Волчье сердце

Мулан в очередной раз не знает — правильно ли она поступает, кинувшись за Нараном, но что-то внутри подсказывает ей, что, раз уж её не прогнали снова, можно попытаться ещё раз уговорить вожака оставить её. Спустившись с плато, — коню явно было крайне непросто с громадными размерами перемещаться по извилистой тропинке, где лишнее движение будет означать смерть, — они движутся ещё дальше от каганата, теперь виднеющегося маленькой точкой, пока не оказываются в иссыхающей долине, уходящей вдаль и сужающейся до такой степени, что кажется, придется стать лепешкой, чтобы протиснуться между величественными скалами, стоящими, как ворота, перед самым горизонтом. Спросить о том, куда они направляются, у Мулан не поворачивается язык. Ворон, летящий впереди, почему-то вызывает у неё не самые приятные ассоциации. Спустя какое-то время Наран останавливает коня, а Мулан, едва не рухнув от бега, прислоняется к скале, готовая проклясть всё на свете. Вожак спрыгивает на землю и окидывает её снисходительным взглядом. — …оставайся такой же упорной, и, быть может, когда-нибудь и о тебе сложат легенды… Мулан бросает взгляд на место — сюда не рискнул бы забрести даже самый отъявленный путешественник. Свод пещеры, не освещенный ничем, кажется ещё более мрачным и опасным, чем все монголы вместе взятые — Наран, оставив коня снаружи, идет почти наощупь, трогая холодные камни. Мулан со всё возрастающим сомнением всё же движется за ним. Пройдя эти так называемые «врата», они вновь выходят на открытую площадку, усыпанную обломками каменных стен. Наран зажигает небольшой факелок, подняв его над головой — свет на мгновение вспышкой распространяется по пространству. — …что это? — спрашивает Мулан, и её вопрос эхом отлетает от стен. — …Дайчдын хот, — по-монгольски отвечает Наран, потом понимая, что она-то его как раз и не понимает. Тут Мулан видит разрушенные статуи с изображениями, напоминающих и животных, и людей сразу. Четыре столпа, расположенные по кругу. И тут же на ум приходят флаги в каганате — их тоже было четыре. И расположены они были также. — …это город воинов — так он назывался до того, как пришли вы… — поясняет Наран, печальным взором окидывая окрестности. — …мы? — Мулан всё ещё с изумлением смотрит на руины, некогда и правда величественного города. — …китайские завоеватели, считающие, что кунг-фу — это только ваше искусство и никто более в мире не достоин изучать его… Мулан хмурится — ей кажется, что этот довод выглядит слишком неубедительно, чтобы разрушать целый город. — …у вас же есть гора Пяти стихий — священное место, где впервые изучал Кунг-фу великий мастер — Сунь Укун — его ещё прозвали… — …царь обезьян, — проговаривает Мулан, искренне изумившись тому, что монголы, оказывается, знают их историю. — …да, верно… — кивает Наран, впервые за время их путешествия смотря на неё прямо. — А это — наше священное место… было когда-то… Громкое карканье прерывает их диалог. Наран отпускает заверещавшего что-то сокола с рукава. Птицы, явно общаясь друг с другом, взлетают ввысь и скрываются в ночных облаках. — …не припомню, чтобы я звал к себе гостей… Мулан едва не вскрикивает от прозвучавшего голоса. Из-за обломков медленно выходит мужчина. — …нууу, — тянет Наран, бросая прогоревший факел в лужу, — ты пока все-таки на нашей территории… — …я, кажется, сполна заплатил за то, чтобы здесь находиться, нет? — …да, вот только в свете последних событий этого стало мало… — …у нас был договор, — мужчина наконец поворачивается, — я даю тебе защиту, а ты взамен не лезешь сюда! Просто не лезешь! И не притаскиваешь черт знает кого! Мулан делает шаг назад, будто надеясь, что темнота укроет её словно одеялом, и понимая, что её появлению здесь точно никто не рад. — …повторяю — всё изменилось, — произносит Наран голосом, не допускающим возражений. — Коготь завладел Амулетом и движется в императорский город… — …и что я должен теперь сделать? — почти безразлично бросает незнакомец. Наран сжимает кулаки, и Мулан готова поклясться, что слышит их хруст. — …у каждого из нас есть свой долг… рано или поздно, но мы все… — …святой Будда, ты пришел сюда за тем, чтобы читать мне эти проповеди? — словно не веря, произносит мужчина. — …нет, не за этим… — и Наран кивает на пролетевшего мимо ворона, — кажется, твой друг позвал нас… — …не сидится ему спокойно, — буркает собеседник, — и да — обычно он не столь дружелюбен к чужакам… обычно он выклевывает им глаза и сжирает самое лакомое — язык… Мулан замирает, не дыша. — …кто это ещё? — и затем она, прищурившись, видит, что на неё указывает лезвие меча. — …скажи, кто ты… — поворачивается к ней Наран, и хорошо, что она почти не видит его лица, иначе страх заполнил бы её всю. Мулан сглатывает, еле удерживая внутри дрожь. — …меня зовут… Хуа Мулан… — это всё, на что её хватает — просто смешно, или — крайне грустно, — и мне нужна… — …прежде хранителем Амулета был её отец, пока не плюнул на весь мир с высокой колокольни и не отдал его ей — непутевой девчонке! — перебивает тогда Наран. — Сам он мертв, а она — бесполезна… Мулан больше не возражает — ей даже кажется, что это — самый изысканный комплимент, который она может услышать от монгола. — …а я повторю свой вопрос… — незнакомец из темноты делает шаг в их сторону, а ворон, ещё раз каркнув, приземляется позади него за выступ разрушенного строения, — чего ты от меня хочешь, Наран? — …ты же знаешь, что будет, если Когтю удастся завершить ритуал… — …знаю, и ты знаешь, что я не могу ему помешать… — …скажи, как можно считаться величайшим воином, — с насмешкой начинает Наран, ещё ближе подходя к собеседнику, — если ты, как трусливый мальчишка, боишься взглянуть правде в глаза? — …правда у каждого своя, не так ли? — с такой же интонацией отвечают Кагану. — Но, может, мы поговорим о том, чего ты боишься? Наран замолкает и опускает голову, какое-то время будто обдумывая следующую реплику. — …я пришел сюда за тем, чтобы попросить тебя о помощи, — кажется, это предложение далось вожаку неимоверными усилиями, кажется, ради этих слов ему пришлось наступить на горло себе и всему своему племени, и Мулан отлично чувствует напряжение — густое, как кисель, — медленно наполняющее ущелье, — кроме тебя никто так не знает Когтя… — …я уже говорил… — голос собеседника меж тем становится дребезжащим от гнева, — Коготь в прошлом… как и всё, что связано с ним! — …но, если ты не хочешь, чтобы он оказался в будущем — придется столкнуться с прошлым… — Наран подходит к нему вплотную, заставляя отпустить меч, — Лао… Мулан захлёбывается воздухом, закашливается, чувствуя, как грудную клетку словно нашпиговали раскаленными иглами — оказывается, этот человек — тот самый Мастер, который и создал Когтя, и, если верить тому, что рассказывал ей Веньян — слишком поздно осознал, что совершил чудовищную ошибку. — …со своим прошлым бы разобрался, — тихо проговаривает Лао, смотря на возвышающегося над ним Нарана, — а потом бы других учил… — …именно об этом я и хотел тебя просить… Мулан, боясь сделать лишнее движение, чуть выходит из тени Нарана. — …есть только два пути, которые помогут одолеть Когтя… — она замечает, как на этой реплике Лао качает головой, чуть прикусывая губы, — первый — ты сам идешь сражаться с ним и уничтожаешь страх перед прошлым раз и навсегда… второй — научи кого-то всему, что знаешь сам… — …я никого не обучаю! — категорично заявляет Лао. — Никого, ясно? — …придется на этот раз… — …да неужели? — усмехается Лао. — …я прошу тебя сделать это, — говорит Наран и вдруг совершенно неожиданно добавляет: — для меня… — …сколько раз повторять — освоить стиль Черной кобры просто так невозможно… да и сам я выдохся, — слишком спокойно отвечает Лао, намереваясь отвернуться, — уходи, Наран, подобру-поздорову… — …ты знаешь — я бы не пришел, если бы не был уверен… — …а ты уверен? — вдруг спрашивает его Лао. — …наша ведунья считает, что она сможет, — Наран вдруг резко поворачивает голову и, протянув руку, зовет её ближе. Мулан послушно подходит ещё на шаг, — в её жилах течет не просто кровь, а кровь с силой настоящего воина… Лао опять скептически поджимает губы, а в руке по-прежнему держит меч. — …ох, знаешь, кровь крови рознь, а жизнь научила меня не верить на слово, — с задумчивостью мудреца говорит он, смотря в глаза вожаку, — дай-ка ей оружие… Мулан, стоя с открытым ртом, не может своим ушам поверить — неужели он хочет сразиться с ней, — раньше она бы, ни секунды не сомневаясь, бросилась доказывать, что может дать отпор абсолютно любому, а сейчас вдруг ощущает только… заполняющий каждую клетку ледяной страх. Лязг скимитара, задевшего металлическую скобу на поясе Нарана, лишает её возможности двигаться. Мулан чувствует, что все её тело наливается свинцом. И тут понимает, что никогда прежде не испытывала такого идиотского ощущения — она просто боится взять протянутый меч. Боится, что снова всё пойдет наперекосяк, ведь она, черт возьми, не чувствует себя уверенной — впервые за всю свою пока ещё такую короткую жизнь, — ни капли не чувствует уверенности в своих действиях. И куда делась та, что ещё недавно грозилась перерезать глотку зарвавшемуся монголу? Разочарование, будто хлесткая пощечина, проходится по телу, и кажется, оно грозится заполнить её всю — поглотить, расплющить… — …эй, бери меч, — слышится голос Нарана. — …уже не надо, я всё понял, — неожиданно добавляет Лао, отворачиваясь. Мулан не успевает и глазом мигнуть, как он резко разворачивается и, взмахнув мечом, рассекает воздух в паре миллиметров от неё. Мулан не успевает сориентироваться — ещё пара взмахов, — совершенно невесомых, расслабленных, — которые, как ей кажется, даже не состоялись, заставляют её плюхнуться на землю, ошарашенно глядя на мужчину, столь искусно владеющему оружием. — …ха, и это воин, способный победить Когтя? — смешок выходит слишком уж противным. — Ты, Наран, вероятно, шутишь… не слишком-то удачно шутишь? — …но не боги горшки обжигают… ты же помнишь? — кажется, в горле Нарана такой же неглотающийся ком, как и у неё — Мулан медленно переводит на него взгляд. — …и я не бог, чтобы научить червяка летать! — категорично заявляет Лао, теперь точно отворачиваясь и убирая меч. — Проваливайте! — …я не разрешал тебе уходить! — кричит Наран, заставляя своды пещеры дрогнуть. — …я давно ни у кого и ни на что разрешения не спрашиваю… — …а я и не прошу — я приказываю! — Наран вскидывает меч в угрожающем жесте. — Не забывай, что я для тебя сделал! Мулан неуклюже поднимается с холодного камня, боясь, что сейчас произойдет нечто страшное. А житель этого разрушенного города останавливается, но не поворачивает головы. — …ты, Наран, сдается мне, всё ещё не можешь понять одной простой вещи… — опять начинает философски изъясняться Лао, — я вовсе не просил тебя о той услуге, которую ты мне оказал и теперь, похоже, жалеешь… — …если бы не я, тебя бы разорвали на куски! — рявкает вожак. — …ну, насчет кусков ты явно загнул… я бы и сам, думаю, как-нибудь справился… — …если ты и дальше хочешь оставаться здесь… — говорит Наран, опять изменяя интонацию, — выполни то, о чем я тебя прошу! — …и о чем же ты просишь? — Лао оборачивается, и Мулан кажется, что этим взглядом можно убить. — …научи её… — Мулан вздрагивает, когда слышит это, — и будешь жить спокойно… я даю слово, что больше… — …мне уже давали слово, которое не выполнили, — перебивая, качает головой Лао, — вы разбрасываетесь словами, будто клинками, но мало кто задумывается о том, что воткнутые в землю ножи рано или поздно придется доставать… верно? — …ты не обретёшь покой, пока не признаешь своих ошибок… никто из нас не обретет… — почти сломано произносит Наран, — я тоже пытался убежать от этого, но… — …что же такого произошло, что ты готов вверить судьбу мира в руки этой девчонке? — …я устал бояться… — говорит Наран так, что Мулан снова впивается в него глазами — он говорит это предельно убедительно, что, будь она даже неверующей в бога, перекрестилась бы и поклонилась ему, — я устал жить так, как мы живем… — …да, изменения не наступят, пока мы не позволим им наступить… — проговаривает Лао, бросив на неё острый взгляд. Мулан зажмуривается, не в силах справиться с накатившим волнением — будто всё, что сейчас случится, — самое важное в её жизни. Хотя, нет — без всяких «будто». — …что ж, я готов попробовать… — говорит Наран, — надеюсь, ты тоже…? — …чего не сделаешь ради спокойствия… — уклончиво отвечает Лао. Слова звучат каким-то странным эхом в её голове. Она до сих пор не может понять, что именно случилось. Съеживаясь под пристальным взглядом двух мужчин, Мулан впервые осознает, как иногда просто принять решение. Оказывается. Но имеют ли они — все, включая и Нарана, и Лао, — представление о том, что за это вот так по щелчку принятое решение нужно будет нести ответственность. Нести до конца. — …ты остаешься здесь, — говорит Наран, когда она собирается двинуться следом за ним на выход. Она боязливо оглядывается на застывшего Лао — кажется, что и он не представляет, как именно всё это будет происходить. После всего случившегося, перспектива оставаться с незнакомым мужчиной, совсем даже не улыбается. И всё ещё надеется, что останется рядом с Нараном — почему-то именно рядом с ним она чувствует себя в некоторой степени защищенной. Почему бы это? Быть может, потому, что он чем-то напоминает ей отца. Отдалённо — иногда, украдкой увидев его грустный взгляд, Мулан вдруг накладывает на него тот образ, всплывающий в памяти и слишком обжигающе терзающий её, — образ отца в последний их разговор. Свист, подзывающий сокола, обрывается, когда Наран покидает пещеру. Птица, покружив над руинами, послушно летит за хозяином, заставляя её провожать себя несмотрящим взглядом — глаза невыносимо жжёт, они опять наполняются слезами. Лишь протяжное, громкое и бьющее по перепонкам, карканье ворона приводит её в чувство. Лао уже почти скрывается за очередным разрушенным домом. И Мулан, ещё пару раз оглянувшись, спешит догнать своего… учителя? Почему-то это слово вызывает приступ хохота. Нервного. Вспомнив его взгляд… взгляд слона на лающую Моську… она почти уверена, что и мужчине просто смешно смотреть на неё как на ученицу. Только все эти мысли вдруг улетучиваются, уступая место совсем другим, — неожиданно заворочавшимся в голове и выпихивающим одна следующую, — Мулан понимает, что не хватит никакого времени, чтобы спросить у этого человека обо всем, что её волнует. С другой стороны — захочет ли он вообще выворачивать перед ней — чужачкой, по сути, — душу? Конечно, нет. И снова чувство странной, вспенивающейся обиды заполняет горло. Начинает светать, когда она останавливается неподалеку от устоявшего — неизвестно, правда, каким образом, — дома с соломенной крышей. — …никаких вопросов, — предупреждая её фразу, бросает Лао, стоящий в дверях, — чтобы увидеть дно, нужно смотреть глубже поверхности… И Мулан закрывает рот, опуская взгляд. — …если ты хочешь учиться, то выполняй всё, что я скажу, — продолжает он, — без сомнений и страха — истинному воину они неведомы, и вот ещё, запомни: никаких «вторых шансов» я не даю… не справишься сейчас — значит, и Наран не сдержит своего слова, а данное слово для монгола, тем более для вожака — это святыня. Ясно? Мулан кивает, внутренне уже похоронив себя. — …в тебе я чувствую немалую силу, но беда в том, что ты абсолютно не умеешь ею пользоваться… — вздыхает тут Лао, — и моя задача — помочь тебе понять, что же такое Ци и как она на самом деле работает… Мулан чуть оживляется, подняв на него глаза. — …но на голодный желудок давать уроки — то ещё удовольствие… — Лао, словно ребенок, трет свой живот и улыбается, — принеси-ка воды… Всё воодушевление с неё слетает — остаётся веретено вопросов. Которые ей задавать запрещено. Мулан вздыхает и, сникнув, идет к ведрам, стоящим у дверей. Ведра большие с массивными деревянными ручками — они напоминают ей те, что были в лагере. И даже больше — она вдруг видит на одном из них ясно выцарапанный номер, который, как она уже знает, обозначает номер подразделения императорской армии. И это открытие так сильно потрясает её, что она замирает, согнувшись и не взяв ведра. — …путь неблизкий, — указывает рукой в сторону узкого прохода между руинами Лао, — так что — поторопись и не расплескай воду, ведь её и так осталось мало… — …вы не… монгол? — вопрос звучит очень тихо, но, чтобы услышать его, не нужно напрягаться. — …я же велел не задавать вопросов! — Мулан поднимает ведра и сталкивается с гневным взглядом. На неё смотрит довольно высокий, поджарый мужчина преклонных лет — седые его волосы, собранные в пучок на макушке, перевязаны лентой с китайским иероглифом, обозначающим — если она, конечно, всё верно увидела в полутьме, — равновесие. Мулан тоже приходится соблюдать равновесие, ибо — сильно задумавшись, она вполне может грохнуться, — ладно бы упасть, пока ведра пусты, — однако, сделать это на глазах Лао, совершенно не хочется. Мысли снова закручиваются в воронку, грозящую засосать и не отпустить больше никогда. Решив порассуждать с точки зрения того, что она увидела своими глазами, — а она увидела немало, — Мулан приходит к выводу, что Лао — не монгол. Это абсолютно и точно. Во-первых, на ум приходят слова Веньяна — старик говорил о том совсем не так, как о ком бы то ни было — с благоговением. С преклонением. Которого ни один кочевник не достоин. Во-вторых, различить жужаней между собой, быть может, она пока и не сможет, но вот отличить китайца от жужаня — ещё как. И наконец — Наран общался с ним исключительно так, как общался бы с чужаком — постоянно подчеркивая своё превосходство, — да, с важным чужаком, с которым они давно знакомы, однако перейти черту и признать его своим было бы чем-то из ряда вон выходящим. Но вопрос о том, что здесь, в разрушенном городе, делают ведра из подразделений армии Его Величества остается открытым. И в голову лезут самые невероятные теории. О том, что раньше здесь существовали и тренировались не только жужани. О том, что это вовсе не монгольский город… Мулан наконец останавливается, когда видит перед собой высокий колодец. Каменное основание везде разваливается, обнажая гниющие доски. Ручка винта тоже сломана. Колодец выглядит слишком хрупким. Кажется — дунь на него и рухнет. Пустынность улиц — извилистых, узких и напоминающих ей какой-то улей, — заставляет её поежиться. Мулан осторожно заглядывает в колодец, отмечая, что воды там ещё предостаточно — опускать ведро слишком сильно не придется. Однако всё меняется, когда она только привязывает его к веревке. Откуда ни возьмись с разных сторон выходят… жужани. Несколько человек — воинов тени, если быть точнее, — неумолимо движутся на неё, и Мулан полностью забывает всё, что только что повторяла про себя, стараясь отвлечься. Про собранность тоже приходится забыть. Мулан кожей чувствует исходящую от них агрессию. Она медленно поворачивается спиной к колодцу и старается не упустить никого из виду. Понять, что им не нравится то, что она посягнула на их воду, не составляет труда. — …я могу всё объяснить… — мямлит Мулан, ощущая, как во рту пересыхает, стоит одному из них обнажить меч. Могло ли всё закончиться чем-то иным, кроме драки? Мулан сильно сомневается. Увернувшись от первого нападающего, она встречается со вторым — и тут же приходится отбиваться, — никто не намерен слушать её слова, которых, они, кажется, даже не понимали. — …может, успокоимся и всё обсудим? — новый удар приходится как раз по винту колодца. — Воды всем хватит… нет? Отбиваться ведром — первое, что приходит ей в голову. И сейчас задумываться над тем, как это выглядит со стороны, некогда. Мулан, в очередной раз врезав тяжелым основанием ведра налетчику, с удовольствием отмечает, как вытягиваются морды у жужаней. А ещё — что после слов Лао о том, что он видит в ней силу, ей будто становится легче дышать. Меч одного из нападающих режет веревку, и ведро падает в колодец. Мулан слышит только всплеск. И после этого ей неимоверно хочется прибить каждого.  — …вот сам и доставай теперь! — она, ловко увернувшись от удара, подныривает под жужаня и, схватив его, дергает на себя, а затем — добавляет ногой. Воин тщетно пытается удержаться за край колодца — камни падают вместе с ним. Тяжелый всплеск и короткий вскрик остается последним, что она помнит четко. Мулан не сразу понимает, что именно сделала. Но жужани больше не нападают, шепчась между собой и пятясь назад. Повисает тишина. Такая, которой она не слышала даже когда шла сюда. Мулан, отдышавшись, отпускает ведро на пыльную дорожку и пытается прислушаться. Кочевник же должен был барахтаться в колодце. Должен. Но никаких всплесков нет. Мулан вдруг кажется, что её рот и нос на мгновение заполняет холодная вода. И хочется закашляться. Она спешно бросается к самому колодцу и заглядывает внутрь. Темный круг, выложенный изнутри досками, отдает льдом и сырой землей. Она видит там… почти ничего. Однако она способна провести маломальские умозаключения и столкнуться с плавающим там ведром и… чем-то ещё. Неестественно выгнувшимся. Взгляд, который, кажется, пропарывает ей спину, Мулан стремится пропустить мимо долбящейся в голове и вылезающей наружу мысли — она убила человека. Нет, не так — она убила врага. Который полез на неё. Первый полез. Полез с мечом. И ему было глубоко плевать, что будет с ней. Она защищалась. Разве в этом есть что-то… плохое? Мулан отчаянно пытается отыскать в памяти эпизод, который бы напомнил ей о том, что она была на войне. Только почему-то все до единого воспоминания о том, а убивала ли она раньше — хотя, что за идиотский вопрос — конечно, убивала! — отходят на задний план. Мулан судорожно сжимает пальцами камни, шевелящиеся от её движений и готовые вот-вот рухнуть вниз. Поверить в то, что она на самом деле так облажалась, — а её ведь, всего-навсего, послали за водой, проклятье, — невозможно. Мулан, схватившись за голову руками, поворачивается лицом к стоящим позади жужанам. Внутри всё сжимается в дребезжащих спазмах — её трясет от этой мысли. От мысли, что пронзает насквозь. И к черту, что это совсем не первый раз — на поле боя у неё, может, не было времени осознать свои действия, но было время увидеть отрезанные руки-ноги-головы. К черту, что раньше она была стоически уверена в том, что всё делает правильно. К черту всё, кроме одной мысли — как теперь с этим жить. Мулан кидается бежать. Молясь, чтобы жужани бросились в погоню. Чтобы они показали всю свою звериную натуру — догнали и… наказали. Так, как умеют. Ей кажется, что так будет лучше. Но, на удивление, за ней никто не гонится. Споткнувшись, она всё же оглядывается — рассветная дымка окутывает руинный город, оседая серой пылью на камнях. А ей хочется вгрызться зубами в эти камни и заорать. Только голову пронзает новая мысль — сколько бы она ни орала — никто не услышит. Всем на неё плевать. Так почему же вдруг не плевать ей? Почему-то сейчас ей больше всего на свете хочется думать о том, что всё это — нереально. Что всё это было лишь галлюцинацией. Что на самом деле ничего этого нет. И она просто медленно сходит с ума. Обратная дорога теперь растягивается на многие часы. Она вдруг чувствует себя непослушным ребенком, назло разбившим вазу, когда взрослые отвернулись. И от этого внутри всплывает что-то тяжелое, неперевариваемое, клокочущее жгучей обидой на родителей. На мать, и даже — на отца. На своих, и на чужих. На весь этот мир. — …я посылал тебя за водой, а не за смертью… — Мулан смотрит себе под ноги, в последний момент решив не поднимать глаз чтобы ни случилось. — Где ведра? Мулан молчит, понимая, какой идиоткой выглядит. — …если я задаю вопросы — ты отвечаешь, без колебаний и вранья, и больше к этому не возвращаемся… — произносит Лао, выжидающе замолкая. — …ведра у колодца… — Мулан не узнает свой осипший вдруг голос. — …почему они у колодца? — …потому что на меня напали… — …я знаю — что было дальше? — спрашивает Лао, удивляя её. Мулан медлит, но потом все же поднимает голову. — …ну, я… — она сглатывает ком в горле, снова опуская глаза, — отбивалась и… — …почему ты оставила там ведра? — …я убежала… Лао опять выжидающе молчит. — …потому что… скинула одного из… Мулан не знает, как сказать правильно, — хотя бы — сказать, если уж не «сделать», — нападавших в колодец… и он… кажется… умер… — …без «кажется»… — буркает Лао, и ловит что-то, брошенное с воздуха каркающим вороном. Мулан видит в его ладони зуб или, может, коготь какого-то хищника — скорее всего, волка, — на старом, протертом шнурке. — …возвращайся за ведрами, сейчас же, — проговаривает Лао, сжимая в руке талисман погибшего. — Принеси, наконец, воду. Я позавтракать хочу — готовить, надеюсь, умеешь лучше, чем отбиваться от нападающих? Мулан ожидает чего угодно, но только не этого. — …вы… вы вообще в своём уме? — она напрочь забывает, что задавать вопросы имеет право лишь он. — Никуда я не пойду! — …скажи спасибо, что я тебя просто за водой отправляю, а не заставляю доставать его и закапывать! — цедит явно разозленный Лао. — Ещё одна подобная фраза — твоё обучение закончится! Ясно? — …да можно подумать, что оно начиналось! — Мулан не может сдержать себя — внутренний голос, отчаянно велящий ей замолчать, отправляется в увлекательное путешествие «далеко и надолго». — То воду принеси, то завтрак стряпай! Скажите лучше, что вам служанка нужна, а не ученик! — …вижу, ты думаешь, что знаешь себе цену, девочка? — он подходит вплотную и смотрит, не отрываясь, ей в глаза. — Тогда у меня для тебя неприятная новость — на самом деле ты ни черта не знаешь, и твоя цена для меня — грош… хотя, нет — меньше гроша… — …а для того, кого вы создали, не поморщившись, — говорит Мулан, решив идти до победного, — цена всему миру — грош… и кто из нас должен чувствовать себя виноватым, м? — …ты мне сейчас его и напоминаешь, — Лао словно читает её, бегло водя глазами по лицу, — неудивительно, что вы оба неприспособлены к жизни без опоры… тебя залюбил папочка, а его — мамочка… Мулан забывает, что хотела добавить. — …вы оба слабые, но изо всех сил пытаетесь доказать обратное… — усмехается тут Лао, почти пригвоздив её взглядом к месту, — только любовь, которую он знал, была лишь суррогатом любви… тебе же в этом плане повезло куда больше… — …значит, это то самое общее, что, по словам Нарана, есть у нас с Когтем? — спрашивает Мулан, стараясь сделать так, чтобы вопрос прозвучал как утверждение. — …не только… — Лао наконец позволяет ей дышать и отлепляется от её лица, смотря в сторону, — у вас у обоих очень сильная Ци, с самого рождения вам дана сила, которой нет практически ни у кого больше… и как по-разному вы ею распорядились… он знает, что может всё, а ты пока не знаешь, что это такое… — …я знаю только то, что должна отомстить за отца…- выдает Мулан, насупившись, — и вернуть Амулет… — …быть может, тебе стоит посмотреть шире? — …нет, просто научите меня, — Мулан набирается смелости и снова решается посмотреть на Лао, — тому, чему учили его… научите меня быть такой, как он, и тогда я смогу осуществить… — …а ты хочешь быть как он? — вопрос, который вызывает у неё в голове врыв. И ответ приходит сам собой. — …да, — Мулан до боли сжимает кулаки, чувствуя, как кровь, греющая её тело, кажется, останавливается, — если по-другому победить его нельзя, то придется… стать такой же… — …да, но вопрос совсем в другом — сможешь ли ты… — отбривает её Лао, отворачиваясь и осматривая свой усыпанный обломками величественных статуй импровизированный дворик, — не сломаешься ли раньше, чем начнет получаться… — …я не сломаюсь… — проговаривает, будто самой себе дает установку, Мулан, — а сломаюсь — можете убить… — …аккуратнее со словами, — предупреждает Лао, — они, как и желания, имеют свойство сбываться… — …угу, тогда, может, от слов перейдем к урокам? — предлагает Мулан. — …уроки всё время вокруг тебя, — отвечает он, — учись их видеть, запоминать и извлекать из них всё, что может помочь тебе в дальнейшем… — …минутку, вы и Когтю то же самое говорили? — опять ей кажется, что от неё просто намереваются избавиться, и от этого её переполняет злость. — Уроки всё время вокруг??? Как же он тогда стал таким… неуязвимым и бессмертным? — Коготь не задавал мне таких глупых вопросов, знаешь ли… — с сарказмом вставляет Лао, — с ним было намного проще — он точно знал, чего хочет и как этого добиться… — …о, я тоже отлично знаю, чего хочу! — восклицает Мулан, кипя от гнева. — Я хочу добраться до него и разорвать на куски! Перемолоть ему все кости, стереть его в порошок! — …отчего ж ты не претворила это желание в жизнь? — усмехается Лао, смотря на неё сбоку. — Когда вы встретились один на один едва ли ты не знала, кто он такой… — …он оказался сильнее, но… — …он и сейчас сильнее, — говорит мужчина, будто ножи всаживает, — ибо — уподобиться ему ещё не значит суметь его одолеть! А с твоим подходом к делу, я думаю, что более легкой добычи у него ещё не было! Мулан не успевает среагировать — он кидается на неё. Увернуться вдруг становится дико сложной задачей — что уж говорить о том, чтоб нанести хоть один удар в ответ, — с пары пинков Мулан уже лежит на лопатках. А Лао, стоя над ней, продолжает давить усмешку. — …а тебе ещё учиться и учиться… даже падать… И он протягивает ладонь, чтобы помочь встать. Мулан едва приходит в себя, как его рука разжимается, следует новый полуудар — и она снова летит на землю. Становится до слез обидно. — …боюсь, что ты ещё не готова… — произносит Лао, поджав губы. — …в смысле? — Мулан смотрит на него, хлопая глазами. — …возвращайся, и скажи Нарану… — боль от этих слов вонзается в неё как раскаленная игла, — что наши договорённости отменяются… — …нет-нет-нет… — Мулан вскакивает, несмотря на боль после падения. — Вы не можете отказаться! Вы договаривались! Дайте мне шанс… — …я не даю шансов, — разочарованно улыбается он, — я предупреждал… — …пожалуйста… — Мулан пытается посмотреть ему в глаза, — оставьте надежду… пожалуйста, не отказывайтесь… — …все старые надежды должны рухнуть, чтобы ты смогла построить на их месте новые… — заключает Лао, уже не выглядящий столь категорично, — тебе предстоит кое-что узнать… иди к Нарану и скажи ему о том, что хочешь знать правду… — …я говорила! — …ты говорила это, не понимая, что стоит на кону, не так ли? — …а что стоит на кону? — выдыхает Мулан. — …та самая надежда…