Волчье сердце

Не всякий, кто смеется — друг,

не всякий, кто сердится — враг.

(Монгольская пословица)

— Ступай и скажи Нарану, что он слишком рано взвалил на мои плечи всю ответственность — она и его тоже… сперва ему предстоит снять груз с души и показать тебе правду… Мулан, качнув головой, тихо произносит: — …показать? — она уверена, что старик не так выразился. — Может, расска… — …я сказал показать, — повторяет Лао, — выдержишь — тогда и выясним, обучать тебя или нет… — …не боитесь, что будет… поздно? — она почти сглатывает последние слова, опуская голову. — …я думал, что уже стало… — отвечает тут Лао, — ступай… Мулан смотрит себе под ноги, не в силах вымолвить ни слова. В этот момент она, как никогда, ненавидит себя за слабость, которая не способна противостоять чужой воле. Она не ненавидит себя за то, что не может найти слов, чтобы убедить этого человека. Ей хочется провалиться сквозь землю, едва она представляет, как отреагирует Наран на её возвращение. Идиотка. Круглая. Может, лучше бы, её просто прикончили, чем так шпынять? Мулан наконец поднимает глаза на Лао. И накатывает острое чувство беспомощности — ещё более отвратительное, чем вяжущая изнутри липкая ненависть. — …а если он… мне не поверит…? — …уже поверил, — Мулан замечает, что Лао поднимает руку, и к нему на запястье приземляется ворон: блестяще-черный, с мощным клювом и большими — совсем не по-птичьи угрожающими, — глазищами, он разглядывает её, боязливо пятящуюся, — иначе бы ты не оказалась здесь… Мулан хочется спросить его — не потому ли он её отправляет куда подальше, что она убила одного из воинов тени? Но потом она понимает, что раз он знал об их нападении, то вполне мог предположить, что и они, при другом раскладе, в состоянии были её прикончить. Однако, всё же что-то внутри подсказывает ей — уж не та ли самая интуиция, — что лучше озвучить беспокоящий её вопрос. — …вы не хотите обучать меня, потому что я… не справилась с заданием принести воду? — …нет… — …потому что я задаю так много вопросов? — …нет… — …значит, из-за того, что я… — Мулан вдруг не может выговорить слово «убила», — так неосторожно… — …нет… — …но вы знаете, что я не хотела? — она снова смотрит в глаза напротив. — …да, знаю, — таким же бесстрастным тоном отвечает Лао, — иди… Шагнув прочь из прохладной тени пещеры на тусклое осеннее солнце, Мулан задумывается: а есть ли у неё выход? Любой другой выход, кроме того, что ей пытаются навязать? И подсознание начинает свою ехидную тираду, от которой горькое послевкусие бесполезности попыток выбирать, поднимается вверх и ощущается уже в самом горле. Чувство вины. Вины перед этим можно сказать незнакомым человеком. Для которого она — никто. Мулан знает, что никогда себе не простит того, что уже случилось из-за неё, но стоит ли добавлять ещё и эту вину — вдруг весы просто не выдержат и рухнут? Но тут появляется другое ощущение. Ощущение того, что… когда это случится — ей станет легче. Станет. Хотя, Мулан чувствует, как у неё в груди, с момента попадания в каганат, поселяется отчаяние. Торчащей занозой, оно бередит и без того рваную душу. И с каждым днем лишь расползается по организму, потихоньку, но превращая её из человека в сухую и безжизненную ветку. Правда, эта трансформация слишком болезненна, чтобы спокойно ждать момента, когда всё пройдет. Она не успевает отойти далеко — из-под свода пещеры вылетает ворон. И Мулан, сама не зная, что именно толкает её на этот шаг, кидается за ним. Понимая, что это может стоить ей всего. Он летит совершенно в другую сторону от тропы, по которой они передвигались с Нараном. Он летит быстро и низко — черная тень скользит по высохшей земле. Мулан не может отделаться от чувства, что этот ворон каким-то образом связан с Когтем. Все же, его хозяин имеет эту самую связь, и явно хочет её поддерживать — Мулан, задрав голову, замечает привязанный к птичьей лапе малюсенький сверток. Степь постепенно становится более живой — кустарники и даже небольшие деревья начинают попадаться всё чаще. А главное — Мулан слышит шум воды. Значит, недалеко река. Жажда, одолевающая её уже довольно давно, тут же дает о себе знать. Но затормозить на несколько мгновений может означать потерять ворона из виду. И секундное замешательство играет с нею злую шутку — птица вдруг делает круг и с громким карканьем начинает петлять из стороны в сторону. Словно забыв верное направление. Мулан останавливается, смотря на него и чувствуя, что её явно заметили. А в следующее мгновение птица пикирует вниз. Мулан отскакивает. Ворон повторяет свой налет и щелкает большим клювом уже с самым серьезным намерением причинить вред. Тогда она понимает, что ей снова нужно бежать. Теперь уже не за ним — от него. Ситуация смешнее не придумаешь. Мулан готова дать самой себе оплеуху. Быстро осмотревшись, Мулан замечает поднимающийся дымок — наверное, в километре от её местоположения стоит поселение. Значит, туда летит этот ворон? Она решает не раздумывать и проверить. Птица вдруг прекращает преследование. Усевшись на дохленьком дереве, лишь громко каркает. Мулан значительно сбавляет темп, начиная задыхаться, однако её внимание вдруг привлекает смурнеющее впереди небо. Минута и другая проходят в попытках понять, что к чему. А затем она видит, что… впереди мечется черный каркающий ураган, неумолимо закручивающийся в воронку. Мулан сразу опознает в нем тех самых ворон-убийц. И внутри всё сковывает ледяной коркой страха. В степи же спрятаться совершенно негде. И бежать некуда. Мулан ещё какое-то время надеется, что это — галлюцинация. На пути вихря встает несколько деревьев, которые оказываются вырваны с корнем и разбросаны по сторонам. Тогда становится окончательно ясно — это реально. И все звуки резко приглушаются, оставляя лишь это сводящее с ума гудение. Но вдруг раздаётся очень отчетливое конское ржание — Мулан резко поворачивает голову и видит в нескольких сотнях метров от себя вздымающегося на дыбы коня. Всадник падает, очевидно, не умея должным образом держаться в седле. Тогда ей приходится присмотреться — на лошади, оказывается, сидел маленький парнишка, лет шести от роду. А вихрь, покружив на месте, вдруг резко смещается и с дикой скоростью движется прямо… прямо на ребенка. И думать о своей безопасности становится некогда. Мулан не знает — бегала ли она когда-нибудь так быстро? — что будет если она опоздает, однако схватить мальчугана, с открытым ртом пялящегося на вихрь, она успевает. Конь его, естественно, сбегает, — вот тебе и самые преданные животные, — оставляя за собой только пыль. Ворон Лао вспархивает с ветки и тоже убирается восвояси. Тогда, единственное, что приходит ей на ум — рухнуть на землю и, закрыв собой ребенка, ждать. Вихрь приближается. Земля, кажется, готова разверзться и поглотить всё, что есть на ней. Секунда за секундой. Мулан принимается считать их шепотом, зажмурившись так сильно, что глазам становится больно. Шорох крыльев нарастает. Он слышится до того страшным, что кажется, будто это не птицы, а летучие мыши. Миллионы мышей, готовых вонзить в них свои клыки. Теперь и мальчишка, трясясь, вцепляется в её руки. Он что-то бормочет, готовый вот-вот зареветь. И Мулан приходится шептать ему, явно ничего непонимающему, что всё будет хорошо. Наверное, если бы она не твердила этого, то свихнулась бы — Мулан понимает это, когда вихрь, окружив их, вдруг принимается разрезающей всё — включая даже воздух, — на куски воронкой, давить на плечи. И среди этого непрекращающегося гула она вдруг отчетливо слышит… смех. Не имитацию звука, а звук. Издаваемый лишь человеческим ртом. Смех, от которого хочется зарыться под землю. Мулан помнит, как такое чувство она уже испытала однажды. И никогда больше не хотела бы повторения. Придя к этому выводу, она напрягается всем телом, решившись приподнять голову. Чернота, заполнившая всё кругом, кажется густой и дурно пахнущей. Вороны, известные своей репутацией падальщиков, вполне могут источать такой запах, но… Мулан почему-то больше не видит в них птиц. Она видит нечто другое. И от этого её бросает в жуткую дрожь. Мулан снова зажмуривается, молясь, чтоб этот кошмар скорее закончился. Но знала ли она, что всё лишь начинается? Запах огня — да, он и у него есть, ещё какой, — ударяет в ноздри и слышится ещё более ужасный треск. Птицы начинают хаотично метаться, вереща и падая на землю, одна за одной. Мулан вздрагивает каждый раз от этих звуков. Наконец, гул спадает и тяжесть, которая готова была придавить всё живое, отпускает. Мулан снова поднимает голову и, щурясь, смотрит на произошедшее. Вокруг валяется несколько десятков полудохлых воронов и их горящие перья рассыпаются ядовитым пеплом, от которого земля вздыбливается, идя широкими трещинами. Неподалеку стоят монголы, что-то крича и целясь луками ввысь. Мальчик выбирается из-под неё, и к нему тут же подбегает, видимо, отец. Принимающийся трясти чадо и что-то выпытывать. Другие же неотрывно смотрят на неё, поднимающуюся и застывающую под прицелом сразу нескольких взглядов. — …мне что — больше заниматься нечем, кроме как с тобой нянчиться?! — Мулан вздрагивает и оборачивается — на неё, строго сдвинув густые брови, смотрит Наран. Мулан чувствует, как вспыхивает от стыда лицо. Ей и правда становится до одури стыдно. Настолько, что даже страх, пережитый в эти несколько мгновений, улетучивается. Жестом, означающим что-то вроде: «Расходитесь, не на что глазеть!», Наран заставляет всех перестать просверливать в ней дыры. Монголы, подозрительно переговариваясь между собой, забирают ребёнка и уходят. Один из них задерживается и обменивается парой фраз с вожаком. После которых, сперва выглядящий слишком сурово, тот вдруг смягчается. — …тебе несказанно везет, должен заметить… — фыркает он, когда они остаются одни, — после столкновения с такой сильной ведьмой мало кто может уйти живым… Мулан смотрит на Нарана, ничего другого и не ожидая услышать, но все равно словно шокированная его словами. — …это б-была… ведьма? — …да, это была самая сильная из существующих черная ведьма… — говорит Наран, держа под узцы скакуна, с которого свалился ребенок, — её прозвали «вороньим глазом»… она охотится за детьми или за путниками, случайно сбившимися с дороги… но вообще — ворон Лао мог позвать её… — …мог позвать? — …да, этот ворон когда-то принадлежал её матери… после — ей… — …а как же он оказался… — …хватит вопросов! — отмахивается теперь уже Наран. — Полезай в седло… мы возвращаемся в каганат… — …а откуда вы узнали, что я… — …интуиция, — буркает вожак, чуть свистя — и к нему подскакивает его конь, — шучу — ты заинтересовала моего сокола… он за тобой теперь приглядывает… Мулан поднимает глаза — в воздухе действительно парит сокол. — …с мальчиком всё будет в порядке? — …да, будет, — Наран оглядывается на неё, все ещё не решающуюся залезть на лошадь. — Если опять одного не оставят… — …но почему его родители не смотрели за ним? — спрашивает Мулан, поставив ногу в стремя. — …ха, шутишь? — Наран прищуривается. — Родители не воспитывают детей… мальчиков — с двух лет, а девочек — с пяти… ими занимается община. — …да-да, — приподнимают Мулан, — но почему тогда эта община… — …если бы парень не был сыном вождя, а они не увидели, что ведьма по какой-то причине тебя не трогает, то никто не решился бы приблизиться, не то что дать отпор… — …что? — пораженная застывает Мулан. — Почему?! — …да потому что с Саян никому не справиться… она уничтожает всё на своём пути… — …может потому, что никто не пытался?! — …ты пытаешься нас в чем-то обвинить? — выгибает брови вожак. — …нет, — сквозь зубы бросает Мулан, злясь. — …выдохни — ты ещё ничего не знаешь, а, значит, и выводов сделать не можешь… — …а она, значит, служит Когтю? — на самом деле не спрашивая, утверждает Мулан, наконец оказываясь на спине беспокойной лошади. — …да, они… заодно, — проговаривает насупившийся Наран, — но всё не совсем так, как ты думаешь… Мулан сжимает в руке поводья, подмываемая желанием сказать, что именно она думает, но вожак уже пускает коня рысцой и ей приходится стукнуть пятками по бокам животного, чтобы не отставать. — …и учти — от порки в качестве наказания за непослушание… тебя спасло только то, что ты бросилась защищать сына вождя, — сообщает Наран, когда они въезжают в знакомые ей уже локации каганата, — в следующий раз ты явно столь легко не отделаешься… — …спасибо, — выдавливает Мулан, чувствуя, как по натянутым дальше некуда нервам прошлась дребезжащая «рябь», словно по воде от ветра — только порки ей сейчас и не хватает, — я не знаю, почему… решила поступить так… мне казалось, что я должна… узнать, куда летит ворон… — Лао не упоминал, что нужно учиться всегда и везде? — …упоминал… — опускает взгляд Мулан, — и ещё — он сказал, что… — …я знаю — мы встретились, когда я вернулся… а потом понял, что ты решила всё сделать по-своему… Мулан с грустью думает о том, что это время, кажется, окончательно закончилось — теперь она будет делать всё лишь так, как того хотят другие. Но озвучивать эти мысли она не торопится, понимая, что и так вляпалась достаточно. И угроза порки все ещё висит над ней словно занесенный меч. — …справишься с лошадьми? — Наран останавливается, спрыгивает на землю и хлопает своего жеребца по толстой блестящей шее. — Или тоже — надзирателя приставлять? — …справлюсь, — кивает Мулан, сжимая в пальцах жесткий повод. — …значит, останешься при конюшне… Мулан застывает, а после, когда до неё доходит, снова натягивает поводья, заставляя коня сделать шаг вперед и преградить дорогу Нарану. — …как — при конюшне?! — она смотрит на него, крича взглядом о том, что он не должен оставлять её в стороне. — А как же… — …я сказал — при конюшне останешься! — уже громче повторяет Наран, хмурясь. — Всё остальное — когда я решу! Мулан замечает, как изменяется его взгляд, становясь стальным и холодным. Она сглатывает всё, что хотела бы ему ещё сказать, и отводит коня, давая дорогу. Едва он отходит, она видит, как к нему, клянясь, подбегают два воина, что-то рассказывая. И он срывается на них, уже по-настоящему крича и размахивая кнутом. — …я предупреждала тебя не торопить события… — Мулан слышит, как Ракша подходит сзади. — …да? — и она усмехается, обернувшись. — По-моему, вы вообще не спешите что-либо делать… вам, наверное, и так отлично, раз всё, что касается Когтя, вы замалчиваете и откладываете даже без видимых на то причин… — …бери лошадей и пошли за мной… — женщина, опустив голову, ведет её к деревянному просторному сооружению, где есть несколько десятков стойл и небольшой загон для молодняка. — …что-то случилось? — решает все же спросит Мулан, когда тишина становится почти осязаемой. — …нет, с чего ты взяла? Мулан, ведя сразу двух лошадей, не сразу замечает ещё одного присутствующего в конюшне. И когда едва не сталкивается с ним, замирает, чуть испуганно смотря на раскрашенное ссадинами лицо. — …чего застыла — проходи, Борка покажет всё, что необходимо… — Ракша дает ему какие-то знаки и парень первым отходит от ступора, принимаясь бренчать ведрами и другими приспособлениями. — …а что с ним? — шепчет ей Мулан, оставив коней возле одного из пустующих стойл. — …ничего, много будешь знать… — …нет, серьезно — что с ним? — …побили его, — нехотя бросает Ракша. — …стойте — за что? — Мулан пытается дотронуться до неё, но женщина вырывается. — …тебе знать необязательно! Мулан стискивает зубы. — …так, коня Нарана ставь в стойло, а этот… — Ракша смеривает взглядом того, которого привела она, — рядом оставь… чужой он… заберут его — иль украдут… — …за что его побили? — требовательнее произносит Мулан, и снова сталкивается взглядом с Боркой. — …из-за тебя, довольна? — и Ракша толкает сына, чтоб он не задерживался. — Щетки вон, вода — там… всех коней вычистишь и напоишь, ясно? — …да, ясно, но… можно спросить? — Мулан настигает Ракшу уже в самых дверях. Та смотрит куда-то в сторону. — …что? — её голос становится уязвленным, каким-то сломанным и тихим. — Хочешь спросить, как ты умудрилась нас унизить ещё больше? — …да, — Мулан мотает головой, зажмурившись, — то есть… простите, нет… я не об этом… я хотела спросить… Понимая, что, если пауза затянется слишком сильно, Ракша уйдет, она всё же берет её за предплечье и пытается заглянуть в глаза. — …как звали ту ведьму, которая… которую вы знали? — …зачем тебе это? — пытаясь вырвать руку, вопрошает женщина. — …просто назовите её имя, пож… — …нет… — Ракша резко дергает рукой, и пальцы Мулан соскальзывают с рукава. — …тогда я назову, — Ракша поворачивает голову и смотрит ей в глаза с таким ужасом, словно боится одного лишь упоминания имени ведьмы, — её зовут… Саян? Дверь захлопывается так сильно, что Мулан съеживается. Ей никогда ещё не казалось, что она стала говорить на каком-то совершенно другом, никому незнакомом языке, раз её просто не слышат. А если и слышат, то чаще делают вид, что она несет чепуху. Проходит несколько гнетущих минут наедине с собственными домыслами и страхами, прежде чем Мулан с усилием, но сбрасывает с себя часть этого груза, — решив, что раз уж её ни во что не посвящают, пока лучше подождать с выводами, — и снова осмотревшись, принимается за работу. Чистка лошадей, оказывается, является крайне опасным занятием — пару раз Мулан чудом избегает удара копытом. Своенравные лошади монгольских воинов не признают её и шарахаются в сторону, едва она открывает тяжелые засовы на стойлах. Самым последним ей попадается совершенно дикий, неуправляемый жеребец, бьющийся в загоне, словно морская волна о каменистый берег — не щадя себя и дерева, что готово треснуть под его многокилограмовым напором. Мулан не может даже приблизиться — его громкое, надрывно-истошное ржание, наверное, слышно на другом конце континента. Тогда Мулан оставляет попытки приблизиться, и конь в конце концов затихает, не переставая, однако же, метаться из стороны в сторону и затравленно смотреть на неё воспаленными глазами из-под нечёсаной грязной челки. Его свистящее, рваное дыхание наводит её на мысли, что он не просто перенервничал, а находится в жутчайшем стрессе. Довольно давно. Его поилка пуста, а вот в кормушке всё валяется несъеденным и уже начинает покрываться плесенью. Сено тоже не первой свежести и почти сплошь усыпано фекалиями, а на досках, где он, судя по всему, отдыхает, видны кровавые разводы. Мулан ужасает тот факт, что к этому коню, похоже, никто не приближался. В то время как всех остальных холят и лелеют. Когда конь, устав биться, прислоняется к стене и едва не объезжает по ней, Мулан замечает в его жилистой ноге стрелу. Она обломана и торчит из зияющей дыры, где сидят кучи мух и свисают шмотки плоти — тут ей становятся ясны причины его столь агрессивного поведения, — коню очень больно. Сглотнув подступающие слезы, она первым делом берется за ведро с водой и пытается подвинуть его к животному, которое тут же встает в прежнюю позу и начинает огрызаться. Мулан понимает, что в одиночку ей с ним не справиться и кидается из конюшни за помощью. Первым, на кого она натыкается, снова оказывается Борка. Он смотрит на неё ошарашенно, почти испуганно. А Мулан вдруг осознает, что совершенно не знает, как именно с ним разговаривать. Жестами? Да она ничего путного не покажет — чего доброго, он ещё примет её жесты за угрозу. А слова… то, что парень понимает речь, и речь разную — включая и монгольскую, и, быть может, даже китайскую, — она знает. Но как ему всё сказать? — …идем! — Мулан надеется, что этого хватит для того, чтобы он понял. — Там в конюшне… раненая лошадь… Борка продолжает смотреть на неё как баран на новые ворота и едва заметно нахмуривается. — …ты можешь помочь? По-мочь мне мо-жешь? — по слогам начинает Мулан — она указывает рукой в сторону конюшни. — Там… И тут замечает, что неподалеку проезжает всадник. Она трясёт Борку за плечо, чтобы он увидел. — …лошадь, понимаешь, раненая! — и затем приходится просто потащить его за собой. — Скорее! Идем! Мулан отпускает руку парня, когда они оказываются в дверях конюшни и, не оглядываясь, мчится к последнему стойлу. Лишь когда конь, снова завидев её, начинает ржать и пытается подняться на дыбы, она смотрит на стоящего в недоумении монгола. Тот медленно поднимает руку и, полный удивления, разглядывает её. Мулан, нахмурившись, окликает его, и он, вздрогнув, смотрит на неё. Затем Борка подходит, но, увидев причину её беспокойства, меняется в лице. Теперь на нем значится крайнее недовольство. Мулан пытается всё объяснить, но монгол лишь качает головой и собирается уйти. Тогда приходится буквально встать на пути и, уперев руки в боки, начать читать гневную тираду о равнодушии. Кажется, жеребцу, как и Борке, совсем это не нравится, и после очередного её выпада, он вдруг перестает сносить стены стойла, а резко шагает вперед и врезается в неё своей огромной мордой. Снова громко заржав. Мулан, пошатнувшись, на мгновение замолкает и поворачивается к животному, но тут же получает тычок от парня, выхватившего из-за спины лук. — …нет, не смей! — Мулан удается быстро вскочить и вцепиться обоими руками в стрелу, направленную прямо на коня. — Ему нужна помощь! Борка, что-то нечленораздельно буркнув, шагает назад, вырываясь. — …он и так ранен, ты не видишь?! — Мулан указывает на мохнатую ногу коня, которую он время от времени поднимает. — Нужно вытащить осколок наконечника! Какое-то время монгол стоит, не двигаясь. Смотря то на неё, то на лошадь. Затем он убирает лук, перекинув его через плечо, и уходит. — …да, молодец, катись давай! — Мулан в отчаянии взмахивает руками, чем вынуждает коня, возможно, только решившего, что ей можно доверять, снова начать агрессировать. В один момент она становится заложницей — позади стена, а впереди — разъярённый жеребец весом около полутонны. Мулан боится сделать лишнее движение — конь не оставляет попыток встать на дыбы и раздавить её к чертям. Ей кажется, что выхода нет, и без потерь не обойдется, однако вдруг слышится свист — Мулан успевает заметить вернувшегося Борку, вертящего в руке веревку. Жеребец на это беснуется ещё больше. Но Мулан уворачивается и выпрыгивает из-под него до того, как он, запутавшись в точно брошенной веревке, с грохотом упадет на пол. — …тише-тише, дружок… — Мулан садится возле коня, поглаживая его, довольно быстро испугавшегося, теперь не в состоянии брыкаться, — я хочу помочь… Борка подходит ближе и с сомнением смотрит на неё. — …нужны щипцы или что-то вроде того, — Мулан указывает на рану, — и что-то, чем обработать… Борка снова куда-то отходит, а после — приносит ей спирт и гвоздодер. Мулан кажется, что сделать всего пару движений не так и сложно. Но дотронуться до раны конь по-прежнему не дает — вырывая ногу. Тогда парень бесцеремонно садится на него сверху и зажимает конечность в коленях, что-то пробубнив ей. Мулан выражает ему благодарность кивком и принимается извлекать осколок. Несмотря на дико трясущие руки со второй попытки осколок подается. Но для того, чтобы забинтовать промытую рану, требуется помощь. И Мулан смущенно кивает Борке, который не особенно понимает её. Теперь, кажется, не желая касаться её рук. Тогда приходится сделать всё самой — прижать его руку к первому слою ткани, а затем, наложить второй. Едва обхватив пальцами широкое запястье парня, Мулан показывает, что тот может убирать пальцы из-под импровизированного бинта. Правда, взгляд, которым Борка проходится по её руке, переходя затем на все тело, заставляет её немедленно отпустить его руку. — …что здесь происходит? — Мулан дергается вверх, когда слышит голос Нарана позади широкой фигуры Борки. Вожак, сдвинув брови на переносице, сверлит их буквально кожей чувствующимся колким взглядом. Мулан не успевает и рта раскрыть, как Наран набрасывается на Борку, что-то отчаянно жестикулируя и выгоняя его. Она же тем временем вцепляется в жесткую гриву коня, словно ища в этом спасение. — …я велел тебя идти на конюшню и заняться делом, а не мужиков сюда таскать и за ручки держаться!!! Мулан вспыхивает, но Наран подходит ближе, и весь её гнев испаряется. Превращаясь в страх. — …ваш сын… помогал мне с раненым конем… только и всего… — …кто тебе вообще разрешал трогать этого коня?! Мулан непонимающе смотрит на мужчину, возвышающегося над ней. — …ты остальных почистила? — …да, остальных я… — …к этому никто не подходил, кроме тебя! — …что, почему? — Мулан ещё погладив шею животного поднимается на ноги. Наран снова раздувает ноздри. — …вы не видели, что с ним творится?! — …это конь Бори Хана… — звучит ответ, и Мулан оглядывается на лежащего жеребца, всё ещё надрывно дышащего, — он сам пришел в каганат после смерти своего хозяина… только вот из-за того, что он столь беспокойный, с ним никто не мог справиться… — …и поэтому оставили умирать? Наран лишь кривит губы, спрятанные в густой седоватой бороде. А Мулан вздыхает. — …но теперь… он выживет? — …без понятия… — говорит Наран, — а вообще — у нас есть поверье, что конь, чьего хозяина убили на поле брани, должен там и оставаться… иначе ни жужаню, ни коню его покоя в загробной жизни не будет… Мулан собирается сказать, что она просто не могла смотреть на мучения животного, не зная обо всех этих поверьях монголов, но вожак продолжает, нахмурившись: — …ты убила Бори Хана, но спасла его коня… значит, отныне ты отвечаешь за него… и за успокоение души его хозяина… — …что-что? — Мулан не верит своим ушам. — В каком… смысле? — …в прямом… — Наран сверлит её не самым приятным взглядом, — или ты не хочешь нести ответственности за свои действия? — …нет, я не… — Мулан, мотнув головой, делает шаг к нему. — …тогда — идем со мной, — Наран разворачивается и движется к выходу, — я дам шанс доказать, что ты не боишься принимать решения и нести за них ответственность… От этих слов Мулан становится действительно страшно. Они выходят из конюшни и направляются на другую сторону холма. Прямиком за домом Кагана огромное поле. Мулан видит большую полукруглую постройку с трибунами для зрителей. Они располагаются напротив песочной арены, обнесенной мелким частоколом. А позади — ещё одна постройка, без крыши и больше напоминающая загон. Там она видит приспособления, вероятно, для тренировок: турники разной высоты, утыканные стрелами мишени, бревна, сложенные довольно большой горой, и нечто напоминающее строительные леса с натянутыми между ними канатами. В сторонке дымит кузница. И слышится лязг молота. Именно туда Наран сворачивает, едва они спускаются вниз. Там, привязанный на двух толстых бревнах, располагается раненый воин — тот самый шпион Когтя, которого хотели расколоть. Вокруг него стоит группа его собратьев. Кто-то с кнутами, кто-то с мечом, кто-то со стрелами. А один вообще с кочергой, на конце которой блещет раскаленный наконечник — обруч с каким-то символом. Нетрудно догадаться, что будет, если прислонить это к оголенной коже. Избитый, как только можно, — Мулан успевает скользнуть взглядом по его крепкому телу, — воин тени не поднимает головы, почти не реагируя на угрожающие возгласы жужан. Мулан смотрит на Нарана, пытаясь понять, неужели он действительно хочет… — …мы пытали его в течение нескольких часов… вчера и сегодня… и поверь — не многие могут вытерпеть это… — он говорит, не отрывая глаза от одной точки, — вернее — никто не может… но он ничего не сказал… кроме того, что, Когтя уже не остановить… — …да и что… — Мулан сглатывает, бросив взгляд на одного из жужаней, подошедшего к вожаку и что-то докладывающего, — вы будете делать? — …что ты будешь делать, — вдруг слышится в ответ. — …поч… — Мулан захлёбывается словом, будто воздух перекрыл её горло, — почему я? — …мне кажется, или тебе не стоит задавать подобных вопросов, хотя бы потому, что ты решила узнать правду… — в голосе Нарана нарастает напряжение, — ты ведь всё ещё хочешь её узнать? — …и вы хотите сказать, что я должна его… — Мулан снова замолкает. — …повторяю — сейчас всё зависит от тебя… — …и какие есть варианты? — глухо интересуется Мулан, вдруг увидев, как Наран обнажает свой меч. — …вариантов тут не так много: всего два… Мулан продолжает смотреть на Нарана, надеясь, что тот сейчас скажет, что это лишь шутка. В голове же лихорадочно бьется мысль о самом худшем варианте. Но тут же появляется и другая: а почему, собственно, она жалеет этого убийцу, служащего Когтю, не знающему ни жалости, ни доброты — да вообще ничего человеческого? Почему?! — …можно попробовать всё-таки вытянуть информацию, а можно… — Наран, наклонив голову, рассматривает свой меч, — кончить его и всех дел! Один из воинов тени, будто в подтверждение этого, что-то кричит по-монгольски и затем взмахивает раскаленным прутом. Мулан не успевает ничего сказать и даже подумать, как тот с силой прижимает наконечник к груди привязанного. Слышится сдавленный вскрик, затем — шипение. И запах горелого мяса заполняет пространство, ветер несет его дальше вместе с частицами кожи. Мулан зажмуривается. — …выходит, он ничего не скажет — значит, вариант остался лишь один… — произносит Наран, и меч с характерным звоном выскальзывает из ножен, — к тому же — я правильно понял — тебе же терять уже нечего? Мулан качает головой, внутренне горько усмехаясь. — …это не так… — она старается придать голосу твердости. — …да? А как? — спрашивает Наран, хотя по голосу она чувствует — ему совершенно плевать. — …вы не понимаете…? — широко распахнутыми глазами смотрит на него Мулан. — …создать проблему гораздо проще, чем решить её — это все понимают… — с явной издёвкой говорит Наран. Воины, попереглядывавшись, друг с другом начинают поддакивать и кивать. — …нет-нет-нет, я не стану… — Мулан сжимает кулаки. — …за неподчинение вожаку полагается смерть! — рявкает один из стоящих воинов. — …и что тебя останавливает? — спрашивает тут Наран. — Ты жалеешь его? — …нет! — …тогда — убей! — рыкает Наран. — Учись нести ответственность! — …ответственность?! Но это не значит — убивай, или умрешь сама! — кричит Мулан, пытаясь отойти, но путь преграждают воины тени. — …верно, — кивает Наран, оставаясь почти спокойным, — ответственность — означает способность принимать решения. Даже сложные. Даже в таких ситуациях. Решение — это выбор. Выбор пойти до конца. Или отступить. Можно лишь так. Всё. Прими его — от него будет зависеть моё решение! — …зачем всё усложнять? — Мулан тоже неожиданно успокаивается. — Вы уже приняли решение, не так ли? Но просто не хотите его озвучить… — …пока не озвучил — я не принял решения, ясно? — сквозь зубы цедит Наран. — …тогда знайте, что я не буду его убивать вам на потеху… — Мулан обводит взглядом воинов, косящихся на неё из-под черных повязок. — …почему, чего ты боишься? — усмехается вожак. — …я не боюсь… — …значит, покажи, — Наран снова предлагает Мулан меч. — Ты ведь считаешь себя сильной, не так ли? — …но я не могу так! — кричит она, снова срываясь и указывая на висящего на подпорках для лошадей почти без признаков жизни жужаня. — Вы его избили до полусмерти, а теперь я должна добивать?! В этом, по-вашему, заключается сила?! Нет! Я не собираюсь становиться палачом… за свои грехи он ответит рано или поздно, а мне и моих хватит! — …вот почему я сказал, что ты не готова, — резко из-за спины Нарана выходит Лао, и воины тени кланяются ему, становясь затем на одно колено, — потому что, Коготь с раннего детства не уяснил одной простой истины: сила вовсе не в количестве сломанных мечей и забранных жизней… он же считает себя способным вершить судьбы, он считает себя равным Богу, вернее — Дьяволу… а ты, помнится, хотела стать такой, как он…? И Мулан чувствует, как по щекам бегут слезы. — …но ты — не такая… — произносит Наран, ещё более заметно смягчаясь, — и вот тебе лучшее доказательство… в тебе нет той абсолютно безразличной жестокости, и значит, такой как он, ты стать точно не сможешь… — …значит, убейте меня и покончим, наконец, с этим… — Мулан чувствует себя абсолютно вымотанной, не готовой ни к какому сопротивлению, — ни к моральному, ни тем более — к физическому, — она опускается на колени, наклоняясь чтобы легче было нанести удар. — …не торопись умирать — ты ещё в начале пути, — говорит Лао, и Наран убирает меч, а воины тени, получив от него сигнал, встают, поворачиваясь к приговоренному жужаню, — этот — в конце, но и его мы убивать не станем… Мулан поднимает голову, удивленно смотря на старика. — …он передаст небольшое послание нашему слишком самоуверенному вождю… — избитого, ещё пару раз пнув, вздергивают, заставляя поднять голову. Лао подходит к нему и долго смотрит в глаза. — Ты не испугался пыток… что ж — молодец, но хватит ли у тебя смелости сказать Когтю, что его время истекло? Считай это последним своим испытанием… Лао отходит, а жужани отвязывают воина, оставляя его мешком валяться на земле. Мулан хлопает глазами, тоже поднимаясь колен. — …и что — он теперь… — …очухается — уйдет… — говорит Наран, безразлично отворачиваясь, — уползет лизать пятки своему господину… на нем всё равно клеймо предателя — никто не захочет иметь с ним дела, а для истинного воина это хуже смерти… Мулан ещё какое-то время остается стоять рядом с поверженным. Мысли в её голове совершенно не желают собираться в нечто, похожее на осознанный строй — их швыряет из стороны в сторону. Она всё ещё спрашивает себя — правильно ли поступила? Могла ли поступить иначе? Этот вопрос кажется, уже никогда больше не покинет её. Неужели, вся жизнь, вернее — если всё то, что ей осталось, — Мулан усмехается мысли о том, что стоит узнать правду, она умрет, — вообще можно называть «жизнью», пройдет в сомнениях. — …так и собираешься там торчать? — Мулан, вздрогнув, оборачивается на Нарана, уже раздавшего поручения угрюмым воинам тени. — Идем! Мулан бросает ещё один неуверенный взгляд на задумчивого Лао — ей непонятно, кого звал вожак — её или… — …иди давай — я должен кое-что сделать, — говорит тот, явно заметив её взгляд, — а после — присоединюсь… Мулан догоняет Нарана возле дорожки, ведущей к дому. Он останавливается и смотрит на высокий столб, вросший в землистый холмик. На его вершине есть перевернутое параллельно земле колесо от телеги, а на каждой его спице висит разноцветная ленточка. — …скоро Новый год… а у нас тут такие новости… — вздыхает Наран, — Боги будут разгневаны… — …разве Новый год… наступает не зимой? — Мулан идет следом за ним в просторное помещение — пристройку рядом с домом, где зажигают факелы и, стоя на одном колене возле фресок, молятся монголы. — …у нас он наступает в конце сентября… — поясняет Наран и дает знак всем, чтобы те вышли. — По нашему календарю время урожая — это начало нового отрезка пути… Мулан с любопытством разглядывает изображения на фресках. А затем они подходят к прямоугольному пустому месту на стене, занавешенному толстой тканью. — …только, я уверен, ты и не подозревала, что у нас тоже есть календарь? Мулан стыдливо опускает глаза. — …но он у нас называется Кругом Солнца, или Малым колесом времени, — говорит вожак, сдергивая балахонистую ткань со стены. — В нем также, как и у вас, двенадцать месяцев, четыре сезона. И двенадцать символов животных-покровителей… Мулан видит красочно нарисованный на дереве круг с расходящимися лучами, поделенный на части. Каждая изображает сторону света, судя по общепринятым символам. Внутри этих «частичек» изображены животные и рядом значатся монгольские названия. — …давным-давно их было лишь четыре — сейчас они называются ведущими кланами, — Наран указывает на изображения, которые — как успевает рассмотреть Мулан, — обведены в кружки поменьше. — Волк, Сокол, Бобер и Сова. Каждый из этих кланов позднее обзавёлся близкими племенами, которые взяли себе в покровители оставшихся священных животных… так и образовались четыре группы жужаньских племен, мы их делим по направлению и по стихии… Мулан замечает, что в большинстве частей животные будто подстерты, очень плохо видны, — и это наводит на не самые радужные мысли, — ведь их запросто могли бы подрисовать, если уж дерево так «съедает» краску со временем. Она переводит взгляд на Нарана, ожидая, что он расскажет. — …коренным, изначальным, священным — говори как угодно — племенем является Чоно — это клан Волка, — Мулан внимательно следит за движением руки — монгол указывает на изображение серого величественного хищника в верхней части круга, — стихия — Земля, направление — Север. Волк — это неприкосновенный символ верности. Верности себе, закону степи и собратьям. Вожаками этого племени являлись лишь прямые потомки Чингисхана. Последним был Великий Хан. Он мертв. Клан распался… — …а как же Бори Хан? — …у него не истинно-монгольская кровь! — вспылив, рявкает Наран. Мулан прикусывает язык. — …он никогда не считался настоящим вожаком… он пытался им стать, но не смог, ведь ему до отца было не доплюнуть — ни по уму, ни по силе… Наран замолкает, на мгновение опуская голову, и Мулан старается ничем его не перебивать, не сбивать — даже не обращаться на себя ни малейшего внимания, — она понимает, что ему трудно. — …позднее к Волку присоединились ещё два клана — это Баавгай — Медведь, по-нашему, и Буга — Олень. Группа Северных племен, состоящая из этих трёх кланов, стала самой многочисленной среди жужаней. Верность, Благородство, Сила — вот три священных для них слова… кланы покоряются богу Земли — Этугену. Он защищает их во всех начинаниях, благословляет на строительство домов, на владение степью… Вождь клана Медведя мертв, а вождь клана Оленя… его зовут Аким, он живет с семьей в Северном лесу… боится показываться в каганате, правда… вот тебе и благородство… — …почему? — тихо спрашивает тогда Мулан. — …боится, что на благородстве далеко не уедешь, когда речь зайдёт о войне… о той самой… — …стойте-стойте… но, раз он жив, то… это означает, что он может… помочь в борьбе с Когтем? — Мулан с надеждой смотрит на Нарана — тот неопределённо усмехается. — …на противоположной стороне — группа Южных племен. Это кланы Бобра, Змеи и Дятла, — продолжает рассказ Наран, указывая теперь в нижнюю часть круга, — Сплоченность, Хитрость и Целеустремлённость — это их священные слова. Стихия — Огонь, а бог-покровитель — Сулудин. Это бог войны… Недаром Южные племена всегда пытались отобрать место под солнцем у Серверных… вечные раздоры и кровопролитные войны привели к тому, что сейчас эти кланы практически не существуют… все их сильные вожди мертвы, давно мертвы, а их потомки, похоже, не собираются восстанавливать связи с другими племенами… — …поэтому они… стерты? — …да, — отвечает Наран, замечая, что она следит за нитью разговора и успевает видеть мелкие детали, — верно… — …дайте я угадаю, — Мулан снова смотрит на него, — те, что стёрты — мертвы…? — …мда, именно… — …а как же то племя, сына чьего вождя я сегодня спасала? — открывает рот Мулан. — …это последние горстки людей… — …и они тоже не собираются идти воевать против Когтя, так? Наран кивает, указывая теперь на Восточную сторону. — …часть света для тех, кто хочет познать себя и мир вокруг… это место мудрецов… и это не просто слова… — он указывает на символы, изображающие Сову, Выдру и Лосося, — самые мирные и умные из всех нас… Мудрость, Терпение и Умиротворение — вот, к чему призывает бог воды — Лу. Он считается главным богом в нашем монгольском пантеоне… может, не считая, Тенгри… Из вождей жив только Сангар, но клан Лосося, что живет у реки, принципиально ни с кем и никогда не воюет… смиряясь с набегами соседей и врагов… их мало кто понимает, если честно, но в этом есть и своё очарование… у них всегда есть, чему поучиться… — …так-так-так… подождите… а если объединить всех, кто жив… — Мулан понимает, как мала надежда на положительный ответ, но все равно задаёт этот вопрос, — Когтя можно остановить? — …быть может, только… объединить все племена куда труднее, чем даже остановить его… — вздыхает Наран. — …но вы хоть… — она сглатывает, опять испугавшись ляпнуть дурость, — пробовали? — …я — ещё нет… — и Наран пронизывает её странным отстраненно-грустным взглядом. — До меня и так пытались… к чему привело? Ни к чему — все мертвы… После смерти Великого Хана весь Жужаньский каганат едва не рухнул… Мулан вдруг хочется сказать ему, что он слишком рано опустил руки, но она решает, что прибережет эту речь для более подходящего случая. — …последняя группа племен — это Западная сторона и стихия — Воздух. Наш Бог — Тенгри — верховный бог, помогающий сильным, но запутавшимся и ищущим себя людям. Три клана — Сокол, Ворон, Гусь… Все мы — птицы. Но летающие совершенно по-разному и на разной высоте… Клан Гуся — упрямый, как баран, не желает замечать очевидного, стоит на своем… сейчас он уже не существует, потому что ввязался в войну, которую не смог бы выиграть никогда… клан Сокола — призван вести за собой, далеко видеть… это мой клан, и я его вожак, — Наран поворачивается, — являемся ближайшим соратником клана Волка — мы как две стороны одной медали. Волк и Сокол. Первый был у Чингисхана любимым животным, а второй — талисманом, без которого он не отправлялся ни в одну битву… Для нас, монголов, свята лишь наша земля и вечное небо — без них не будет жизни… но, как говорится, в любой семье не без урода… Мулан сразу же пристально вперивается в четкое изображение ворона. — …есть у нас знатный смутьян… которому вечно всего мало… который хочет крови и разрушений… — Наран вздыхает, — самый жестокий клан — это клан Ворона… вожак — Тонго, черт бы его подрал, живее всех живых… находится в горах… их племя все оставшиеся всегда стараются обходить стороной, ибо — они ведут себя как дикари — вот уж действительно… — …но я думала, что вожаком является… — перебивает Мулан. — …нет, Коготь откололся, едва ему исполнилось семнадцать… — говорит Наран, сжимая губы, — он не признавал ничьего авторитета, он всегда хотел быть сам по себе… его причисляют к клану Ворона, так как не верят в то, что он — сын Великого Хана. — …а вы… верите? — морщит лоб Мулан. — …я не знаю… — мотает монгол головой, — вообще, принадлежность к тому или иному клану у сыновей определяется по отцу, а принадлежность дочери — по матери… — …то есть, по логике, Коготь должен принадлежать к клану Волка? — …да, должен… — Наран странно заминается, — но тогда бы он опозорил не только отца, но и весь род потомков Чингисхана… а нашего Великого Хана слишком любили, чтобы поверить в то, что… он так согрешил перед богами, чтоб… его наградили такими вот сыновьями… один — отрезанный ломоть, ни рыба, ни мясо… второй — редкая мразь… — …а вы были им обоим … — Мулан, кусая губы, подбирает слова, — крестным, так ведь? — …да, был… — сглатывает Наран, проводя рукой по волосам, и явно сильнее напрягаясь, — кто тебе об этом рассказал? Откуда? — …неважно, откуда я знаю... — отвечает Мулан, — как вы к ним относились? — …какая сейчас разница? — Наран тяжело смотрит в сторону — в угол, ничем не освещенный. Там, под такой же пыльной тканью, находится что-то громоздкое, возвышающееся над полом в виде статуи. — Как бы плохо я не относился к сыновьям Хана, он для меня остался другом… самым близким другом, и даже если мы с ним не всегда друг друга понимали, я всё равно знал, что… в его сердце есть место для нас, монголов… и несмотря на все свои ошибки, он оставался верным своему народу… до самого конца… — …это… — Мулан указывает на статую, которая все ещё спрятана под тканью, — он? Наран молча подходит и сдергивает узорчатое покрывало, больше похожее на ткань, в которую заворачивают умерших. Перед ней высится каменная фигура, вылепленная явно очень искусно. С почтением. Всё, вплоть до глаз, — которые словно смотрят на тебя, — вызывают странное чувство того, что здесь находится просто застывший, но живой человек. Все детали костюма: шапка с собольим мехом, меховой плащ, крепки кожаный ремень… доспехи с мельчайшими царапинками… и меч, пронзивший монгола насквозь… Мулан, едва переводит взгляд ниже, замирает. Меч настоящий. — …меч предателя — вашего императора… который он оставил в теле Хана… — раздается сзади, и Мулан поворачивает голову, смотря куда угодно, но лишь не на покрывшийся черной — отвратительно-реалистичной, несмотря на десятилетнюю проверку временем, — кровью клинок. На котором под слоем пыли значатся иероглифы: «Верность, храбрость, честность». — Хан попросил не уничтожать его, умер так… и предрек, что когда-нибудь найдется тот, кто сможет взять этот меч и пойдет мстить за него… он сказал, что найдется тот, кому по силам будет сразиться с императором Китая его же мечом… и тот, кто сможет — освободит его душу от страданий… Хан считал, что император был глубоко несчастным человеком… он явно знал о нем, чего не знает никто больше… а может, он просто оправдывал его так… — …а что здесь написано? — Мулан наклоняется и стирает рукавом пыль с помоста, на котором стоит статуя. — …здесь написано: «Проткни его хоть сотнями мечей — Волчье сердце биться не перестанет…».