Волчье сердце

— …не трогай, пока по рукам не дал! — Мулан отскакивает от статуи, виновато косясь на Нарана. Он достает из ниши в стене, располагающейся прямо за тем самым кругом, нарисованным на досках, большой сундук. Волочет его к центру комнаты. Стелет под него красивый и пушистый коврик. Что-то бормочет на монгольском. И садится в позу лотоса. Мулан молча наблюдает за его действиями. — …здесь хранятся урны всех правивших каганов… — говорит монгол, замечая её взгляд, — все, кроме одной… — …десять лет назад, — Мулан вздрагивает, когда входит Лао, что-то неся в тряпке, — Бори Хан выкрал урну с прахом отца и держал у себя, в надежде, что сможет пройти путь прошлого до конца и узнать, что же на самом деле послужило причиной убийства его отца… — …а откуда она у вас? — Мулан внимательно следит за ним взглядом. — …каждый каган имеет своего хранителя, — поясняет Наран, принимая урну и аккуратно ставя её рядом с другими, — он выбирает его при жизни и нарекает тем, кто будет хранить и защищать его прах. Тем, кто всегда постоит за его честь и будет оберегать молитвами всех его потомков… Тогда Мулан смотрит на задумчивого Лао, который, по-видимому, не хочет ничего говорить по этому поводу. Но почему-то она почти уверена, что хранителем урны был вовсе не Наран. А следом в голову приходит мысль, что ворон летал как раз за этой урной. — …вот и пришло время платить… — произносит Лао, а Наран, изменившись в лице, быстро встает и направляется в дальний угол помещения, где возится с какими-то приборами, — нам всем, Наран, нам всем… Мулан не решается спросить о том, что же всё-таки произошло между прошлым каганом и нынешним. По одному только взгляду Нарана можно понять — он совершенно не хочет вспоминать об этом. Но, кажется, как сказал Лао — пришло время. — …я не боюсь платить за ошибки, я готов, — отвечает Наран, возвращаясь и неся большую чашу, две свечи и красную ленту, — я лишь боюсь, что этого желания может не хватить… Немного помедлив, Наран открывает урну, после некоторое время сидя абсолютно неподвижно и даже не дыша, — и Мулан почему-то решает последовать его примеру, — словно ожидая какого-то невидимого удара. Но ничего не происходит, кроме того, что пространство наполняется каким-то странным, очень тихим завыванием. Становится не по себе. — …мы обязательно успокоим твою душу, Хан, слышишь… на этот раз… всё получится… — несколько дрожащим голосом говорит Наран, ставя чащу напротив урны и разматывая вокруг красную ленту, — прости меня, что я был таким… плохим другом… Лао тем временем зажигает две свечи, поставив их на накапавший воск, так, чтобы получились своеобразные ворота возле урны. После они с Нараном сосредоточенно и тихо читают молитву на монгольском. Затем — благоговейно кланяются посудине с серым пеплом трижды. А Мулан кажется, что она стала свидетелем какого-то очень интимного, запретного — того, к чему не допускают так просто, — обряда. И следующие слова Нарана лишь подтверждают её догадки: — …соглашаясь пройти этот путь, ты даешь клятву… — тут он просит её протянуть ему руку, — ты даешь клятву нашему Верховному богу — Тенгри. И мне — Кагану. Ты клянешься не свернуть на полпути, сделать всё, что от тебя ни потребуется, чтобы узнать правду… Мулан с сомнением косится на Лао, показывающего глазами, что ей стоит смотреть на Нарана. Рука её неожиданно начинает трястись, вместе со всем телом. Она уже знает, что обратного пути не будет. Но почему-то ей очень хочется отказаться. И сбежать. Ведь Наран достает из-за пазухи маленький, но явно очень острый нож. И Мулан пытается отодвинуться, но натыкается на выставленный локоть Лао. — …нет, постойте… — она не узнает свой охрипший голос, — а это обязательно? — …да, это… — и Наран подносит лезвие к её ладони, — обязательно… — …а что будет, если я… — Мулан снова поднимает глаза на Лао, — не справ… — …ты готова дать клятву? — словно не слыша её, перебивает Наран. Во взгляде Лао Мулан отчетливо читает ответ на свой вопрос. И прикрывает глаза, выдыхая: — …да, я… Но она не успевает произнести последнего слова, как лезвие обжигающим, словно огонь, кнутом жалит её. Мулан стискивает зубы, чтобы не вскрикнуть. Кровь, выступившая на ладони, кажется в полутьме такой же черной, как и та, что засохла на мече, пронзившем Великого Хана. Наран переворачивает нож над чашей, и несколько капель оказываются на дне. После он делает себе точно такой же надрез на левой ладони. И также две капли его крови оказываются в чаше. Затем он берет горсть пепла из урны и кидает его сверху. Содержимое вспенивается с шипением. Вожак произносит несколько каких-то слов на монгольском и с поклоном дает ей красную ленту. Мулан, не понимая, снова обращает взгляд на Лао, который показывает, что она должна обмотать себе руку. — …теперь вы связаны… — и старик помогает ей перевязать рану, — теперь ты — часть Жужаньского каганата… когда кровь впитается, лента вернется на положенное ей место, а твой шрам будет напоминать тебе о том, что ты не имеешь права отступиться… больше не имеешь… Мулан сглатывает, не в силах произнести ни слова. Она находится в странном ступоре. Но взгляд Нарана, обращенный на неё, она чувствует так отчетливо, что невольно съеживается — вдруг приходит болезненное чувство уязвимости и собственной никчемности. — …отныне мы должны учиться верить друг другу… — произносит монгол, — и видит Великий Тенгри — мне это сделать будет куда труднее, но я готов попробовать… Мулан, закусив губу, поднимает на него взгляд. Внутри что-то рвется, обнажая самые слабые её места. Рвется с треском, причиняя боль, будто желая вырваться и броситься куда подальше. А в голове крутится только одна мысль: «Я на самом деле стала предательницей сейчас?». — …когда ты будешь знать всю правду — чувство вины пройдет… — заверяет её Лао, успокаивающе похлопав по плечу и доставая маленькую склянку с водой, — когда ты всё увидишь, ты сможешь различать правду и ложь, а, значит, станешь сильной… Мулан, кое-как сглатывая подступающие слезы, кивает, наблюдая за тем, как вода льется в чашу и снова всё содержимое вспенивается, поднимаясь до самых краев. — …но запомни главное правило, — тут взгляд Лао становится донельзя серьезным, даже суровым, — не пытайся изменить прошлое… что бы ты ни увидела, чего бы ни почувствовала… не пытайся вмешаться, иначе… Мулан, стараясь унять дрожь, шумно сглатывает, опять косясь на чашу с мутноватой жидкостью. — …к-как это работает? — она смотрит то на Нарана, то на Лао. — Что будет со мной… — …ты выпьешь это и погрузишься в сон… твоё тело будет в покое, а вот душа… душа перешагнет невидимую черту и окажется в другом мире… в мире прошлого, и ты будешь чувствовать всё, что происходило с теми людьми… потому что здесь, — и Наран указывает на чашу, — есть их часть… пепел, который мы храним, поможет… пепел — проводник, раскрывающий человеческую жизнь, словно книгу… Мулан, ещё больше нервничая, снова умоляюще смотрит на Лао. — …а читать прошлое нужно очень внимательно и осторожно… и это не всегда удается с первого раза… — …стойте-стойте-стойте, но как вы поймете, что я… увидела столько, сколько нужно? — …здесь всё отмерено, — старик совершенно не волнуется, похоже, — на первый раз… — …да, но если… — …увидишь ты ровно столько, сколько должна… ни больше, ни меньше — не переживай почем зря… — обрывает её Лао. — …секунду, а если я… не проснусь… — и Мулан ёжится под пристальным взглядом мужчин, — вовремя? — …разбудим, — невозмутимо заявляет Лао, — мы будем рядом… — …главное — помни, зачем ты там, — Наран указывает рукой в почти черную жидкость, плещущуюся в чаше, — ты — наблюдатель, который должен просто увидеть то, что было… но если попытаешься вмешаться — умрешь немедленно… ясно? — …ох, боже… стойте, а они… меня видеть не б-будут? — почти заикаясь, спрашивает Мулан. — …нет, не будут, — отвечает Лао, — но они могут тебя почувствовать… то есть — не тебя, естественно, они могут уловить чужое присутствие… могут принять это за нечто потустороннее… — …и снова повторю: будь крайне осторожна — любая, даже незначительная попытка изменить прошлое, меняет и будущее… — назидательно произносит Наран. Мулан прикрывает глаза, и не зная, стоит ли говорить, что она уже порядком пожалела о том, что ввязалась в это, кивает. — …ну, что ж, — вожак подносит к ней чашу, — готова? — …да, вернее — нет! — Мулан выставляет руки вперед, пытаясь защититься. — Я должна выяснить… — …что выяснить? — недовольно бросает Лао. — …вы так говорите… И Мулан опять поднимает глаза на мужчин. — …не пытайся изменить прошлое, — затем, сглотнув, берет себя в руки, чтобы продолжить: — а мне что — захочется его изменять? Наран и Лао тяжело переглядываются. — …да, выдержать всю ту боль, которая обрушивается на души в другом мире… не так-то просто… — отвечать берется Наран, — и некоторые отчаянно пытались изменить прошлое, в надежде, что так всем будет легче… — …но ни один из пытавшихся ещё не справился! — резко говорит Лао. Внутри у Мулан тут же всё натягивается в тугую струну. — …а я правда справлюсь? — то ли у себя, то ли — у них, спрашивает она. — …не задавай таких вопросов — не разочаровывай меня, — и Лао поджимает губы, — ты уже дала клятву… — …да и ведунья сказала, что лишь ты и справишься… — добавляет Наран, видимо, желая её подбодрить, — пей… Мулан, всё ещё внутренне содрогаясь от мыслей, на что же она подписалась, берется за чашу обеими руками. А в нос ударяет сладковатый запах травы, дерева — очень знакомый, родной, манящий… такой, будто специально для неё созданный. Такой, будто она оказалась где-то деревне. В своем доме, где всегда тепло и уютно. Где её ждут. Где её любят. Где все живы и здоровы. В горле тут же встаёт ком, сглотнуть который практически невозможно. — …п-почему оно так пахнет? — выдавливает она, не в силах оторвать глаз от черной поверхности, засасывающей всё больше. — …как? — на неё внимательно смотрит Лао. Мулан пытается подобрать нужные слова, но их нет. — …просто память — клинок, который режет душу и обнажает самые большие человеческие желания… — а голос Нарана вдруг слышится словно из-под толщи воды, — но прошлое — это губительный омут, а не спасительная река… — …и прошлое не принесет тебя к счастью… нужно просто его прожить и пережить, чтобы иметь шанс на будущее… — встревоженно подхватывает Лао, — слышишь? Мулан пытается отвлечься от этого засасывающего омута, но ничего не выходит. Мысли её вдруг становятся совсем отрешенными. — …оно пахнет так, как тебе того хочется, чтобы сделаться твоим наркотиком… из власти которого тебе будет не выбраться… — тут Лао отодвигает чашу от её носа, взяв за запястья и чуть встряхивая, — аккуратнее, никогда не шути с этим… — …и вообще — не нюхай, а пей! — приказным тоном велит Наран. — Остынет — та ещё дрянь… Мулан думает, что он шутит, ведь сам никогда этого не пробовал. Ведь даже горячей, эта жидкость отказывается проходить в горло. Приходится сделать усилие, чтобы проглотить первый глоток. Затем — второй. И третий. Едва она успевает допить, как пространство начинает стремительно рассыпаться. Всё вокруг становится серым пеплом, витиевато кружащимся и, кажется, засасывающим внутрь этого черного вихря. Дальше — больше. Мулан, не в силах удерживать своё потяжелевшее тело, падает навзничь, пытаясь ухватиться за что-нибудь. Но ничего под руками нет. Только черная пустота. Нет ни Нарана, ни Лао. Ничего. И никого. Она пытается закричать, но звука из её рта не доносится. Становится как никогда страшно. Очертания окружающего рушатся, становясь всё более нечеткими, угловато-грубыми, а после — размытыми. И ужас, приходящий на его место, едва ли не замораживает кровь в жилах. Однако уже со следующим рваным вдохом темнота рассеивается. Пространство снова становится видимым. Распахнув зажмуренные глаза, Мулан резко принимает сидячее положение. Она видит перед собой совершенно другую комнату. Это большая юрта, обделанная звериными шкурами изнутри. Внимание привлекают ещё и несколько богато расшитых ковров, фресок и исполосованных мечами щитов, висящих на стенах возле входа. Ещё два ковра с драгоценными камнями располагаются по сторонам от внушительного трона — практически такого же, который она уже видела в зале заседаний. Мулан понимает, что это — трон кагана. Встать оказывается на удивление легко — абсолютно никаких усилий не требуется, что порядком удивляет, — тело буквально парит над землей. В юрте никого нет, и осмотревшись, Мулан подходит к стене, где нарисован большой круг, разделенный на четыре части. Круг Солнца. Те же животные, обведенные в кружки. Но все они прорисованы четко. Рядом она видит ещё один круг поменьше. Там выцарапаны даты. И тогда что-то внутри екает. Произведя нехитрые умозаключения и подсчеты, Мулан приходит к выводу, что она действительно оказалась в прошлом. Ровно за шестьдесят лет до того настоящего, в котором, вроде как, должна быть. Но это выглядит столь нелепо, что Мулан мотает головой, думая, что это ей кажется. Она ведь вполне могла попасться на удочку монголов и выпить какую-то мутную настойку, и вот теперь просто видит галлюцинации… Разум твердит, что это невозможно, а тело… тело просто кажется каким-то чужим. Мулан резко глядит на свою руку и не обнаруживает там пореза. Становится трудно дышать. Она пятится назад, задевая что-то по пути. И тут слышит слабые, напоминающие пищание, звуки. Рванув в сторону, она совершенно забывает о том, как правильно нужно перемещаться по юрте. Да и не до этого сейчас — Мулан почти в панике спешит найти выход. Однако становится поздно, когда за дверью раздаются голоса. Сердце падает в самые пятки, но тут в голове что-то щелкает, и она вспоминает слова о том, что её видеть не будут, но, глядя на упавшие друг с дружки корзины, уверенность эта пошатывается. За пару секунд до того, как дверь распахнется, Мулан успевает выровнять корзинную «башню» и отскочить подальше, перестав на время даже дышать. Как выясняется ещё парой секунд позже, источником пищащих звуков были два волчонка, судя по всему, недавно родившихся. Едва открывших глаза. Мулан, приглядевшись, видит серенькие хвостатые тельца, ползающие вокруг корзин. А в юрту уже входят несколько жужаней. За ними, царственно держась, вплывает волк. Самый настоящий волк. Задрав морду, он принюхивается, и Мулан снова не может дышать, находясь в полной уверенности, что сейчас её заметят. Однако животное лишь подходит к своим волчатам, и не реагируя на неё, стоящую буквально в нескольких метрах, принимается их вылизывать. — …сколько ещё мы будем терпеть такое свинское обращение?! — Мулан сама готова заорать, когда раздается бас одного из пришедших. Это крупный монгол в мощных доспехах и остроконечной шапке, отделанной шикарным медвежьим мехом сзади. — Уже третий пожар за пару дней! А сколько скота он украл у нас! Сколько жизней погубил! Пора показать, кто мы такие! — …чего-чего, а степь он у нас не отнимет! — подхватывает второй — тоже крупный и лысый, — с приделанным конским хвостом на макушке, — монгол. Он сжимает в руке изогнутый меч. — Ты говорил, что как только ляжет снег — пойдем на императора! — …да, и я не отказываюсь от своих слов… — теперь берет слово самый рослый и внушающий страх мужчина, бросивший колчан со стрелами на пол. — Со дня на день родятся мои сыновья… и со дня на день ляжет снег — собирайте племена! Формируйте войска! Если они не хотят жить мирно — мы объявим войну китайской империи! Монголы кланяются ему и уходят. Мужчина тяжело опускается на трон и снимает с себя доспехи. Присмотревшись, Мулан замечает, что лицо и руки у него сплошь в саже, а местами виднеются ожоги. Затем она осторожно делает шаг вперед. Чтобы рассмотреть доспехи. Ведь они подозрительно похожи на те, что она видела в доме Нарана — доспехи Чингисхана. И этот факт пугает её чуть меньше того, что она каким-то образом понимала всё, о чем они говорили, хотя, по шевелению губ можно было увидеть — беседовали они, отнюдь, не на китайском. — …и ничто не заставит нас отступить, верно? — вожак теперь обращается к волку, который, поскуливая, трясет головой. — Как завещал наш великий вождь Чингисхан — степь должна принадлежать истинным воинам, истинным монголам… Он встаёт и подходит к волчице, которая и не думает агрессировать, — и тут Мулан чувствует, что с волком этого человека связывает очень многое, — позволяя взять одного из волчат. — …хорошие щенки — хороший подарок… — раздается мягкий женский голос, и Мулан оборачивается на дверь, — главная жена вот-вот родит… думаю, завтра… — …загаданный день, — и монгол, не оборачиваясь, улыбается, тиская волчонка в больших мозолистых пальцах, — а ты только за этим пришла, Башцег? — …нет, великий каган Эрдан, — и Мулан видит, что женщина подходит ближе, обходя монгола именно так, как учил её саму ходить по юрте Веньян — по женской половине, — я пришла сказать, что у меня было видение… Монгол тут же отпускает волчонка и, настороженно глянув на женщину, сжимает руки в кулаки. — …и что за видение? — спрашивает он, и по его лицу пробегает тень. — …не надо тебе идти войной на Китай… — собираясь с духом, молвит женщина, а Мулан, вставая напротив, рассматривает её, отчаянно думая, на кого она похожа, — обожди, не горячись… всё ещё наладится… — …да?! — монгол разъяренно вскакивает. — И сколько ещё мы должны потерять лошадей и баранов, чтобы всё наладилось?! А сколько ещё наших детей эти выродки перевешают?! Сколько поселений сожгут?! Мулан наконец улавливает момент, чтобы глянуть в глаза женщине. И тут она понимает, кто перед ней. А дверь в юрту меж тем снова открывается, и маленькая девочка, лет трех, в повязке, закрывающей всё лицо, неуклюже входит, затем также неуклюже кланяясь. — Ракша! — и Мулан резко выдыхает — её догадки подтверждаются. — Что ты здесь… — …мама… там… начауось… — молвит девочка, указывая рукой на выход. Башцег, подхватив дочь, кидается прочь. Эрдан, злобно бормоча что-то вроде «как всё плохо, о великий Этуген, она должна же была родить завтра», ищет в груде тряпок белое полотенце, расшитое золотой нитью, и заворачивает в него пищащих волчат, затем привязывает забеспокоившуюся волчицу к колышку. После чего выскакивает за ведуньей. Мулан спешит за ним, пока дверь не закрылась. На дворе глубокая осень — высокие деревья, растущие по периметру поселения, стоят совершенно голые. Листва под ногами, гонимая пронизывающим ветром, уже совсем жухлая, замерзшая. Небо висит низким, испещрённым тянущимися вдаль тёмными трещинами, покрывалом и действительно вот-вот засыплет на землю снег. Соседняя юрта, обделанная кусочками шкур, дымит из высокой трубы. Именно туда бежит голосистый народ, но две женщины, стоящие в дверях, пускают лишь Эрдана и Башцег. А Мулан, пользуясь своим бонусом в виде невидимости, просачивается следом. Пока ведунья с помощницами крутится возле роженицы, Мулан наблюдает за Эрданом, нервно мерящим шагами пространство юрты. Теперь его можно рассмотреть получше: это на самом деле породистый, мужественный, но в то же время и потрясающе красивый мужчина с длинными вьющимися волосами, рассыпанными сейчас по широкой спине блестящими локонами. С глубоким взглядом черных глаз, неотрывно следящих за тем, что происходит возле жены, он производит очень надежное впечатление. За таким уж и правда будешь как за каменной стеной. Волчата в его сильных руках успокаиваются, больше не пища. Зато крики женщины, что тоже очень красива, — как успевает мельком заметить Мулан, — становятся всё более громкими. Башцег руководит процессом уверенно и без лишних нервов, однако это мало чем помогает. Мулан пропускает тот момент, когда всё заканчивается — кажется, она слишком увлекается разглядыванием Эрдана, — крики прекращаются, слышатся только тревожные перешептывания помощниц и почему-то нет детского плача… — …где мои сыновья? — монгол первым отходит от накатившего на всех присутствующих, — включая и её, Мулан, застывшую на месте с открытым ртом, — ступора, — Башцег! Что ты смотришь на меня?! — …прогневали мы богов, о великий каган… — тихо говорит ведунья, опуская голову, — твоя жена мертва… Мулан не может в это поверить и, сделав шаг вперед, видит, что женщина и правда лежит не шевелясь, вся бледная, с закрытыми глазами. Рядом на окровавленных простынях — два черноволосых малыша. Один весь синий, не подающий никаких признаков жизни. А второй едва шевелящийся. Помощницы, получив знак от ведуньи, на которую уже набрасывается Эрдан, принимаются растирать второго ребёнка, причитая и чуть не плача. Наконец, тот издает крик и начинает дышать. Судорожно хватая густой, очень теплый — почти горячий — воздух, и беспорядочно дергая конечностями. — …он забрал жизнь своего брата и матери, чтобы выжить… — шепчет одна помощница другой, и затем они отходят, уступая место кагану, потрясенно опускающемуся на колени возле топчана, — это знак… — …да, этот мальчик родился, чтобы изменить нашу жизнь… — произносит ведунья так, словно по писанному читает — она водит рукой над верещащим ребенком, которого дрожащими руками к себе прижимает Эрдан, — ему суждено стать великим воином… и великим человеком… но всё будет зависеть от тебя, о великий Каган… Монгол поднимает на женщину глаза — теперь в них читается лишь стальная решимость и вселенская злоба. — …о-о-о, не сомневайся, — перебивает Эрдан отрывисто и громко, — уж я воспитаю его как надо… в нем же кровь великого правителя, несокрушимого Чингисхана! И он станет тем, кто займет место императора! Он станет тем, кто всю китайскую империю сотрет с лица земли! Во имя монгольской империи! Это — Великий Хан! Пусть все услышат и узнают вскоре силу его! Да будет так!!! Он встает с колен и вскидывает ребенка. Башцег в это время сокрушенно качает головой. Она явно рассчитывала быть услышанной. Но… у Эрдана, кажется, совершенно другие планы. Мулан тоже поднимает взгляд и видит под куполом юрты висящий на длинном шнурке медальон, который тоже почему-то кажется ей знакомым. Ребёнок, барахтаясь в руках отца, задевает амулет, и тот падает вниз. Эрдан тут же поднимает его и надевает на шею сыну. Затем кладет мальчика на одеяло и отходит, беря с пола сверток уже с волчатами. А после подносит животных к ребёнку и ждет. Когда тот, снова дернув ручонкой, касается одного из них, Эрдан радостно что-то восклицает — Мулан не улавливает, что именно, поглощенная наблюдениями за Башцег. — …да-да, ты можешь делать так, как считаешь нужным — ты же вожак… — горестно вздыхает она, подходя к кагану. — …вот именно! — вскидывает голову Эрдан. — Я здесь вожак! Ты говоришь, что этот мальчик изменит нашу жизнь? Верно! Мой сын всё изменит! Он изменит жизнь этих чертовых свиней! Он сделает так, что мы поменяемся местами — это они будут ползать у нас в ногах и трястись от каждого нашего слова! Слышишь?! — …да, быть может, ты видишь его будущее именно таким… но я вижу нечто совсем другое… слушать меня тебе не обязательно, только знай — ты не в силах изменить то, что предначертано ему судьбой, а если будешь мешать этому — рано умрешь… — договаривает ведунья, и, ещё раз глянув на мальчишку, вертящегося на полотенце, уходит. Эрдан какое-то время сидит молча, затем смотрит на мертвую жену и ещё одного сына. Потом приказывает помощницам готовить их к погребению. Волчонка, которого не выбрал Хан, он берет за шкирку и долго рассматривает. Мулан же не знает, что ей делать — то ли уйти, то ли — остаться. Но напряжение, исходящее от Эрдана, который будто по щелчку поменялся в её глазах, слишком велико. Она почти физически ощущает дрожь по телу. — …как дела у Шонхора? — спрашивает тут монгол. — Его жена родила? — …да, великий Каган, — кланяется ему одна из помощниц. — Вчера родила мальчика… назвали Нараном… — …значит, быть им братьями… — Эрдан встает и, прихватив волчонка, резко выходит. Мулан оглядывается на лежащего ребенка. Приближается и, наклонившись, смотрит на амулет. Силясь вспомнить, почему он так засел в голове, почему он знаком ей. Она точно знает, что уже видела этот узор, изображающий что-то вроде вихря. С четырьмя кольцами внутри. Малыш засыпает, и волчонок, мирно устроившись у него под боком, тоже сопит в свои малюсенькие ноздри. Но парнишка вдруг открывает глаза и смотрит прямо на неё. Мулан отшатывается, испугавшись этого взгляда — новорожденные дети не могут смотреть столь осмысленно. В самую душу. И уж точно те, кто не рожден изменить ход истории, не смогут посмотреть так, словно всё понимают. Абсолютно всё — даже то, чего она пока не понимает. Хан вдруг начинает плакать — пока его укачивают Мулан собирается ускользнуть. Она подходит к дверям, придумывая, как можно незаметно их открыть, но тут раздается оглушительный свист, а затем вся юрта едва ли не подпрыгивает — это похоже на взрыв. Жужани настораживаются, снаружи слышатся выкрики и конское ржание. Дверь открывается сама. Мулан выскакивает и видит, что на поселение напали. Некоторые юрты уже горят — в них попали вражеские стрелы. Затем несколько десятков всадников в форме императорской гвардии спрыгивают с лошадей и нападают на мирных жителей, безжалостно убивая их всех — женщин, детей. Солдат в мгновение ока становится слишком много. Сейчас они не вызывают уважения, не напоминают Мулан благородных воинов, служащих высоким идеалам и защищающих свою страну. Сейчас они ничуть не лучше дикарей. И в ней поднимается волна негодования — столь сильная, что она едва может совладать с этим порывом. Она готова броситься на помощь монголам. Но, метнувшись к нападающим, вдруг спохватывается — ей же нельзя вмешиваться. Нельзя. Но каких усилий это стоит! Особенно, когда она видит, как двое особенно юрких солдат пытаются проникнуть в юрту, где находится новорожденный Хан. А Эрдан в это время с другими воинами отбивает атаку второго отряда, засевшего в скалах, виднеющихся неподалёку. Один из имперских солдат с размаху сносит дверь в юрту и, угрожая мечом нянькам, требует отдать ребёнка. И Мулан приходится фактически угрожать самой себе немедленной смертью, чтобы оставаться на месте, прокручивая в уме фразу о том, что прошлое нужно просто пережить. В конце концов, она же знает, что Великому Хану в его детстве ничего не сделали — он вырос, стал каганом, у него родились дети… но когда ей кажется, что ситуация становится невозможно-опасной, раздается волчий вой, — не совсем волчий, надо добавить, — Мулан, резко обернувшись, видит Башцег, лежащую на земле, едва уворачивающуюся от острого меча врага, но зовущую на помощь. На первого воина с разбегу налетает огромный черный волк, моментально перекусывая ему горло, на второго — того, который всё ещё не оставляет попыток прикончить маленького Хана, — белый, в несколько раз больше первого… Острая боль в груди и волчком кружащаяся голова — Мулан не успевает понять, когда и как всё заканчивается. Она успевает лишь моргнуть пару раз перед тем, как видит перед собой размытые мужские лица. Наконец, зрение фокусируется достаточно, и она различает перед собой склонившихся Нарана и Лао. Она открывает было рот, но тут же горло сковывает спазм, и все слова выходят наружу хриплым кашлем. Руки монгола осторожно приподнимают её. А в рот вливается несколько капель воды. Прохладной, чуть отдающей землей, но всё равно куда вкуснее той жижи, что она отведала. — …на первый раз, думаю, хватит… — говорит Наран, продолжая поддерживать её — Мулан опирается на локти и вдруг чувствует, как сильно дрожат её руки, — как всё прошло? — …ч-что это было? — выдавливает Мулан, снова кашляя и тревожно озираясь по сторонам — помещение снова приобретает свои очертания. Всё точно также, как и до того, как она погрузилась в это… нечто. — Как это… возможно? — …возможно всё для того, кто верит… — произносит Лао, посмотрев в сторону урны, — это был шаг за черту… опасный шаг, на который решаются немногие… И он снова поворачивается к ней. Мулан видит в его глазах что-то, чего раньше не замечала — что-то, похожее на уважение. Признание её, как равной. То, что он смотрит свысока практически на всех, она уже уловила. Однако сейчас он смотрел совсем по-другому — так, что от этого взгляда боль в груди прошла. И дышать стало чуть легче. — …а сколько я… — Мулан задирает голову и смотрит на Нарана, желая узнать, как долго она была в отключке. — …немного, не больше трех минут… — …о, мне показалось, что я была там вечность… — признается она, прикрывая глаза, — это… очень страшно… — …никто не говорил, что будет легко, — отвечает Наран и подталкивает её в вертикальное положение, — в следующий раз будет ещё труднее — советую подготовиться… Мулан, нахмурившись, смотрит на монгола. — …он имел в виду — тебе стоит хорошенько отдохнуть и выспаться… — нехотя договаривает помрачневший Лао, будто что-то скрывая, — завтра продолжим… Мулан с трудом стоит на ногах. Наран предлагает позвать Ракшу, но она отказывается, — вдруг припоминая, как та разозлилась при их последней встрече в конюшне, — и, заверив мужчин, что сможет дойти сама, шаткой походкой удаляется из зала. В самых дверях Мулан останавливается, скрываясь за высокой деревянной статуей, желая перевести дух, но тут слышит то, отчего ноги снова готовы подкоситься. — …ты уверен, что она выдержит? — глухо спрашивает Наран у Лао. — …зачем ты задаешь мне этот вопрос — ты и сам прекрасно знаешь, что будет в конце… — сквозь зубы отвечает старик, — но она должна выдержать… или нам всем конец… — …ну и когда… — заминается Наран, и Мулан чуть высовывается из-за статуи, чтобы увидеть его — монгол стоит, низко опустив голову, как провинившийся, и внимательно разглядывая свою рану на ладони, — мы ей скажем, что… она должна умереть? Мулан закрывает рот рукой, снова прислоняясь к статуе. Сердце вдруг перестает биться и ребра словно сжимаются, ловя его в стальной капкан, — это похоже на то, что она испытала, когда попала в прошлое. — …я не знаю… — с заминкой говорит Лао, — но сказать надо… хотя бы потому… что она… — …дала клятву… — и голос Нарана становится ещё слабее, — и я чувствую себя подонком, знаешь? — …да подонки мы и есть… — вздыхает Лао. — Никогда в этом не сомневался… но мы должны спасти то, что ещё можно… — …чужими руками? — усмехается монгол. — …общими, Наран, общими руками… и нашими тоже… к тому же — Ракша сказала мне, что предупреждала её о том, что это дорога в один конец… — и Мулан зажмуривается, с силой кусая собственное запястье, — если она — истинный воин, то примет всё как есть… без страха и нытья… и хватит об этом… других дел полно! Мулан снова ощущает себя не в своем теле — словно она осталась там, за чертой, откуда, оказывается, и правда нельзя вернуться. Не разбирая дороги в холодных сумерках, она бредет по тропинке к холму. Рана на ладони жжется, без конца о себе напоминая. Мулан со злостью сдергивает красную ленту и уже собирается её порвать, но на кого-то натыкается. — …мне тут сказали, что ты снова избежала порки… — звучит насмешливый голос — Мулан поднимает голову и видит Чандру, — надо же, какая удача… только, знаешь, дорогая моя, удача… она же как баба беременная — у неё капризы часто случаются… сегодня она на твоей стороне, а завтра — неизвестно… Мулан же безразлично глядит в узкие, злые глаза ведьмы. А та, кажется, именно от этого и свирепеет. — …а ну — уйди с моей дороги, жалкая свинья! — …а ты меня сдвинь, жалкая ведьма… — почти не раскрывая рта, произносит Мулан, твёрдо уверенная в том, что терять ей лично уже нечего, — давай… Чандра, оскалившись, издает звук, похожий на шипение змеи, и резко толкает её всем корпусом, желая пройти по тропинке, где они и сталкиваются, словно бараны на мосту. — …я сейчас покажу тебе, как можно приручить удачу и обернуть её вокруг твоей паршивой глотки… а после — начну давить, пока ты не сдох… — Чандра! — Мулан вздрагивает, когда за спиной ведьмы появляется Ракша. — Не смей её трогать! — …а таким, как ты, шавкам, вообще нельзя раскрывать пасть без разрешения, — цедит ведьма, не оборачиваясь, — ползи, куда ползла, и я, так и быть, сделаю вид, что не услышала твой писк… — …да, но ползают обычно те, кто не может летать… — отвечает Ракша, сверкая глазами из-под повязки, — и это есть про тебя… Мулан улыбается краешком губ, снова наспех наматывая ленту на рану. — …ой, вы посмотрите… — продолжает издевательски тянуть Чандра, чуть повернув на сей раз голову. — Давно ли ты такой смелой стала, что дерзишь мне?! Рядом же нет ни мамочки, ни твоей подружки — кто тебя защитит, а, тварь?! И резко развернувшись к Ракше, вскидывает руку, готовясь обрушить удар. А Мулан, не долго думая, хватает ведьму за локоть. Та снова шипит, а когда поворачивается к ней, то Мулан видит змеиные зрачки — вертикальные щели, вокруг которых всё залито почти черной субстанцией. — …надо ж-ж-ж-же, — теперь слова она произносит тоже с характерным шипением, — ты нашла с-с-с-себе новую подруж-ж-ж-ку, а ш-ш-шавка? — …она теперь одна из нас… — говорит Ракша, и Мулан снова вздрагивает, когда в порезанной ладони тянет особенно сильно, — оставь её… — …м-м-м, боюсь, это ненадолго, — тогда лицо Чандры снова приобретает более менее человеческий вид, — ещё пару раз переступишь черту — и поминай, как звали… Мулан внутренне содрогается от этой фразы, сказанной ей в лицо. — …убери свои вонючие руки, — наклоняясь ближе, шипит Чандра, — и больше не заигрывай с ведьмами, потому что ты, дрянь, держу пари, совершенно не знаешь, на что мы способны в гневе… Но Мулан не торопится разжимать пальцы. Напротив — что-то внутри требует сжать их ещё сильнее. Это дикая злость. Она заставляет её вцепиться в ведьму. Сдавить её руку и не отпускать до тех пор, пока не хрустнут кости. Неожиданно её запястья касается Ракша. Она сходит с тропинки и, приблизившись, мягко пытается разжать хватку. От чего Чандра гулко и противно смеется, затем сама дергая рукой и высвобождаясь. — …ты решила со смертью поиграть? — Ракша пытается заглянуть ей в глаза, когда Чандра, брезгливо отодвинув их, уходит по тёмной тропинке. — Она есть ведьма! Черная ведьма! Если бы не я… — …вас никто не просил! — огрызаясь, бросает Мулан, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. — Я сама буду выбирать, жить мне или умирать! Ясно?! Ракша застывает с некоторым недоумением в глазах. — …я сама буду выбирать!!! — Мулан орет изо всех сил, надеясь, что Наран и Лао услышат её. — Не вы будете решать! Не вы! Не вы! — …что произошло? — спрашивает без дополнительных предисловий Ракша. — Я есть чувствую, что ты… хочешь умереть? — …да, я хочу умереть прямо сейчас! — Мулан вырывается из её рук. — Умереть. Я. Так. Хочу. И не потому, что этого всё равно не избежать!!! Слышите?! — …это Наран сказал тебе… — Ракша смотрит на её вторую руку, перевязанную лентой. — …я сама услышала их разговор! — Мулан сдергивает повязку с раны и швыряет ленту на землю. — Почему вам было просто не прикончить меня сразу?! Зачем всё это?! Зачем вам было убеждать меня в том, что есть какой-то смысл… — …успокойся, — Ракша говорит как всегда не повышая голоса, и от этого Мулан ещё больше хочется ударить её, — смысл есть всегда… прошлое не только забирает — оно ещё и дает… кое-что очень важное… оно есть урок, оно дает нам мудрость… — …да пошли вы со всей мудростью мира! Я лучше останусь дурой! — Мулан яростно отталкивает руки женщины и убегает в конюшню.