и при этом — говорите, что не станете ничего рассказывать… Ракша снова кивает, а Мулан кажется, что над ней банально смеются. — …но одно не может противоречить другому! — …и что ты от меня хочешь? — Ракша наклоняет голову. — …а вы как думаете?! Мулан пытается не выходить из себя, но получается не идеально. — …расскажите мне то, что вы знаете! — …всё, что я знаю — это обрывки… которые ничего тебе не дадут… — …это как посмотреть, — тут же отвечает Мулан. — …тогда — откуда и мне знать, что ты твердо решила идти до конца? И Мулан хмурится. — …вы хотели, чтобы я осталась? — Ракша кивает. — Я, вроде, осталась! — …не надо так на меня смотреть — тебя никто силой не удерживает, во всяком случае, сейчас… я просто предупредила, если ты решишь сбежать — умрёшь… — Ракша разводит руками. — А вообще — ты считаешь, что «должна» остаться ради меня? Нет. Ради себя? Снова нет. Ты должна захотеть узнать правду. Зная о неприятных последствиях, ты должна добровольно захотеть пойти до конца. Только тогда ты сможешь всё узнать. Правду, которая поможет спасти мир, находящийся на грани падения в вечную бездну… — …ага, если вы знаете о последствиях, — Мулан выразительно играет бровями, — то должны и о правде этой что-то да знать. Не удивлюсь — если вы вообще знаете всё от и до… — …но не я должна тебе рассказывать правду, — опять покачав головой, талдычит женщина. — Я могу лишь помочь… — …так помогите! — Мулан приходится встать. — …а я этим и занимаюсь, — спокойно говорит Ракша, — и злость твоя мне не очень понятна… Мулан закусывает губу и сжимает кулаки. — …отведите меня к Нарану! — требовательно произносит она. Ракша медлит, будто обдумывает, как лучше сказать нет. — Веньян мне сказал, что он знает про Амулет, — решает использовать этот аргумент Мулан, — значит, мне нужно с ним поговорить… — …сомневаюсь, что он будет с тобой разговаривать… — …а он что — не понимает по-китайски? — Мулан старается сдерживать гнев, рвущийся я наружу. — …он понимает… — …тогда — отведите к нему и всё. Дальше мы как-нибудь сами, — она поджимает губы, пытаясь дать понять, что настроена крайне решительно, — дайте мне с ним поговорить, и я найду, что сказать… — …если б всё было так просто, — Ракша опять пытается усмехнуться. — …а это просто, — Мулан делает пару шагов к дверям, — поверьте — проще быть не может… ведите… — …знай, что это плохая затея… шаманка пыталась его подготовить, но… — …подготовить к чему? — Мулан уже берется за ручку двери. — …к твоему появлению… она сказала ему, что появится та, кто заставит его по-другому взглянуть на мир… кто перевернет всё, что он знает, с ног на голову… кто поможет нам всем… начать жить по-другому… — …и что он? — вздохнув, спрашивает Мулан. — …разозлился, — отвечает Ракша, — и испугался. Тут любой бы испугался… к тому же — он уже видел не такого, как все — Великий Хан, его близкий друг, который тоже, по словам шаманки клана Волка, послан был всё изменить, не справился… и Наран прекрасно знает, чем всё кончилось… войной, растянувшейся на долгие сорок лет… — …это ваша мать… это она узнала о том, что Великий Хан тот, кто… может всё изменить? — Мулан хочет убедиться, что всё правильно понимает. — Это ведь отец Бори Хана… — …да, — и тут Ракша смотрит на неё, как на ребенка, крайне плохо запоминающего информацию, — она знала… она знала больше всех нас… и за это её убили… разрубили на куски, а голову оставили на пике, привязав бумагу с надписью: «Не суй длинный нос куда не надо, ведьма»! Мулан опускает глаза, понимая, как непросто женщине выворачивать всё это наружу. — …подождите, если война длилась… сорок лет… — и она опять задумывается. — …и длится до сих пор… — …да-да, но… — медленно проговаривает Мулан, — получается, что она началась… когда родился Бори Хан? — …именно… но не началась, а продолжилась… — …выходит, что… до его рождения — войны не было? — …нет — у нас с Китаем был двухлетний нейтралитет или как там… — говорит Ракша, наконец кивая на дверь. — Великий Хан сумел убедить вашего императора… дружить… — …угу, рискну предположить — когда Великий Хан украл будущую императрицу, всё и началось? — Мулан, чуть пригнувшись, идет следом за женщиной по узкому подземному коридору. — …в такие детали я не посвящена и честно — не горю желанием… — Ракша указывает на ступени, ведущие наверх и пропуская её вперед. — …вы не идете? — спрашивает тут Мулан с некоторым беспокойством. — …нет, у меня много дел… да и не появляюсь я возле вождя — забыла, что мне этого не позволено…? — …но как я… найду его? — …выйдешь наверх и иди, пока не упрешься в конец коридора, после повернешь и будет дверь в зал собраний… он должен быть ещё там… — …так, а если… — Мулан лишь собирается сказать о том, что не знает, как именно подступиться к вожаку, которого охраняют крутые ребята в черном, хватающиеся за меч при любом шевелении, как Ракша уже исчезает во тьме. Тихо ступая по жесткому, кроваво-красному ковру, Мулан думает о том, что, пожалуй, погорячилась. И действительно — ну что она скажет вожаку монголов? Как сумеет убедить его отпустить её? Да и если не отпустить, то… что она — неужели, велит ему, чтоб рассказал ей правду? Смешно. Да её, в лучшем случае, просто прикончат на месте, ну, а в худшем… И тогда Мулан останавливается, решив вернуться, но резкий, приглушенный крик, доносящийся как раз из-за поворота, где и находится этот самый зал собраний, привлекает внимание. Вдруг Мулан понимает, что не имеет права испугаться. Несколько шагов, и вот она выглядывает из-за деревянного перекрытия — двери с массивными ручками будто ходят ходуном, — то, что там творится, должно было убедить её все же уйти. Но снова, — будто кому-то очень хочется, чтобы все тайны стали явью, — двери оказываются незакрыты полностью. Мулан, крадучись, приближается к ним и прикладывается сперва ухом, а затем, — когда понимает, что монгольский язык ей мало что скажет, — глазом, смотря внутрь. Это полукруглая, хорошо освещенная комната, где в центре стоит высокий трон, украшенный драгоценностями и мехами. Вокруг него есть два трона поменьше, больше похожих на что-то вроде странных стульев. Также украшенных. На самом главном месте сидит задумчивый Наран — Мулан снова видит этого крупного, внушающего страх, мужчину с седоватыми кольцами волос, достающих в распущенном состоянии ему до пояса. Рядом с ним, на подлокотнике, царственно восседает сокол. С одной стороны, на месте, напоминающем место правой руки, сидит злой, как черт, Алдар. Мулан дергается, и чувствует, как сердце заходится в бешеном ритме. С другой стороны — незнакомый ей монгол, что-то объясняющий и показывающий вожаку старинную карту. И чуть поодаль — с потерянным видом топчется парень, которого, судя по всему, зовут Боркой. Мулан чуть переводит взгляд, — да, весьма глупо было надеяться, что охраны не будет, — натыкаясь на спину вооруженного воина. Сосредоточившись на присутствующих в комнате, Мулан совершенно не улавливает шагов за спиной. Лишь когда она пытается сделать ещё шаг назад и натыкается на кого-то, становится ясно — она, черт побери, ничему не научилась за эти дни нахождения в постоянной опасности. Не разводя церемоний, две мужские руки хватают её и заталкивают внутрь. Мулан, не удержавшись на ногах, падает прямо перед Нараном, который от неожиданности дергается и проливает на руки чернила. Мулан хватает одного взгляда ему в глаза, чтобы понять — да, он точно не готов к разговору. Вместо него «разговаривать» приготавливается суровый воин тени. Лязг меча, немедленно выдернутого из ножен, становится для неё длинным дребезжащим визгом. От которого закладывает уши. И Мулан зажмуривается, уже ожидая самого худшего. Но удара не происходит — что-то крикнувший Алдар отвлекает внимание на себя. Поднимается ругань. Сколько длится эта перепалка — минуту, две, три или больше, — Мулан не может нормально мыслить. Когда наконец мужчины замолкают, она, снова начав дышать, предпринимает попытку ещё раз посмотреть на Нарана. Стоит только открыть рот и дернуться, как второй воин, стоящий до этого будто истукан, напряженно подбирается и постукивает пальцами на рукояти меча. Она замирает, проглатывая слова и лихорадочно думая, что теперь делать. И тут Наран повелительно окликает Алдара, едва ли не пожирающего её глазами. Раз и другой. Тот совсем не спешит поворачиваться. Тогда воин тени толкает его в плечо и получает мгновенную ответку — яростную тираду на каком-то ломаном языке. И таких оскорблений, судя по всему, никто терпеть не намерен — все, кроме Нарана, начинают что-то орать в ответ. А мечи вдруг сталкиваются, высекая искры. Сокол, вскрикнув, вспархивает с подлокотника и взлетает под самый потолок. Мулан решает под шумок уползти подальше, но не тут-то было — её грубо хватают за косу и тянут назад. Алдар, увидев это, замахивается мечом и второй монгол, резко убирает руку, хохоча. Меч останавливается в каких-то сантиметрах от неё. Всё повторяется несколько раз. И Мулан снова кажется, что вся жизнь проносится перед глазами, но самое ужасное в другом — нет в ней ничего, за что можно было бы зацепиться. Алдар наклоняется к ней и пытается посмотреть в глаза. Мулан отворачивает голову, на что получает удар — и затем снова слышится гомон. Но нечленораздельный звук, перекрывающий все прочие, врезается в её голову как глоток свежего воздуха. И когда Алдар пытается ударить её ещё раз, его руку перехватывает чья-то другая. Мулан, подняв глаза, видит вставшего перед ней парня — самого молодого из присутствующих. — …вонючий пес забыл своё место?! — Алдар, скорчив такую угрожающую морду, что Мулан на мгновение кажется, будто перед ней — Коготь, — вытаскивает меч и кидается на Борку. Завязывается ожесточенная драка с холодным оружием наперевес. Гомон снова нарастает — оставшиеся стоять монголы, будто только этого и ждали. Мулан надеется, что Наран остановит это, но нет — тот сидит, будто ни в чем не бывало. Никто не вмешивается — просто наблюдая как здоровый психопат машет мечом, едва не раня парня. Тот хоть и отбивается, пытается увернуться, взять верх, но заметно, что превосходство за Алдаром. Удивительное спокойствие на лице вожака наконец сменяется на что-то больше напоминающее гнев. Или — раздражение. Её, снова отползающую в сторону, резко поднимает один из воинов тени. И, приставив к телу меч, заставляет стоять и наблюдать. Внезапно Мулан понимает, что если не вмешается, то никогда себе этого не простит — в конце концов, этот парень заступился за неё. Один из всех здесь присутствующих. И раз никто больше не намерен заступаться за него — придется ей лезть в самое пекло. Только… попытка всего одна. Вывернуться так, чтобы выскользнуть из рук скрутившего её монгола, удается почти сразу. Или он специально отпускает её, чтобы поскорее избавиться. Поединок становится всё непредсказуемее. Алдар с диким хохотом ставит блок на очередной выпад противника и затем — резко, нанося несколько сильных ударов один за одним, оттесняет его к стене. Но, прежде чем он успеет наверняка задеть парня мечом, Мулан невероятными усилиями преодолевает прыжком расстояние между ними, едва ли не принимая весь удар на себя. Алдар, сверкнув глазищами, резко вытаскивает из-за пазухи ещё один меч — короче прежнего, — и проводит ещё одну атаку, натиска которой Борке не суждено было выдержать — его оружие с лязгом вылетает из руки, а он сам сгибается пополам от удара ногой в солнечное сплетение. А Мулан, тяжело дыша, поднимается на ноги после кажущегося невероятным кувырка, который вывернул её всю наизнанку. И видит, что Алдар медленно поворачивается к ней. Когда он, ещё что-то проскрежетав, замахивается, Мулан приходится снова падать на пол, дергаясь вперед — но на этот раз рывок оправдывает себя. Схватив валяющийся меч, она чувствует себя увереннее, чем была ещё пару минут назад. Меч — это не клинок, который может ранить только при сильном, метком броске. У меча зона поражения может быть куда обширнее. А атакующий удар не заставляет себя ждать — Алдар тут же переключается на неё. На новую мишень. Управляться с неродным мечом сложно — даже держать его приходится двумя руками — он тяжелый и более неповоротливый, и ни о каких крутых штучках речи не идет. Мулан может только вскидывать его так, чтобы изогнутое лезвие защитило её от другого лезвия. Помахавшись, поорав и покуражившись, но так и не добившись результата, Алдар звереет окончательно. Начиная наносить удары беспорядочно. И Мулан понимает, что её час настал. Воспользовавшись моментом, когда меч монгола застревает в стене, — почему-то в глубине души надеясь, что Наран этого не увидел, — она успевает врезать Алдару ниже пояса и затем, когда он на секунду замешкается, приставить клинок к самому горлу. И почувствовать прилив необъяснимой, пробирающей ненависти. Которой не было ещё несколько минут назад. Ей ужасно хочется двинуть рукой — резко сместить угол наклона меча, чтобы лезвие разрезало плоть, — но она сдерживается. Повисает звенящая тишина. Которую своим криком нарушает сокол, спустившийся обратно к хозяину на плечо. Мулан, вздрогнув, видит, как воины тени, переглянувшись, натянули тетиву у вскинутых луков, и как Наран, не сводя с неё глаз, поднял руку, запрещая им стрелять. — Пошли. Все. Вон. — тихо, но крайне четко произносит вожак. — Сейчас же. Мулан, боясь дышать, чуть переводит взгляд — скулы у замершего в полусогнутом состоянии Алдара дергаются при каждом слове. И с одной капает бордовая кровь — рана, оставленная клинком, ничем не перебинтованная, сейчас выглядит ещё более рваной. Первым, как ни странно, реагирует Борка — поднявшись и стиснув зубы, он резко подходит к ней и, сверля таким взглядом, словно она его не спасла, а закопала, вырывает своё оружие. Мулан выдыхает, ощущая, как сдавливает грудь и постепенно уходит жгучая ненависть, заполняющая всю её — до краев. Затем Алдар вытаскивает меч — с хрустом разломавший доски, — и тоже зыркнув на неё убийственным взглядом, поворачивается к Нарану. — …энэ бол миний татвар эм, — дрожащим от злости голосом говорит Алдар, указывая на неё пальцем, и Мулан сглатывает тугой ком в горле, — тэр үхэх естой*… — Каган шийднэ**! — огрызаясь, отвечает ему воин тени, на что Алдар снова пытается дернуться, но лук теперь направлен ему в лоб и приходится притихнуть. Тогда Борка застывает в дверях, снова смотря на неё, когда Наран почти не разжимая губ что-то отвечает Алдару, и тот багровеет, стискивая в грязных пальцах рукоять меча. Проходит ещё какое-то время, прежде чем все, включая охрану, покидают зал. Мулан уже не знает — радоваться ей или — плакать. Остаться наедине с вожаком может означать как смерть, так и помилование. Но, учитывая всё, что она знает о монголах, и вообще, — всё, что случилось за последние несколько минут, — пожалуй, помилование будет слишком большой роскошью. А значит — его не будет. Мулан вдруг сама опускается на колени — словно внутренне и внешне признавая его власть, — и наблюдает, как Наран приводит в порядок руки: сперва намочив их в воде, стоящей в большой пиале, а после — педантично протерев куском кожи, смазанной каким-то пахучим маслом. Лишь когда на длинных, смуглых пальцах и ладонях не остается и следа от чернил, он поднимает на неё глаза. И она боится этого больше всего — этого взгляда, который будто знает о ней всё. — …ты хотела поговорить… — Мулан несколько раз моргает, словно пытаясь удостовериться, что ей не послышалось, — начинай, я слушаю… Быстро сопоставив рассказ Ракши о том, что вожака уже предупредили о её появлении, и слова, произнесенные им самим только что, Мулан шумно сглатывает и, едва открыв рот, резко понимает — ни единой дельной мысли, даже ни единого предложения в голове нет, — ей конец. Она просто не знает, что ему сказать. — …я почему-то так и знал — что ты ничего не скажешь… — с какой-то брезгливостью говорит Наран, — если выживешь, то… когда-нибудь ты поймешь, что мало просто родиться во всемогущем Китае и верно служить императору… нужно ещё и голову на плечах иметь! Мулан поднимает глаза — чувствуя, как дрожь идет по телу от слишком явного осознания того, что сейчас за любой неосторожный взгляд её могут просто убить. — …и кто же доверил тебе Амулет, кому было настолько плевать на судьбу всего мира? — снова задает вопрос Наран, побуждая её наконец заговорить. — …мой отец… — она старается не показывать своего страха, — но ему не было пле… — …нет — было! — повышает голос монгол, вставая. — …вы не знаете моего отца! — Мулан сжимает кулаки, понимая, что ещё одна провокация и она сама кинется на него, подписывая себе смертный приговор. — …а ты, девчонка, не знаешь, во что ввязалась! — Наран отпускает без конца что-то щебечущую птицу на её место — толстые рога оленя, висящие на стене. — И во что ты ввязала всех нас! — …то есть — я виновата в том, что вы… — задыхается от гнева Мулан. Но Наран резко осекает её одним только взглядом. — …святых на этой земле нет, да будет тебе известно! — он останавливается совсем рядом с ней и смотрит сверху-вниз. — У каждого полно своих грехов, и каждый получит по заслугам… в другой жизни… а в этой — нам предстоит расхлебывать кашу, которую ты по абсолютному незнанию заварила! — …я хочу всё исправить! — находит ответ Мулан, снова поднимая глаза. — …ты считаешь, что тебе это по силам? — в его голосе она слышит усмешку. — Может, ты и умеешь худо-бедно махать мечом, но… — …а вам… — и Мулан, прислушавшись к своей интуиции, понимает, как стоит задать вопрос, чтобы вызвать реакцию, — разве вам это по силам? Без меня? — …с тобой или без тебя — остановить то, что происходит, мог лишь один человек… — вздыхает Наран, вдруг отвернувшись, — и он мертв… а мертв он потому, что ему мозги запудрили… и заставили поверить в то, чего не было, нет и быть не может! — …можно узнать, о ком идет речь? — Мулан, спешно облизнув пересохшие губы, решает высказать предположение. — О вашем друге… о Великом Хане? — …откуда тебе… — …да так — нашлись люди, которые мне… рассказали кое-что… — Мулан замечает, что Наран снова смотрит на неё. — …ты ничего не знаешь о Хане, о нас, о нашей дружбе… — в словах монгола слышна искренняя боль. — И на этом закончим — убирайся, пока я не отдал приказ повесить тебя… И Мулан, помолчав, снова набирается смелости, чтобы произнести три самых важных сейчас слова: — …я хочу узнать… — …это невозможно… — Наран, почти отвернувшись, застывает, пораженный её словами. — …не мы ли сами определяем границы возможного? — Мулан вдруг вспоминает слова своего отца, сказанные ей в первый день, после того, как он начал ходить. — …ты говоришь, что хочешь узнать… но знаешь ли ты, какую цену за это нужно будет заплатить? — глухо спрашивает Наран, сжимая кулаки. — …да, я знаю, — кивает Мулан. — …никому не удавалось ещё узнать правду… — …а я готова рискнуть… Мулан дотрагивается ставшей словно ватной рукой до груди. И пытается унять колотящееся не в ритм сердце. Раз-два. Три. Четыре-пять. Она ведь отдает себе отчет в том, что сейчас делает? Или — нет? Но, в любом случае, она делает хоть что-то. — …тем более, что… я потеряла всех людей, которые… держали меня в этой жизни… и если то, что я узнаю правду и… умру, поможет одолеть Когтя, пусть будет так… — …нет, я сказал — убирайся… вам нельзя верить… — произносит Наран упавшим голосом. — …кому это — нам? — немедленно вскидывает голову Мулан. — …китайцам… — с брезгливостью отвечает Наран. — Проходили уже… — …а вам, значит, монголам, можно?! — ей хочется схватить что-нибудь тяжелое и зарядить ему по башке. В его глазах проскакивает буря, сметающая все на пути, и ярость, закручивающаяся в опасную воронку, а руки сжимаются в кулаки. Но Мулан и не думает отводить взгляд. — …вот об этом я и говорю… — снова возвращаясь к мирному диалогу, качает головой вожак, — этого не изменить никакими силами… мы рождены ненавидеть друг друга… и воевать… — …но сейчас у нас появилось кое-что, за что можно в кои-то веки попробовать сражаться вместе… — Мулан оставляет свою злость и решает рискнуть встать, — разве нет? — …сражаться… — усмехается Каган, скользнув по ней, приподнявшейся, напряжённым взглядом, — как и с кем ты, если не секрет, собралась сражаться? — …но вы же не собираетесь оставить всё как есть и… — она выпрямляется, хоть и боится, что делает это зря, — позволить Когтю добиться це… — …он уже добился одной из них, и если не остановить его того, как он попадет в Китайскую столицу… — перебивая, говорит Наран, — нам всем придется отвечать за грехи намного раньше срока… — …вы знаете как его остановить? — выдавливает Мулан, чья решительность испаряется, словно вода на солнцепеке. — …я уже сказал — нет, — резко обернувшись, бросает Наран, — взять и остановить его — невозможно… не теперь… но можно попытаться не допустить самого страшного — уничтожения Амулета… — Ракша… сказала, что я могу помочь вам… — Мулан поздно понимает, что не стоило упоминать служанку, — но для этого я должна… остаться… — …её никто не просил лезть в это, — цедит вожак, — а тебе никто не позволит здесь остаться… Мулан пытается найти слова, чтобы возразить. — …тебя сейчас же вывезут за пределы каганата… — повторяет рыкающим голосом Наран, подходя к двери и впуская воина тени, — а после — беги, беги как можно дальше… потому что стоит тебе оказаться в Китае — тебя разорвут на части за предательство… Мулан делает шаг назад, когда на неё смотрят из-под повязки два черных глаза, в которых нет ничего человеческого. И мелькает мысль о том, что её просто убьют, едва вывезут «за пределы каганата», ведь Нарану совсем невыгодно оставлять её в живых. Тем более — он знает, что она знает, — пусть и не всё, точнее, почти ничего. Наран переводит на неё такой же тяжелый взгляд, и сердце падает куда-то вниз без возможности вернуться на место — в груди тут же всё сдавливает, как если бы её пытались задушить. Мулан делает ещё один шаг назад, мотая головой и впервые почувствовав, что пережить предательство своих — трудно, но предательство чужих — ещё труднее, потому что это невозможно, им даже не надо ничего объяснять и доказывать — им просто плевать. — …аль болох…*** — вожак обращается к своему телохранителю, и тот кланяется, положив одну ладонь на сжатый кулак. — …алах у****? — напряженный голос воина тени заставляет её вздрогнуть. — …тийм биш байх*****… — отвечает, подумав, Наран. Мулан не может понять, что именно они говорят, но в голове у неё всплывают самые страшные картины. — …умоляю, не надо… — звучит, должно быть, очень жалко, но на Нарана не действует, — пожалуйста, не надо… позвольте остаться… Мулан приходится практически упасть на пол, когда её подхватывает воин тени и толкает на выход. Сопротивляться можно было и активнее, но не факт, что это поможет, и к тому же — Мулан совсем не хочется получить по ребрам снова. Пока её тащат по дому, она слышит голоса — один принадлежит Нарану, а второй — тихий, просящий… периодически срывающийся на плач. И знакомый. Кажется, это Ракша. На крыльце они вдруг останавливаются, и на голову Мулан надевают мешок. Затем ей связывают запястья. И последнее что она успевает увидеть, как недалеко от крыльца толпа монголов кого-то лупасит, крича, хохоча и размахивая мечами. А возглавляет всю эту шайку, кажется, Алдар. Воин тени только фыркает и, спустившись с ней с крыльца, свистом подзывает коня. Дальше её закидывают, будто мешок, на его высокую спину. Затем она чувствует, как в седло забирается и её палач. Они скачут довольно недолго — или просто у неё ощущение времени принимает какую-то странную форму. Однако, практически лежать на здоровенном коне, который несется галопом и без конца подбрасывает тебя — то ещё испытание. Вышибающее все прочие чувства. Мулан чувствует, как, будто огнем, снова горит рана — кажется, зажить ей не судьба. Воздуха катастрофически не хватает. А страх перед неизвестностью удавкой захлестывает шею и словно замораживает кровь в конечностях. Наконец эта пытка заканчивается. Конь останавливается, и монгол легко спрыгивает на землю — судя шорохам — это камни. Мулан боится даже представить, куда её могли привезти. Мулан чувствует грубые руки, стаскивающие её с коня. Монгол что-то бубнит, толкая её вперед. Снимать мешок, похоже, он не собирается. Пронизывающий ветер заставляет Мулан подумать, что они находятся где-то на открытой местности, стало быть, это не горы. Но почва тут каменистая и неровная. Когда она спотыкается и падает, монгол поднимает её рывком и стягивает веревку на запястьях ещё туже. — …то, о чем Каган не узнает, не узнает уже никто… — шепчет он вдруг ей на ухо. Мулан не успевает испугаться и вообще — о чем бы то ни было подумать, как руки жужаня снова отталкивают её от себя. — …беги, мразь, — хохочет он, и Мулан кажется, что она уже слышала этот смех, — быстрее наших стрел всё равно ещё никто не бегал… Она понимает всё в одну секунду — это тот самый приспешник Когтя, который… обыскивал мертвого Кьюбу, который привел Ланг в шатер, и который… передал Амулет Когтю… Мулан, сдавленно вскрикнув, дергается в сторону, но ноги не слушаются, и она снова падает, а он пинает её и хохочет. — …развлечемся, а, малышка? — он вдруг садится на неё, зажимая между своих ног. Мулан барахтается, пытаясь заорать, но из горла вырываются какие-то жалкие хрипы. — Не боись — я не такой жестокий, как ты могла подумать — будешь послушной девочкой, позволю кончить, прежде чем перережу глотку! Кровь бьётся в ушах, наполняя голову тяжестью. Мулан пытается вывернуться из-под него, но вместо этого получается, будто сама просит начать действовать. Монгол ещё сильнее сдавливает её бедрами. Звук расстегивающегося пояса и падающие на камни доспехи, смешивающиеся с тяжелым дыханием над ней, сливаются в один нескончаемый гул. На грани реальности и сна Мулан вдруг вспоминает слова Ракши: «Даже если обошлось в сто раз, не обойдется в сто первый…». Кажется, её «сто-первый-последний» раз настал… И тут до неё ясно доносится птичий крик. Ясно, словно голова не затуманена от нехватки кислорода. Словно — птица совсем рядом с ней. Словно случилось чудо. Или — и правда случилось? Мулан успевает судорожно хватануть ртом порцию воздуха в затхлом мешке и ещё раз попытаться заорать. И вдруг тело сверху резко дергается, и падает на неё, что-то бессвязно бормоча. А слух снова улавливает что-то на заднем плане — отдаленные голоса и конское ржание становятся ближе, затем раздаются шаги. И наконец — с её головы сдергивают мешок… Мулан откашливается и моргает, пытаясь прогнать слезы, стоящие в глазах — во тьме над ней склоняется Наран. Он берет пораженного монгола за шкирку и оттаскивает в сторону. Затем показывает, чтоб она повернулась — Мулан исполняет, не в силах выдавить ни слова, — и режет веревку на запястьях. Кое-как приняв сидячее положение, Мулан видит черные силуэты, стоящие позади Нарана. И кружащего над горным плато сокола. Который, похоже, спас ей жизнь. Ещё раз прокашлявшись, она с опаской косится на лежащего жужаня. Его ранили стрелой — та глубоко вошла в лопатку, но, судя по тому, что он дышит и продолжает что-то бормотать, — действительно только ранили. — …он… этот… — Мулан с трудом может произносить слова, — он служит… — Когтю — я знаю… — проговаривает тут Наран, и дает знак воинам, а те — быстро подбегают, кланяются вожаку, забирают тело с собой, и таким же молчаливым караваном движутся обратно, скрываясь за линией, очерчивающей край плато. — Пришлось послать с тобой именно его — о шпионе мы давно узнали, нужно было лишь удостовериться… И Мулан понимает, что её, просто-напросто, сделали приманкой. С одной стороны, ей хочется возмутиться: мол, какого черта — что было бы, если б ему не изнасиловать её приспичило, а сразу — убить?! Но с другой стороны — всё хорошо, что хорошо кончается, и она решает не показывать этого возмущения, дабы не усложнять и так напряженные отношения. — …а как насчет… Алдара? — Мулан, опираясь на руки, поднимается с земли. — О нем вы тоже знаете? — …для него это будет уроком, я надеюсь, — глядя на парящего в чернеющем небе сокола, говорит Наран, — ведь шпион будет жить лишь до того, как мы узнаем планах Когтя… а потом умрет — как предатель, — медленно и столь жестоко, что никому на здоровую голову не придет мысль попытаться последовать по той же дорожке… Мулан смотрит на Кагана, и внутренне содрогается от его спокойной интонации — говоря о жестокой расправе тот и ухом не ведет, — неужели для монголов и правда это настолько просто — пришить? Неужели всё, что им говорил старший сержант о том, что жужани — одни из самых кровожадных и опасных монголов, населяющих степи, — правда? И хуже только гунны. Задумавшись, она приходит к выводу, что лишь сейчас начинает собирать огромную и невероятно сложную мозаику. Которая до этого казалась маленькой. Лишь сейчас, оказавшись бок о бок с монголами, она начинает по-настоящему чувствовать и понимать, что это — реальные люди, со своей историей, со своими законами, со своими методами воспитания и наказания. Когда она находилась в военном лагере, все это казалось каким-то далёким, неправдивым и… совершенно не представляющим угрозы. И Мулан усмехается — сейчас та девочка, мечтающая помахать мечом на глазах всего гарнизона и доказать всем вокруг свою уникальность и значимость, кажется ей наивным ребенком. А с момента её последней битвы за императора прошло всего ничего — какой-то месяц. — …если выживешь — держись подальше от таких как мы… — вдруг сообщает Наран и поворачивается к ней спиной, свистя соколу. Мулан сперва не может понять, что это значит. Но когда мужчина взбирается в седло и собирается ускакать, кидается к нему, хватаясь за подол его длинного кафтана. — …нет, стойте… вы не можете так… — …могу и поступаю! — он, явно не ожидая такого, дергает ногой, стремясь сбросить её руки. — Проваливай, пока я не пожалел, что спас тебя! Слышишь?! — …я не могу… — Мулан осознает, что никогда прежде не испытывала такого страха одиночества, — мне некуда идти… — …у монголов говорят: куда идешь — туда и дорога… — Наран всё ещё не пришпоривает коня, с раздражением стискивая зубы, а, значит, шанс есть, — тебе не место среди нас… и в каганате я тебя оставить не могу… Мулан чувствует жуткую обиду. Хотя, казалось бы, — она и сама прекрасно знает, что её место совсем в другом мире. С другими людьми. — …вы же не справитесь! — кажется, это совершенно перестает быть хоть каким-то аргументом для вожака. И плевать на судьбу всего мира. — …никто с ним не справится… — …но почему-то ваша шаманка уверена в обратном… — Мулан с надеждой поднимает на него глаза, — или вы и ей совсем не верите? — …шаманки тоже ошибаются… — Наран дергает поводья, и конь, всхрапнув, отходит, в любой момент готовый пуститься вскачь. — …но если бы вы ей не верили, то убили бы меня, так? — …нет, я никогда никого не убивал… — Наран снова поворачивается, — своими руками, во всяком случае… Мулан недоверчиво смотрит на него. — …нетипично для жужаня? — он будто знает ответ. — …могу я… — Мулан опускает руки, тяжело вздохнув, — попросить вас ещё раз… Наран отворачивает голову, но затем снисходительно взмахивает рукой. — …мне нужен… конь… чтобы… добраться до… — Мулан замолкает, решив не говорить слово «дом», помня о том, что в деревню ей возвращаться запрещено, да и не собиралась она этого делать, — одного человека, который… сможет помочь… — …хм, лучшего арабского скакуна отдать тебе, всеми отвергнутой… ведьме? — произносит Наран, наклонив голову и довольно бесцеремонно рассматривая её. — …с чего вы взяли, что я… ? — опешив, открывает рот Мулан. — …в твоих жилах течет ведьминская кровь, не так ли? Мулан пожимает плечами, не до конца понимая, о чем он. — …твоя бабка была белой ведьмой, той, что имеет отношение к Амулету… — говорит Наран, будто снова передумав уезжать. И Мулан кивает, не говоря ни слова — оказывается, шаманка за то недолгое время, что они просто сидели рядом, успела немало узнать о её семье. — …значит, у вас есть кое-что общее… и быть может… она права — ты — та, кто сможет его одолеть… — …у кого? — она никак не может уловить ход его мыслей. — Вы про что? На плечо монгола приземляется птица — Мулан во все глаза смотрит на сокола. В сгущающейся темноте его силуэт выглядит ещё более величественно-пугающе. Ей вдруг кажется, что она сумеет узнать Ланг только посмотрев повнимательнее. Но на когтистой лапе поблескивает металлическое кольцо, — которое Наран крепит к специальной цепочке, пристегнутой, в свою очередь, к рукаву, — и перья на груди имеют несколько другой узор, чем тот, что она запомнила, и сейчас пытается восстановить в мельчайших деталях. — …кар! — раздается над их головами. Мулан тут же ощущает холод, прошедшийся по ногам. В памяти всплывает стая ворон, разрушивших деревню. Черный вихрь, который вызвал Коготь. Но Наран, кажется, нисколько не пугается, даже наоборот — вдруг улыбается, глядя на ворона, кружащего в облаках. Сокол на его руке начинает активно трепыхаться и издавать высокие, похожие на разговор фальцетом, звуки. — …видимо, время пришло нанести визит… — говорит тут Наран, обращаясь к соколу, — нашему старому знакомому…