Волчье сердце

Пока жив отец — узнавай людей, пока есть конь — узнавай мир. (Монгольская пословица)

Злость. Всепоглощающая. Такая, от которой, кажется, земля вот-вот разомкнется, и весь мир поглотит адский огонь. Ярость, похожая на дикого, неведомого зверя с огромной пастью. Зверя, который хочет лишь одного — сожрать. Ярость от того, чего она не может изменить. Она не может. Сила, уничтожающая её. Остатки всего, что было… Злость, сменяющаяся вдруг рвущим на части отчаянием — вот всё, что чувствует Мулан. Осознание того, что её, такую наивную дуру, просто-напросто обманом затащили в замкнутый круг и собираются нагло использовать, заполняет всю грудную клетку. И желание доказать, что она сама в силах принять решение, жить или умереть, приводит к самой абсурдной мысли. Сбежать. Куда угодно. Как угодно. Лишь бы скорее вырваться из этих пут. Плевать, что будет дальше. Даже если не будет ничего. Все мысли о каком-либо будущем стираются. И нет никакого «после». Есть лишь «сейчас». И первостепенной задачей теперь является кража лошади. Закрыв двери конюшни и оглядевшись на всякий случай, Мулан, едва успокоив нервную дрожь в конечностях, теперь медленно шествует вдоль стойл, где уже засыпающие скакуны удивленно поднимают головы, отфыркиваясь — вдруг она замечает, что жеребца из соседнего поселения уже нет, а иначе бы выбор бы пал именно на него, ведь остальные отличаются диковатым нравом и огромными размерами, — попробовать забраться на одного из них, всё равно что добровольно сброситься с обрыва. И Мулан, только глянув на нескольких черных коней, настороженно смотрящих на неё, — должно быть, весьма маленькую и щуплую, — отчетливо понимает, как вляпалась. Ведь если хоть что-то пойдет не так, её моментально заметят. А после — прикончат. Мулан нервно усмехается. До неё начинает доходить, насколько самоубийственна такая идея. Одно дело — просто сесть на обученного спокойного коня и поскакать на нем в сиреневую даль, но совершенно другое — сесть на коня, воспитанного монголами в степи, не имея даже седла. Осмотрев с десяток коней и абсолютно не проникнувшись доверием ни к одному из них, Мулан уже подумывает над тем, чтобы бежать своим ходом. Но в предпоследнем загоне она видит довольно спокойную лошадь, — куда меньше остальных, без горящих дьявольским огнем глаз, с роскошной гривой, в которую вплетено несколько ленточек, — неужели столь сложная задача решена? Преисполненная уверенности, Мулан открывает тяжелый засов и протягивает к лошади руку — та тянется мордой в ответ, это и служит сигналом к действию. Только даже подпрыгнуть и попытаться закинуть ногу, оказывается не так просто. Руки соскальзывают с вычищенной шерсти на спине, а пространство загона слишком тесное для какого-либо маневра. Нет и узды, чтобы вывести лошадь из стойла — на ночь все скакуны остаются без натирающих и приносящих им дискомфорт приспособлений. Это, своего рода, защита от угонщиков — истинные монголы ездят исключительно без седла — ведь, если ты не умеешь обращаться с лошадью без кнута и шпор, никогда табун не уведёшь. Мулан лихорадочно шарит по карманам в поисках чего-нибудь съедобного, чтобы выманить лошадь наружу. Но ничего, что могло бы помочь, не находит. Тогда взгляд падает на противоположную сторону — на соломенной подстилке не отгороженного даже загона валяются большие непочищенные морковины, вперемешку с другими овощами. Но до того, как она решит их взять, что-то больно колет в самое сердце — лошадь, стоящая с забинтованной ногой возле стены, поднимает голову, — взгляд коня Бори Хана превращается будто в раскаленную иглу. И Мулан тут же одергивает руку, чувствуя, как часто забилось в груди. Нет, это вовсе не страх — это совесть. В ушах вдруг набатом звучат слова, сказанные Нараном. О том, что она, оказывается, отныне в ответе за этого коня, также, как и за успокоение души его хозяина — Мулан трясет головой, пытаясь прогнать эти навязчивые мысли, — ведь… нет — до успокоения души Бори Хана ей совершенно нет дела, но животное… В чем провинился этот конь лично перед ней? Ни в чем. А что будет с ним, если она уйдет? Смерть. Ещё один взгляд в его большие глаза дает ей повод подумать о том, что если она дерзнет сейчас сбежать, им обоим грозит смерть. Именно эта мысль, обвившая её с головы до пят, словно змея, и заставляет поднять руку и взяться за засов. Взяться, чтобы… закрыть его. И оставить всех лошадей в стойлах. Мулан обессиленно съезжает по двери загона на пол конюшни, схватившись за голову. Кажется, что та сейчас лопнет от того, сколько всего на неё свалилось в последние несколько дней. Всё тело охватывает дикая дрожь. Мысли выталкивают одна другую, бросаясь из угла в угол, будто люди, оказавшиеся на тонущем судне и бьющиеся за жизнь в последней агонии. Теперь девушка уверена, что до утра она просто сойдет с ума — быть может, не такой и плохой выход из сложившейся ситуации, — психам не бывает страшно, куда бы их ни отправили и о чем бы ни попросили. Верно? Мулан лишь горько усмехается. Но связь, установившаяся в тот миг, когда нож прошелся по её ладони, кажется, на самом деле существует. И она весьма прочна. Мулан смотрит на свою руку и наконец осознает — этот шрам и эта клятва бесповоротно изменят её жизнь. Точно также, как её изменил бы и побег — удавшийся побег, стоит заметить, — только… шансов на это крайне мало. И тихое ржание, будто подтверждающее её мысли, заставляет оторваться от все ещё кровоточащей ладони. Мулан не сводит глаз с коня, сделавшего к ней шаг. Первый шаг навстречу. Шаг без агрессии. Внутри что-то подсказывает, что это знак, и ей тоже можно подняться. Их разделяет один шаг. Даже меньше. Мулан знает, что стоит протянуть руку и можно дотронуться до жилистой морды. Однако, совсем недавно испытав на себе его непредсказуемость, она не торопится. Но чем больше смотрит коню в глаза, тем сильнее убеждается в том, что они, оказывается, оказались в одной лодке. Этот конь пришел в каганат, рассчитывая на помощь, но не получил её; она — получила, но не нашла ответов на свои вопросы. А затем в воспаленном столь бурными событиями мозге проскакивает новая мысль, сперва кажущаяся нелепицей. Мысль о том, что этот конь нуждается в ней. Мысль о том, что они… нуждаются друг в друге. — …всё в порядке, я помогу, — почти шепчет Мулан, когда её рука медленно поднимается и останавливается в паре сантиметров от животного, — ты будешь жить… И вздрагивает, задерживая дыхание, едва ощущает в ладони мягкое тепло лошадиной морды. Конь переступает с ноги на ногу и трется о её руку, щекоча огромными ноздрями. Но Мулан хочется навзрыд заплакать от этого, почти стершегося из памяти за проведенные в каганате несколько дней, чувства. Того, что разрывает грудную клетку, выплескивая наружу всю боль и отчаяние. Того, что вновь заставляет поверить в лучшее — чувства нужности хоть кому-нибудь. — …ты всё поймешь, очень скоро… теперь, когда ты захотела остаться, ради нас… — Мулан решает не поворачивать головы, услышав Ракшу. — …нет — я решила остаться не ради этого… — отрывисто выдыхает Мулан, продолжая гладить морду коня, — не ради вас… — …да, — Ракша останавливается, внимательно смотря на неё и прожигая взглядом, от которого нигде не скрыться, — я есть знаю, что не ради нас… скоро ты будешь знать правду, и тогда всё в твоей голове изменится, даже если сейчас причиной этого является клятва… — …причиной является он, — Мулан решает сказать, о том, что думает, повернувшись и сверкнув глазами, — этот конь, которого никто, кроме меня, не хотел замечать… — …да, часто люди проходят мимо того, чего им не нравится, чего они боятся или не понимают… — кивает Ракша, окинув её грустным взглядом, — и есть очень хорошо, когда рядом оказывается кто-то, кто может показать, что не всё в мире устроено понятно, но это вовсе не означает плохо… Мулан какое-то время сверлит взглядом деревянную стену, опять отвернувшись. А затем приходит к выводу, что в этих словах есть истина — нет, конечно, она и раньше об этом знала, — та, что обычно скрывается до последнего. Ракша же озвучила её открыто. И, похоже, она прекрасно знает, о чем говорит. — …ты спрашивала, почему тебе ничего не сказали насчет смерти и прочего? — снова начинает Ракша. — А ты уверена, что тогда тебе было бы легче? Нет? Мулан мотает головой. С одной стороны, ей в данный момент вовсе не хочется разговаривать, а с другой — надежда на то, что женщина расскажет что-то о своем прошлом, перевешивает, заставляя прислушаться и повернуться. — …мне вот с раннего детства говорили, что лучше б я не рождалась… — с усмешкой произносит Ракша, — а родители, особенно мать, заставляли жить… и терпеть… я не знаю, что есть тяжелее… просто знать, что скоро умрешь не по своей воле, или — знать, что не можешь этого сделать, даже если сильно захочешь… даже если это — всё, чего ты хочешь… Последние слова становятся для Мулан шоком. — …почему? — выдавливает она, не смотря на женщину. — …почему я есть не могу умереть? — Ракша качает головой. — Потому что мы, ведуньи, не можем убить себя сами — это огромный грех перед богом Тенгри, потому что он есть даровал нам силу, от которой нельзя отказаться… он за это не прощает… и обрушивает проклятия на всех наших потомков до конца их дней… — …н-нет, я не об этом, — сквозь слезы молвит Мулан, — самоубийство у нас у всех считается недостойным поступком… почему вы вообще хотите умереть? Как же ваш сын? — …моему сыну было бы лучше, если б его матерью была не я… — …а как же… все те, кому вы небезразличны? — дрожащим голосом спрашивает Мулан. — …думаешь, они есть? — опять усмехается Ракша. — Те, кому я… — …значит, должны быть те, кто вам небезразличен! — на этот раз твердо произносит Мулан, вытирается рукавом и отпускает коня, уставшего стоять возле неё. — …наверное, именно поэтому я… — Ракша тяжело вздыхает, прикрыв глаза, — до сих пор живу… чтобы хоть когда-нибудь набраться смелости и… сказать им об этом… Мулан чувствует, что внутри закипает обида — ей становится зверски обидно за эту женщину, которая из-за внешнего уродства за все свои шестьдесят три года жизни не смогла сказать близким людям о том, что они для неё значат, боясь осуждения или насмешек. — …значит, действуйте, — говорит Мулан, — пока не стало поздно… — …да… только в этом и соль, — Ракша протягивает ей красную ленту, — нам кажется, что это «поздно» не наступит… по крайней мере — сейчас… мало кому есть дается узнать, когда всё рухнет… а у тебя есть преимущество… Мулан кривит губы, сперва намереваясь поспорить, но потом решает промолчать. — …теперь все твои поступки… они есть должны быть осмысленными… — тут Ракша сама берет её руку и вкладывает в неё ленту, — исправить их уже не получится… помни об этом… — …значит, это… правда? — Мулан ощущает холод, прошедшийся по ногам и теперь ползущий вверх. — Я правда… умру в конце? — …так должно быть… — медленно отвечает Ракша, сделав несколько шагов на выход, — если ты, конечно, не нашла способа изменить судьбу… Мулан, было двинувшаяся за ней, застывает как вкопанная. — …что значит… изменить судьбу? — голос резко перестает слушаться, срываясь почти на шепот. — …тебе виднее, — оборачивается Ракша, смотря на неё таким взглядом, будто всё-всё знает, — верно? И тут клинок, мирно лежащий во внутреннем кармане, резко раскаляется и обжигает её. Мулан чуть не взвизгивает. И в один миг она понимает всё то, о чем говорила Ракша — в памяти моментально вспыхивает эпизод, когда Ланг, сама будучи при смерти, совала ей какую-то склянку, убеждая выпить… — …стойте! — Мулан кидается следом за ведуньей, нагоняя её в дверях. — Отвечайте — откуда вы знаете об этом?! — …и что именно я знаю лучше тебя? — Ракша, кажется, начинает издеваться. Тогда Мулан загораживает выход. — …пока вы не скажете мне, что всё это значит… — приходится упереться в дверной косяк, демонстрируя полную непоколебимость, — я вас не выпущу… — …экая ты упрямая… — Ракша наклоняет голову, — это есть полезное качество, но иногда лучше не скакать вперед коня… Мулан насупливается, стараясь не думать о том, что услышала. Стараясь прогнать из памяти этот холодящий душу эпизод. Эпизод, который, вероятно, имел колоссальное значение для её жизни. И которому она не придала бы сейчас и толики внимания, если бы не мозаика, которая, лишь начав складываться, шокировала её своими масштабами. Мулан не хочется думать — даже мысли такой допускать, — что она снова облажалась. — …вы видите будущее? — глухо спрашивает она, обреченно отлепляясь от прохода. — …я же говорила — нет, я лишь чувствую некоторые… — …отлично, тогда… — Мулан кажется, что большего и не надо, — предскажите мне только одно: я не умру раньше, чем… прикончу Когтя? — …нууу, это будет зависеть… — Ракша специально выдерживает паузу, во время которой Мулан отчаянно хочется двинуть ей, — лишь от тебя самой… Мулан провожает женщину взглядом, который при возможной способности материализоваться, без сомнений, стал бы колюще-режущим оружием. Злость, едва отошедшая на второй план, возвращается с новой силой. Да и разговоры загадками очень выматывают — девушка лишь сейчас чувствует всю ту титаническую усталость, которую ещё пару часов назад списывала на недостаток сна и общее напряжение вокруг. И если бы не эта усталость, она, непременно, бы дала волю кипящим внутри и вспенивающимися до краев эмоциям. Но слезы в последнее время приносят, скорее, больше вреда, чем пользы. Мулан слишком отчетливо чувствует себя слабой, раздавленной. Неужели она должна была потерять всё и всех, чтобы получить этот треклятый шанс узнать правду? Ответа на этот вопрос у неё тоже нет, но есть тупой болью отзывающееся внутри эхо, говорящее словами Ракши: »…теперь все твои поступки должны быть осмысленными… мало кому удается узнать, когда всё рухнет… у тебя есть преимущество…». Но Мулан кажется крайне странным такое «преимущество», которое она получила только потому что отказалась — и тут она стискивает кулаки, потому что всё ещё не может до конца проговорить, осмыслить и вообще — сформировать эту мысль в своей голове, — пить ту жидкость, которая, по словам Ланг, помогла бы ей. Помогла? Как? В чем? Что это вообще было?! Неужели ведунья знает о том, что она, Мулан, могла изменить свою судьбу, выпив то зелье?! Значит ли это, что она предприняла попытку изменить судьбу Ланг?! — …и ты тоже всё знала? — шепотом спрашивает Мулан, достав клинок и рассматривая его в сгущающейся темноте конюшни. — Почему ты не сказала мне раньше…? Мулан с замиранием сердца ожидает, что ведьма каким-то образом подаст ей очередной знак, но нет — клинок не обжигает, не режет, а просто лежит в руке. И холод металла в очередной раз напоминает ей ту же ледяную корку, которой она будто покрылась, когда Ланг перестала дышать. Перестала. Дышать. Два этих слова будто лишают возможности дышать и её. И сколько бы она не надеялась на чудо, его не было. И не будет. Теперь снова её готово приколотить к стене, как бабочку гвоздем, чувство опустошенности — она всё ещё не может признаться даже самой себе в том, что Ланг не выжила. А одновременно с этим Мулан понимает, что не смогла бы поступить иначе, — даже если бы знала всё наперед, — она никогда не смогла бы выпить его сама… Собраться в нечто целостное, что называется причудливым древнегреческим термином «организм», получается не сразу. Голова слишком тяжела и мысли находятся слишком далеко от настоящего мира — окунувшись в прошлое, Мулан не может перестать думать о нем, обо всём, что она успела увидеть и о том, что ей ещё предстоит увидеть, и как никогда понимая, что Лао говорил правду, и оно действительно засасывает, — потому, последовать совету Нарана и хорошенько отдохнуть, не выходит. Даже когда на окрестности опускается тёмная осеняя ночь, Мулан продолжает ходить туда-обратно, — явно тревожа лошадей, словно следящих за ней и презрительно фыркающих, — и прокручивать в памяти те несколько минут, полностью перевернувших её сознание. Мулан невольно начинает сравнивать свои ощущения от пребывания здесь, в Жужаньском каганате, и пребывания в военном лагере, — когда шла на войну, притворяясь парнем, чтобы уберечь отца, когда совершенно не знала, кто такая Ланг, не знала о том, кем та станет для неё в дальнейшем, не подозревала, что такое Коготь, и даже о том, что её бабка была белой ведьмой, — и неимоверно удивляется, едва обнаруживает некоторое сходство. Во-первых, у неё нет никакого выбора. Снова — нет. Она должна идти вперед. Она должна сражаться. Во-вторых, что тогда, что сейчас, Мулан уверяют в том, что цель оправдывает средства. Но, если раньше она полагалась на коллективную психологию, то сейчас стала больше доверять себе. И, наконец, в-третьих, у неё есть, у кого поучиться боевому искусству — но, если в лагере она совсем не была уверена, что сможет показать Тунгу, что умеет, то сейчас — самое время расправить крылья. Вспомнив о генерале, Мулан снова вспоминает и про амулет, висящий в юрте родившегося Великого Хана. Рисунок, изображенный на нем, так ярко встает перед глазами, что, кажется, отпечатается везде, куда она теперь ни глянет. Мулан садится на корточки возле кучи песка и рисует на нем тот же самый амулет. Круг с четырьмя кружками поменьше и вихрем в середине. Моторная память и память зрительная, соединяясь в одно целое, вдруг подкидывают ей картинку, едва вспомнив и очертив деталями которую, Мулан вскакивает, будто ужаленная. Становится абсолютно невозможно дожидаться утра. Могла ли Мулан подумать, что слова Ракши окажутся пророческими? И порой «скакать вперед коня» оказывается весьма неполезным занятием. Больше того — опасным. Едва не спотыкаясь на узкой тропинке, Мулан несется в главный зал, надеясь, что там сможет найти ответ на свой вопрос о медальоне, однако, находит она там кое-что другое: ещё не добежав, она уже видит в свете полной луны, соизволившей ненадолго вылезти из-за облаков, распахнутую дверь, а свет от горящих внутри факелов проливается причудливыми тенями на землю; в этих отблесках Мулан замечает две фигуры, — приблизившись, насколько это возможно, — мужскую и женскую, и определить, что это Наран и Чандра не составляет труда. Лишь спустя несколько напряженных минут, Мулан удается незаметно покинуть зал, не потревожив его ночных обитателей — неизвестно, как отреагировал бы вожак на то, что она застала его с женой явно за строго секретным разговором. Точнее — тем, что походило на разговор с его стороны — честный и логичный, если смотреть даже со стороны, — и тем, что на языке женщины означало, должно быть, полное несогласие с таким ответом. Вернувшись в конюшню и усевшись на пороге, Мулан осознает, насколько жутко её коробит факт того, что такой видный и довольно неглупый мужчина, как Наран, не смог устоять перед чарами ведьмы, — а, быть может, он наивно рассчитывал выйти сухим из воды, — ведь искренними эти отношения назвать никак не выходит. Она вдруг вспоминает о том, что рассказывала Ракша — неприятную историю о погибшей дочери Чандры, — и на ум приходит мысль о том, что смерть ребенка сумела отодвинуть супругов друг от друга. А затем Мулан думает, что Наран, похоже, вообще ничего не знает о главной своей жене. Но и не стремится узнать. Тогда в голову лезет только одна аллегория, впрочем, являющаяся вполне себе обоснованной: «Пригрел змею на груди». Чандра просто опутала свою жертву и теперь душит. Вопрос — что именно за этим стоит, — впивается в разум острым клинком. И Мулан вспоминает, как до кончиков пальцев прочувствовала отвращение, которое вложил в свои слова вожак, когда ведьма пыталась склонить его к интиму. Странный — неприятно колющийся в груди и лезущий прямо в глотку, — осадок после ночной вылазки остается с ней до самого утра. За прошедшие пару часов Мулан успевает перебрать в голове множество вариантов, касающихся отношений этих двоих — начиная от банальной усталости и угасшей страсти, до шантажа или использования одного другим. Однако её недавно сформировавшаяся уверенность в том, что Нарану можно доверять, исчезает с каждым новым витком тревожных мыслей. Но идти за ответами, собственно, больше не к кому, и потому, едва в поселении начинают просыпаться — она слышит это по голосам, доносящимся из близстоящих юрт, — Мулан спешит застать вожака на выходе из дома. По пути её обгоняет всадник, рвущийся к Нарану ничуть не меньше, а то и больше всех прочих. Приглядевшись, Мулан видит ещё одного, только висящего на лошади без сознания. Из его спины торчат несколько стрел. Мулан замирает, так и не подойдя к воротам, что открываются перед приехавшими. Наран, выглядящий уставшим и довольно раздраженным — причиной является идущий рядом и без конца что-то бубнящий Алдар, от одного вида которого она вынуждена подавлять рвотные позывы, — но стоит воину доложить обстановку, как вожак меняется в лице. Мулан улавливает эту перемену мгновенно — она и сама тут же напрягается, и теперь желает лишь услышать подтверждение своих догадок. Но подойти к монголам ближе не получается — воины тени, вынырнувшие будто из ниоткуда, сурово сдвинув брови, торчащие из-под черных повязок, качают головами. И её в очередной раз отодвигают подальше. — …она имеет право знать, — слышится тут голос Нарана, завидевшего её, — пусть идет… Стараясь не обращать внимания на скрипящих зубами воинов тени, она подходит к вожаку, смотрящего на лежащего перед ним жужаня. Второй продолжает что-то бухтеть на монгольском, а лицо Нарана меж тем становится всё более мрачным. Мулан замечает, что на одной стреле есть какой-то обрывок ткани. Она вопросительно обращается к Нарану, который, помолчав, будто пересиливая себя, начинает объяснять: — …Коготь собирает армию… — Мулан эта новость совсем не удивляет, но она всё равно округляет глаза, — это — кусок мантии вождя гуннов — Атиллы. — …да, он… — начинает тут Мулан, покосившись на оживившихся воинов тени и особенно — Алдара, — он собирался… заключить союз с ним… — …где союз там и убийство… — проговаривает Наран, отрывая кусок ткани от стрелы. — Когтю невыгодно оставлять Атиллу в живых… рано или поздно тот запросит свою долю, а Коготь делиться не любит… и он явно хотел, чтоб мы об этом узнали… Воин, привезший такие невеселые вести, опускает голову. — …и что теперь будет? — спрашивает Мулан, снова ощутив разряд, прошедшийся по телу напрягшегося Нарана. — …будет война… — озвучивает очевидное Наран, — но теперь к Когтю примкнули гунны, а значит, его армия выросла на добрых двадцать тысяч воинов… и они могут очень затруднить нам задачу… — …то есть… он убил их вожака, чтобы… — Мулан продолжает переваривать свалившуюся новость. — …да — чтобы захватить власть над ними, а затем — над всей степью, — кивает вожак, поворачиваясь дальше к воинам тени, на чьих суровых, прежде, лицах вдруг отражается замешательство. — Страх творит с людьми страшные изменения… — …и теперь он пойдет в Китай? — Мулан, содрогнувшись, поднимает глаза на Нарана. — …да нет, — отвечает вожак, несколько заторможено, — не сразу… сперва он придет сюда… Воины тени, яростно посжимав кулаки, тихо переговариваются меж собой — тогда и Мулан всё понимает. — …он не успокоится пока не подчинит себе… — …вас? — договаривает Мулан, наблюдая, как монгол пустым взглядом смотрит сквозь столпившихся вокруг людей. — …если он уничтожит Каганат — помех для господства в степи не будет… — Мулан поворачивается, когда Лао, до этого прячущийся за спинами, делает шаг вперед. — …а мир для монгола начинается со степи… захватит её — захватит и мир… — голос Нарана становится до неузнаваемости сдавленным. — …у нас ещё есть время, — Лао встает перед Нараном, который, кажется, абсолютно не был готов к такому, — сначала он будет собирать союзников-добровольцев… пойдет по оставшимся племенам… кто-то упадет ему в ноги сразу, а кто-то — нет… но мы должны опередить его — первыми начав объединяться для битвы, которой уже не избежать… Мулан отмечает, что Лао говорит исключительно во множественном числе, явно приравнивая себя к числу людей, находящийся по эту сторону баррикад — в каганате. Говорит он это спокойно и решительно. Как бы говорил опытный полководец, умеющий на расстоянии определять слабые места врага. — …да, я знаю, — вздыхает Наран, будто на него взваливают ношу, которую он не выдержит, — но что-то мне подсказывает, что… ни черта не выйдет… как не вышло и десять лет назад, и… — …сейчас многое изменилось, — выразительно смотрит на него Лао. — …мне б твою уверенность, — бросает Наран, повернувшись к Алдару. Мулан видит, как они долго о чем-то беседуют и затем Алдар, весь из себя серьезный, куда-то удаляется. Только вот доверия к нему у неё совершенно нет. И едва она собирается сказать об этом, как Лао, обменявшись ещё одним красноречивым взглядом с Нараном, кивает на примыкающий к дому зал. — …в виду особых обстоятельств… — говорит он, смотря ей в глаза и порядком смущая, — ты начнешь обучение уже сегодня… тебе понадобится много сил и ещё больше терпения… и учти — жалеть тебя никто не собирается… Мулан собирается возмутиться, но Лао добавляет вполголоса: — …не до этого сейчас — должна понимать… И тогда Мулан чувствует, насколько он обеспокоен случившимся. Наран, снова помрачнев дальше некуда, уходит обратно в дом, похоже, полностью доверяя процедуру отправки в прошлое старику, которого ещё недавно окидывал едва ли не презрительным взглядом. — …могу я спросить? — Мулан, до этого молча наблюдающая, как Лао готовит очередную порцию пепла, разведенного в воде, решается подать голос. — …спрашивай, — Лао следит за ней, хоть и не поворачивается, — тебе не дает покоя то, что ты увидела? Мулан не знает, о чем он — то ли о видении из прошлого, то ли о её ночных приключениях. И, собравшись с силами, подходит к статуе Великого Хана. Ещё немного поколебавшись, она указывает на рисунок, запечатлённый на каменных доспехах. — …что это за символ? — …почему он тебя… — Лао не успевает закончить. — …я видела его и в прошлом, и в настоящем… — Мулан поворачивает голову и встречается с ним решительным взглядом, — я должна знать, что это… — …это же китайский символ, — Лао какое-то время ждет, что она вспомнит или скажет что-то, но Мулан думает, что нет смысла кичиться тем, чего она на самом деле не знает, — называется он Четыре стихии… это символ настоящего воина… — …но почему китайский символ… был изображен на амулете… монгола? — с запинкой спрашивает Мулан. — …этот символ изображается на амулетах и оберегах, которые вправе носить только истинные воины… передается он от отца к сыну… военные династии Китая верят, что этот символ убережет воина в любой битве, поскольку изображает четыре стихии — воздух, вода, земля и огонь — и вихрь, который объединяет их в единое целое… таким образом, этот символ изображается лишь на доспехах выдающихся полководцев и генералов… — …я видела его в юрте матери Великого Хана, — тихо произносит тогда Мулан, — что это значит? — …а в настоящем… — Лао перестает перемешивать жидкость в чаше, подходя к ней, — в настоящем, у кого именно ты видела… — …у генерала Тунга! — выпаливает Мулан. — …что ж, раз ты заметила, думаю, не стоит скрывать… — Лао вздыхает, посмотрев на статую снизу-вверх, — мать Великого Хана не была монголкой… Мулан не может поверить своим ушам. — …она — украденная китайская принцесса, дочь генерала, из рода Тунг… — …стойте-стойте-стойте… — Мулан кажется, что она вот-вот рухнет, — вы что — хотите сказать… — …да, я хочу сказать, что за пару лет до того, как её во время набега украли меркиты — племя, что воевало с жужанями, — она была изнасилована императором Минь Со — отцом нынешнего императора — Минь Вэя, — продолжает Лао, похоже, не обращая внимания на то, что она уже держится за статую, чтобы не упасть, — и родила от него сына — будущего отца Юна Тунга… — …минутку-минутку… — почти задыхаясь, выдавливает Мулан, — это значит, Великий Хан и отец генерала Тунга… — …они были сводными братьями, верно… — …и значит, что… и генерал Тунг с Бори Ха… — …да — они тоже родственники… — подтверждает Лао, — а ещё… в их жилах — королевская кровь… у одного по отцу, у второго — по матери… — …но это же значит, что… — и Мулан боится произнести последние слова, — Великий Хан… — …не был чистокровным монголом — да, вот тебе и великий каган, — Лао разводит руками, — нет, конечно, его заслуг на благо монгольских племен, никто не умаляет, но… знай хоть кто-то тогда, кто он на самом деле такой… сейчас бы здесь стояла совсем другая статуя… или бы — вовсе её не было, но… как бы там ни было, а Хан был первым ребенком, в котором соединились два начала и который выжил в то время… Мулан ошеломленно смотрит на него. — …ты думаешь, что мы и монголы никогда не вступали в половую связь? — усмешка трогает губы старика. — Ещё как вступали, но всех детей, зачатых на той или иной стороне, безжалостно убивали… матери Хана повезло, что племя Волка, что, в свою очередь, отбило её у меркитов как добычу, не узнало всей правды… и Эрдан — отец Хана, — всерьез верил в то, что его сын — прямой потомок Чингисхана… — …зато эту правду знал император, что послал убить Хана, пока тот был в колыбели… — шепчет Мулан, все ещё ошарашенно таращась. — …так-так, знаешь, вот что… до поры до времени… — и Лао как-то воровато оглядывается по сторонам, — не стоит никому об этом говорить… сама подумай, что может начаться… Мулан быстро кивает, стараясь выровнять дыхание, ставшее вмиг болезненным и частым. — …а откуда вы всё это… — и она переводит взгляд на старика, застав того врасплох — он едва не роняет чашу, — знаете…? — …я — крестный отец Юна Тунга… — отвечает Лао, — служил в императорской гвардии, в одном полку с его отцом… до предательства… — …предательства? — Мулан пытается зацепиться за эту фразу, но Лао качает головой, давая понять, что больше ничего не скажет. — …ты всё увидишь… — и он, быстро пробубнив молитву, протягивает ей чашу, — когда придет время… В голове Мулан всё перемешивается. Кажется, что она и сама уже не в состоянии точно сказать, кто она такая и где находится. Любая мысль о том, как она вообще умудрилась во всё это влезть, резко обрывается, когда пепельная карусель оседает. Сияющее белизной летнее солнце на мгновение ослепляет, и приходится прищуриться, чтобы что-то разглядеть. Покрытая сочной, высоченной травой поляна на опушке векового леса наполнена голосами и азартными прикрикиваниями. Мулан, сделав всего несколько шагов — уже легких, привычных, таких, словно она провела здесь целую вечность, — видит группу монголов. Наверное, это десятая часть поселения — здесь собрались лишь мужчины и молодые парни. На огороженном цветными ленточками вытоптанном участке, напротив которого расположено что-то вроде двухъярусной трибуны для зрителей, она замечает двоих всадников на красивых черных скакунах. Они заняты тем, что пытаются отнять друг у друга какую-то оранжевую штуковину. Присмотревшись, Мулан замечает лисий хвост. Один из всадников — коренастый мальчишка с вьющимися волосами, доходящими до пояса и перетянутыми сейчас только неброской лентой. Второй — гораздо крепче и выше. Его прямые волосы заплетены в толстую косу. Широкое лицо с выделяющимися скулами разрисовано красками — Мулан успевает заметить лишь сходство с каким-то хищником. Улучив момент и рассмотрев этих мальчишек получше, она приходит к выводу, что перед ней подросшие Наран и… Великий Хан. Последнего она узнает сразу, когда он, в очередной раз потянув на себя трофей с громким победным криком, поворачивается на скользкой спине лошади, и демонстрирует случайно выбившийся из-под рубахи амулет. Раздаются радостные крики, когда Хан размахивает над головой лисьим хвостом. Монголы одобрительно кивают, хлопают по плечу сидящего во главе Эрдана, поздравляя его. Очевидно, суть всего зрелища была именно в этом — Мулан же старается уловить как можно больше деталей в лицах присутствующих, в их окружении, не концентрируясь на правилах игр, ранее неизвестных ей, — перетянуть и вырвать из рук соперника лисью шкуру. Но внезапно всё веселье прерывается, когда на поляну выскакивают императорские войска, на скаку стреляя из луков. Несколько монголов падают замертво. Другие, с диким кличем, словно индейцы, вскакивают и уже берутся за свои луки. На некоторое время светлая поляна превращается в смертельный ринг. Завязывается бойня, в которой китайцы берут числом. Эрдан, молниеносно выхвативший меч и лихо распоров одного из нападающих прямо вместе с конем, кричит сыну, чтоб тот немедленно уходил. Великий Хан, которому на вид не больше десяти лет, отвечает отрицательно помотав головой, быстро выхватывая маленький — по остальным меркам, — клинок и рвется в самую гущу событий. А Наран, пришпорив своего скакуна, мчится прочь вместе с уцелевшими монголами. Им в спину летят стрелы, концы которых объяты пламенем. Вскоре опушка леса загорается, и едкий дым медленно ползет вверх — в чернеющее небо. Увидев бегство, командир войска дает сигнал добить остальных, — а из них на поляне остаются только Хан и его отец, — с уродливой усмешкой на лице. Эрдан кидается на каждого, кто пытается приблизиться, угрожая острым — пожалуй, такого острого и крепкого лезвия Мулан ещё и не видала, — мечом. Гвардейцы не рискуют подходить вплотную, но лишь окружив монгола, они уже считают себя победителями. Однако огонь считает немного иначе — языки пламени прыгают в первобытном танце, захватывая всё большую площадь. И лошади гвардейцев боязливо шарахаются, норовя скинуть всадников. — …вы сгорите дотла, если не подчинитесь воле императора! — орет командир, тоже заметно занервничав. — Убирайтесь из этих мест! Навсегда убирайтесь! Сколько ещё вы, проклятые собаки, будете задирать морды?! Вы — ничто! Это наша земля! — …земля, которую вы же уничтожаете, пытаясь прогнать нас? — смешливо и будто даже не боясь смерти, выпаливает Эрдан, сделав ещё шаг к обомлевшим всадникам. Оказывается, он отлично владеет китайским. — Эти леса принадлежали нашему клану задолго до появления на свет вашего трусливого… — …закрой свой рот! Не смей произносить его имя! — угрожая мечом, орет командир и кольцо наступающих сжимается, загоняя монгола в капкан. Из которого, похоже, только один выход — на небо. На него смотрят сразу несколько стрел. — Если не можем не заставить подчиниться, значит, мы поступим умнее — просто сотрем вас с лица этой земли! На колени, погань! Умрешь быстро… или ты хочешь увидеть, как мы повесим твоего отпрыска на ближайшем дереве?! И тут Мулан замечает, что потеряла Хана из виду. На горящей поляне его явно нет. Замешательство сменяется каким-то странным спокойствием — она до конца не знает, что именно заставляет её так переживать за паренька, но становится намного легче. Намного легче от того, что она уверена в его безопасности. Или в том, что ей не придется лезть в это пекло — больше всего именно это сводит её с ума. — …да, только… степь и лес не терпят чужаков вроде вас! — огрызается каган, не сводя горящих ненавистью глаз с командира. — Здесь повсюду монгольский дух! А нас сотни, тысячи, миллионы — всех не перевешаете! Вдруг Эрдан, снова делая выпад, цепляет одного из всадников и стаскивает его с коня. Тот, потеряв всякий настрой, бросает меч и стремится скрыться. Монгол же легко запрыгивает в седло и, пока остальные соображают, что делать, пускает стрелу в спину убегающему. А затем, мастерски орудуя изогнутым скимитаром, дает отпор сразу десятку нападающих. Ни стрелы, ни копья, ни мечи не могут причинить ему вреда. Гвардейцы начинают паниковать — это всё больше бросается в глаза. Одного за другим, Эрдан отправляет вояк в землю носом, после чего с неким глумлением добивает. — …мой меч будет последним, что ты увидишь в этой жизни, мерзкий пес! — командир бросается на противника, намереваясь снести тому голову. Если бы они просто разошлись, не роняя достоинства попытками прикончить друг друга, при этом сыпля отменными ругательствами — это были бы не мужчины. Не те мужчины, которых она начала узнавать ещё полгода назад, когда попала в военный лагерь. Мулан вдруг понимает, насколько больно ей видеть подобное и что-то внутри твердит, что это до глупости неправильно. Но как она ни старается отстраниться, чтобы не вставать ни на чью сторону, ничего не выходит. Монголы вдруг становятся для неё не врагами, а жертвами. Ей становится почти стыдно за свои мысли, но ведь раньше она не анализировала всё то, что им, простым солдатам, внушалось многие месяцы: наверное, так и должно быть, и каждая сторона всегда стремится перетянуть на себя «одеяло». Становится нечем дышать — Мулан ощущает, как огонь подступает всё ближе, и она пятится назад. Ей хочется поскорее сбежать отсюда. Испариться, исчезнуть, забыть всё это… испариться вместе с той идиотской надеждой на лучшее, которая рушится в ней с каждым новым взмахом мечей: ну, неужели Наран был прав, когда сказал, что этой войне нет конца? И никогда не было. В языках пламени, поднявшегося, будто дикий конь на дыбы, теперь можно различить, разве что, силуэты двух мужчин, что не желают уступать, даже находясь на самой грани. Схватив друг друга в стальные объятия, командир императорской гвардии и вожак монголов, решают умереть вместе. Во всяком случае, до тех пор, пока один из них не выкрикивает что-то, что в подобной обстановке должно обозначать «сдаюсь!». Мулан напрягается, когда видит, что Эрдан лежит на земле, а над ним уже занесен меч. — …за твою голову меня озолотят! — …нет…! — и Мулан видит, как из леса выскакивает жеребец, верхом на котором сидит Хан. Он лихо натягивает тетиву своего маленького лука — однако стрелы вполне себе настоящие. — …прикончи его, сын! — …смотрите, щенок прискакал спасти своего папашу… — и лезвие, опасно сверкнув гранью, рассекает воздух, готовясь обрушиться, но в него тут же врезается стрела. Оружие издает лязг и вылетает из руки. — …отпусти его! — кричит мальчишка, тут же выхватывая следующую стрелу. — …убей!!! — орет Эрдан, пытаясь дотянуться до своего оружия. Хан всё ещё держит командира императорского отряда на мушке, и направляя чёрного коня прямо в пламя, — отчего его силуэт становится более зловещим, словно это демон из самых недр Ада, — старается посмотреть в глаза противнику. Мулан впервые видит ребёнка, который выглядит увереннее и спокойнее опытных воинов. — …да твой вонючий щенок — трус! — хохочет командир. — Хан!!! — надрывается Эрдан. — …и твою башку, маленький засранец, я прихвачу с собой… — …а твою башку я повешу на дереве, чтобы дети били её палками! – рычит тогда Эрдан, резко вскидываясь и одним точным ударом своего зазубренного клинка, спрятанного в широкой штанине, рубит врагу обе ноги ниже колена. Раздается ужасный по своей силе вопль. Пока Эрдан поднимается и присматривается к катающемуся по земле, пламя становится совершено неуправляемым — и, несмотря на неравное положение в обществе, вождь монголов и командир императорской гвардии в западне оказываются равны, — огонь отрезает все пути к отступлению в мгновение ока. Хан убеждает отца как можно скорее уходить, но тот упрямо твердит, что должен отрубить наглецу голову. Но если бы только огонь был помехой — Мулан уже слышит топот копыт и крики прибывших на помощь отряду гвардейцев других воинов. Кажется, что им совершенно неважно, сколько деревьев они уничтожат огнем — снова летят пылающие стрелы и радостное улюлюканье забивается повсюду, как и дым. Мулан несется в самое пекло, чтобы убедиться, что всё в норме, — Эрдан, наконец сообразивший, что сил одолеть всех и сразу у него нет, и потому, закинув сына в седло, ведет испуганного коня по узким, пока ещё не окончательно выгоревшим тропкам, уводя в густой лес, — и любые увещевания не вмешиваться, сейчас бы не сработали. Она останавливается лишь тогда, когда мимо с диким свистом проносится стрела, попадающая… в спину Эрдану. Поскакавший вперед мальчишка без всякого страха разворачивается, спрыгивает с коня, забыв лук, и бежит к отцу. Пока он пытается привести того в чувство, воины императора окружают их. Из быстрого разговора двоих солдат Мулан узнает, что несколько месяцев назад завершилась война, начатая племенами Каганата. Завершилась совсем не в их пользу, однако Эрдан выглядел вполне себе решительно, когда рубил напавших гвардейцев, и значит конфликт ещё не исчерпан. — …смотри-ка, раскрашенный как индеец! Чертов монгольский ублюдок! — воины начинают глумиться, тыкая парнишку тупыми концами своих копий. Кое-кто замахивается кнутами. А тот стоит прямо, с гордо поднятой головой, не сводя чуткого взгляда с отца, лежащего лицом вниз. — А это кто? Предводитель степей? Великий и ужасный Каган? Ха-ха-ха! Блохастый пес, а не вождь! — …эй, на колени, маленькая мразь! — злобный голос, от которого у Мулан проходит дрожь по телу, заставляет всех вояк расступиться. С лошади спрыгивает худощавый и противный мужичок — его одежды сплошь покрыты драгоценными камнями и знаками отличия. Гневный взгляд устремлен прямо на Хана. — …смотри в землю, щенок, в землю, которая никогда не будет вашей… туда, где ты скоро и сгниешь… Мальчишка стоит, не шелохнувшись, что ещё больше злит воинов. — …я сказал — на колени!!! — визжит канцлер, замахиваясь. Когда его слова не производят никакой реакции, он дает знак солдатам — один из них крепко ударяет Хана кнутом сзади — мальчик только дергается, на мгновение сжимая зубы. Тогда его снова бьют и затем с силой толкают. Он падает на колени, но тут же вскакивает, уже намного яростнее зыркая на собравшихся вокруг. Краска на его лице течет, образуя зловещие подтеки. — …сломать ему нос! — велит канцлер, и Мулан задыхается в крике, что, впрочем, никак не тревожит окружающих. — А не поймет — и хребет! Воины, слезшие с коней, с подозрением переглядываются, однако двое делают попытку двинуться вперед. — …внимание! Прибыл Его Высочество! — оповещает вдруг стоящий с краю воин, отводя лошадь. — Наследник Его Величества — принц Минь Вэй! Все присутствующие замирают в поклоне. Пока слуги, сопровождающие принца, не останавливаются. На сырые еловые ветки ступает холеная ножка в дорогом башмаке. Такой же десятилетний мальчуган, с самым важным видом оглядев их, проходит ближе к тому месту, где лежит Эрдан, а рядом — стоит весь грязный Хан. Мулан чувствует, что сейчас должно произойти нечто очень важное, ведь это, по сути, — первая встреча будущих друзей. Друзей, в конце ставших врагами… Мулан старается не думать об этом, но именно это и стоит у неё перед глазами. Она машинально протягивает руку над головой Хана и затем — сравнивает его рост с ростом будущего императора. Они равны. И от этого становится не то смешно, не то — больно. Мальчики смотрят друг на друга молча. Удивленно. Настороженно. Оценивающе. Но не враждебно. Хотя, никто из собравшихся здесь, разумеется, этого и в уме не держит… Задумавшись, Мулан почти пропускает мимо ушей оставшиеся едкие комментарии солдат, однако принц, решивший вмешаться, неожиданно меняет ситуацию своими словами: — …почему вы не сказали, что будете охотиться на людей? Солдаты, переглянувшись, недоуменно открывают рты. — Ваше Высочество! — подобострастно вещает противный канцлер. — Дело в том, что это — не люди вовсе… И Мулан стискивает кулаки — ей до одури хочется вмазать по этой отъевшейся морде. — …а кто устроил пожар? — важно осведомляется принц. Все молчат, только стреляют друг на друга глазами. — …этот лес — подарок… он достался от моего отца — вашего Императора… — проговаривает мальчишка, все ещё смотря на Хана и иногда переводя глаза ниже — Эрдан подозрительно долго находится в отключке всего от одной стрелы. — Он сказал, что я поеду на охоту… и что… — …да, конечно… но это была несколько другая охота, Ваше Высочество! — злобно цедит мужик, показывая солдатам знак, расшифровать который не составляет труда даже ребенку. — …и что я буду решать, как им распоряжаться! — продолжает принц, повышая голос. — Не смейте его трогать! Последняя реплика относится уже вовсе не к лесу, как к предмету — Мулан сразу улавливает этот посыл. И солдаты, снова попытавшиеся схватить Хана, отступают. — Ваше Высочество! — говорить решается только приближенный. — Позвольте сообщить вам, что это… мерзкие монголы, которые… — …которые даже не вооружены? — с некой насмешкой переспрашивает мальчишка, и становится ясно — брызгать своей желчью мужичку больше не придется. Все прикусывают языки, смотря на маленького повелителя с некой злобой. Тот, не замечая этого, делает ещё шаг по направлению к Хану. — …как тебя зовут? Великий Хан молчит, чуть наклонив голову. — …мы могли бы поохотиться здесь вместе, что скажешь? — …вы, Ваше светлейшее Высочество, даже не представляете, с кем говорите! — схватившись за сердце, начинает канцлер. — Этих тварей надо срочно уничтожить! Иначе они захватят нашу землю и… — …а если я расскажу отцу, что вы… — поворачивается к нему принц, сверкая маленькими глазенками, — подожгли этот лес… и тогда, угадайте… кого он захочет уничтожить раньше? Мулан усмехается, отмечая, что парнишка оказывается совсем не простым. По лицу канцлера начинают ходить желваки. Он едва сдерживается, но перечить снова было бы верхом идиотизма. — …говорят, что вам, монголам, нет равных на охоте… — продолжает принц, всё ещё пытаясь установить доверительный зрительный контакт с Ханом. — Я бы хотел посмотреть на вашу тактику… — …эй, уродец, поклонись Его Высочеству за оказанную вам, тварям, милость! — опять влезает канцлер и Мулан понимает, что быстро сдаваться — это не про него. Он снова дерзит замахнуться, но тут в него прилетает стрела, пущенная из самой чащи. Солдаты, всполошившись, закрывают принца и выстраиваются в шеренгу, готовясь отражать последующие атаки. — Хан! Ты живой? Иди сюда! — из темной чащобы выскакивает монгол, целясь в строй. Солдаты тут же натягивают тетиву, грозясь выпустить сразу несколько стрел, однако принц вырывается из их рядов и поднимает руку в повелительном жесте. — …оставить стрелять! — приказывает будущий император, внимательно разглядывая человека, медленно приблизившегося и присевшего возле Эрдана. Хан тем временем подводит лошадь, более не смотря на солдат. Вдвоём они укладывают раненого на спину животного. — …никуда вы не пойдете, мерзкие суки! — хрипит раненый канцлер и дает знак открыть огонь по монголам, уже повернувшимся к ним спиной. И тут высоко над головами разносится птичий крик — Мулан первой замечает сокола. Он пикирует вниз и яростно вцепляется в одного из лучников. Тот, заорав от боли, спрыгивает с коня и бежит куда глаза глядят. Остальные молча наблюдают за этим, но стрелы в их руках уже не лежат столь же уверенно. — …чего вы вылупились?! Я сказал — ого… Не успевает недоделанный командир произнести последнее слово, как повсюду раздаётся вой. От него можно смело оглохнуть. И из леса, окружая уже имперских солдат, выходят волки. — …увезти Его Высочество!!! — парнишку молниеносно закидывают к одному из всадников и тот, на свой страх и риск, припускает коня галопом. — …эй, стой! — вырывается упрямый парень. — Я ещё не всё сказал… — …мы всё скажем за Вас, Ваше Высочество, уж поверьте! — мерзко ухмыляется канцлер, однако же, порядком бледнеет. Хищники не торопятся атаковать. Они лишь принимают угрожающую стойку и оскаливают клыки. — …мы идем домой! — заявляет тут монгол, сверкнув глазищами. — А будете мешать — от вас и костей не останется! — …кто это? — перешёптываются за спиной ползающего по земле канцлера, которому никто и руки не подает, солдаты. — …я — Шонхор, вождь клана Сокола! — решает представиться монгол, снова берясь за поводья лошади. — …вы проиграли войну, и теперь обязаны подчиниться императору!!! — …как говорят у монголов… — и Мулан замечает поразительное сходство во взгляде между ним и маленьким Ханом — они смотрят так, будто всё на свете знают наперед, — пока идет лошадь — не кончится дорога… и проигранная война ещё не означает, что мы согласны стать вашими рабами! В это время сокол, облетев лесную поляну, возвращается к хозяину, а на небе появляются тяжелые облака, которые обрушивают на землю потоки холодного проливного дождя. Огонь, рванувшийся было к чаще, утихает. И волки сильнее сжимают кольцо вокруг воинов императора. — …Сикирь! Молодец, братец, давай домой! — монгол, свистя, подзывает птицу и, посадив Хана в седло, уходит. Чернота беспощадно заволакивает пространство, руша ненадолго построенные декорации, а Мулан готовится вот-вот проснуться, но этого не происходит — тогда становится до испарины страшно, — ведь, что будет, если всё произойдёт не так, как в прошлый раз? Что будет, если она… да банально застрянет в этом отрезке времени, не имея возможности вернуться?! Однако её, подбросив куда-то вверх, уже отпускают чьи-то невидимые сильные руки: тьма рассеивается, подобно пеплу, — от которого очень хочется прокашляться, — и выстраивается в новую цельную картинку. — Хан! — Мулан оказывается в юрте, сразу завидев мальчишку, разглядывающего какие-то свитки. — Хан! Я же велел тебе идти тренироваться! Сколько можно читать глупые сказки?! — …да, отец, — говорит мальчик, когда Эрдан входит и с гневным видом указывает на висящий на стене меч, — я лишь хотел… попросить тебя… поговорить с вождем Шонхором, чтобы он взял меня на обучение к беркутчам… Лицо кагана приобретает ещё более суровый вид. — …к кому… к беркутчам? — сквозь зубы вопрошает Эрдан. — И кто тебя надоумил?! Наран? — …да, я подумал, что мы могли бы… — …ты — воин! — рыкает Эрдан, как будто парнишка сказал что-то, что оскорбляет лично его. — У тебя скоро будет трон! Ты рожден, чтобы править! Чтобы сражаться за свободу и степь, которую у нас отняли эти проклятые свиньи! По лицу Хана невозможно понять, что именно он думает. Но одно можно сказать точно: он не боится пойти наперекор отцу, если будет уверен в том, что поступает правильно. Мулан замечает это ещё с того момента, как увидела его на поле боя. — …но война уже закончилась… — …да! — сжимает кулаки Эрдан, явно злясь от такого «ценного» наблюдения сына. — Мы начнем новую! Столько, сколько понадобится! Мы будем резать, рубить, кромсать, жечь — уничтожать их до тех пор, пока не одержим победу!!! Ты понял меня?! Ты будешь вести нас вперед! — …да, но… если я не хочу в этом участвовать? — озвучивает тут Хан, и Мулан становится страшно смотреть на кагана. — …а, ну-ка — повтори! — рычит Эрдан, нагибаясь и схватив сына за грудки. — …я сказал, что не хочу… — парнишка не успевает договорить. Мулан зажмуривается, когда Эрдан отвешивает ему пощечину. И этот звенящий звук застревает в ушах, заставляя голову кружиться, а щеку — дергаться. Обжигая кожу. Словно ударили не Хана, а её саму. — …ты сейчас опозорил меня и всех своих предков!!! — орет Эрдан, схватившись за голову. — О, Великий Этуген… за что мне это?! Хан прикладывает ладонь к своей щеке, наблюдая за метаниями отца. — …что плохого в том, что я… — …замолчи! — Эрдан снова замахивается, но уже не наносит удара. — Тебе пора прекращать слушать Башцег! Эту ведьму, которая… — …она не ведьма! — яростно кидается на отца парень. — Она одна понимает меня! Я хочу быть охотником, жить в горах и тренировать соколов! А не биться в какой-то вашей войне… — …в какой-то… нашей…?! — побледнев, спрашивает Эрдан. — …в войне, которой нет конца! — выкрикивает Хан, и Мулан отчётливо слышит в его голосе дрожащие ноты. Парнишка готов плакать. — Может, пора просто оставить друг друга в покое? — …ты хоть понимаешь, что городишь?! — Эрдан подскакивает к постели сына и, схватив свитки, рвет их на части. — В каком мире ты живешь, дорогой мой!!! Мы — враги! И так будет всегда! Слышишь?! Хан качает головой. — …они — не ровня нам! Мы — дети степей! Мы выше их, свиней, отравляющих нашу священную землю! И это их бесит! Они ненавидят нас за силу, данную нам самой природой! — Эрдан смотрит мальчику в глаза совершенно безумно. — Хан! Очнись! Ты — потомок Великого Чингисхана! У тебя в крови… — …жадность, не знающая границ, да? — высказывается Хан, давя усмешку. — …что? — не понимает каган. — Жадность? — …почему мы такие жадные? Эрдан хмурится, совершенно не понимая, о чем говорит ему сын. — …ну, неужели нам всем не хватит места под этим бескрайним небом? И Мулан осознает весь смысл его слов. От которых вдруг становится беспросветно тоскливо. Мальчик, который в свои десять понимает куда больше их всех. Теперь становится ясно, что они впрямь родился слишком рано для таких выводов — выводов, которых до сих пор не могут сделать даже самые мудрые и опытные вожди. — …а, может, мы не такие и разные? — мальчик продолжает наступать на осевшего от таких слов Эрдана. — Может, нам нужно лишь… поговорить и понять, что мы хотим одного и того же — жить свободно…? — …да лучше бы я умер прямо там… — стонет Эрдан, — от вражеской стрелы… чтобы не слышать всего этого… бреда! Мулан, устремив взгляд в пол, вдруг замечает, что на листках пергамента, что порвал разъярённый каган, начертаны вовсе не монгольские иероглифы, а китайские. Алфавит. Неужели Хан в свободное время изучает их язык и культуру? Да, сам Эрдан неплохо изъясняется на китайском диалекте, также, как и другие монголы, но от Хана она ещё не слышала никаких слов на китайском. Вероятнее всего, что отец просто не захотел обучать этому сына, считая, что сможет завоевать трон и без таких глупостей. — …я пойду загоню лошадей, — повесив голову проговаривает мальчик, стараясь не смотреть на отца, — а потом потренируюсь… — …за ними и без тебя присмотрят! — грозно рыкает каган. — Волки никому не позволят подойти к нашим стадам! А тренироваться ты теперь будешь под моим присмотром! И совсем по-другому… — …но отец! — попытка Хана возразить ни к чему не приводит. — …я из тебя эту дурь выбью! — грозит ему Эрдан. — Понял? Сиди здесь! Эрдан резко покидает юрту. Мулан видит, как мальчишка, тяжело вздохнув, собирает клочки свитков и убирает их под подушку. Туда же, где она мельком замечает дицзы — китайскую флейту с красивым золотым напылением на тростниковой поверхности. Отличить именно её от любой другой довольно сложно, но Мулан отлично знает, как именно выглядит дицзы потому, что её отец неплохо играл на такой. Она понимает, что флейта досталась парнишке от матери. И теперь сомнений в том, что она и правда была китаянкой, не остается. — …мой отец всегда говорил, что плох тот воин, который может разнести в щепки бревно, но не знает, как именно убить противника… он говорил, что учиться бить нужно не на палках и не на камнях… И вот дверь резко открывается, и Мулан видит, что Эрдан ведет за собой… связанного пленного гвардейца. Молодой парень, весь избитый, в изодранном нижнем халате, едва стоящий на ногах, упирается из последних сил, но сильная рука монгола бесцеремонно вталкивает его внутрь. — …он научил меня сражаться с противником, а не с чучелом… — Эрдан толкает пленного, заставив того опуститься на колени перед ничего не понимающим Ханом, — а я был ещё младше тебя… У Мулан холодеют ладони и ноги. Она чувствует, как этот холод заполняет её всю. Грозясь заморозить и оставить стоять здесь, посреди монгольской юрты, где вот-вот начнутся пытки с манипулированием ребенком. — …покажи мне, сын, чему ты научился за последние месяцы! — с гордостью Эрдан отходит на шаг, указывая рукой на тяжело дышащего парня, стоящего на коленях. — Пока без меча, а как только он начнет умолять — я позволю тебе лично отрубить ему башку… Хан поднимает глаза — в его взгляде читается растерянность. Чисто детская, щемящая, абсолютно не присущая ему — такому не по годам умному. Мулан из последних сил сдерживается, чтобы не кинуться прочь. Только — сможет ли она сбежать из прошлого? Куда пойти согласилась почти добровольно. — …не урони гордого звания сына кагана! — Эрдан подталкивает мальчика ближе к пленнику. — Покажи этой свинье, кто ты такой! Тут голову поднимает и парень, связанный от головы до пят. — …разве… он не нужен тебе, чтобы выдавать тайны? — едва шевеля пересохшими губами спрашивает Хан. — …он уже всё выдал! — хохочет Эрдан и наотмашь ударяет пленника по лицу. — Теперь он просто кусок мяса! Кстати, не будь у них такая грязная кровь… Мулан, закусив губу, вдруг вспоминает слова Когтя. Тот тоже был уверен в том, что у всех представителей китайской династии кровь — черная жижа, которая отравит любого чистокровного монгола. — …бей его! — не сдерживается уже каган, нависая над сыном. — Бей, ты слышишь?! Или я буду бить тебя! На его глазах! Ты этого хочешь?! Хан сжимает тонкие губы, все ещё силясь сохранить лицо спокойным. — …подумай о своих предках! — продолжает наседать Эрдан. — Какой позор! — …в таком случае — развяжи его… — говорит вдруг мальчуган. — …но тогда он будет сопротивляться, — повеселев, отвечает каган, — ты готов? — …настоящий воин не бьет связанного! — вскинув голову заявляет Хан. И Мулан в очередной раз убеждается, насколько разные отец и сын. И в том, что Башцег была права — тоже. Быть может, подумай над этим Эрдан — всё было бы по-другому. Однако он с беспечностью, которая недостойна военного человека, ждущего подвоха везде и всюду, развязывает веревки, снова отходя и уступая место сыну. Парень-гвардеец какое-то время стоит, не шелохнувшись. Просто смотря на монголов выпученными глазами. Словно не веря в такое развитие событий — событий, которые, наверняка, для него были предрешены ещё пару минут назад. — …нападай! — снова подгоняет Хана Эрдан. — Не жди его удара, а дай первым! Давай же! — …ты сказал, что он больше не нужен? — уточняюще произносит мальчик, глянув на отца. Эрдан кивает. — …отпусти его… — Мулан тоже не может поверить в то, что слышит — она лишь видит, как вытягивается лицо кагана. И как сжимаются его огромные кулаки. — Если он больше тебе не нужен, и ты не убил его раньше — отпусти… — …ты наивно полагаешь, что ему будет лучше уйти с позором, чем сдохнуть?! — Эрдан поворачивается к пленнику спиной, и Мулан хочется заорать, что это — непростительная ошибка. Ошибка, которую не совершил бы ни один «воин», даже будь это самый распоследний болван. Парень медленно встает с колен. Он старается не издавать звуков — Мулан считает секунды до того, как Эрдан сообразит обернуться. И переживает она вовсе не за него. — …видимо, мне придется преподнести тебе суровый урок, сын… Монгол тянется к своему поясу, где блещет чешуей кнут, но в этот же миг гвардеец хватает его за руку и одним движением дергает на себя. А после — наносит сокрушительный удар шуангоу — крючковатым небольшим мечом, который легко можно спрятать в длинных рукавах. Одного такого удара, — как знает Мулан из рассказов отца, — достаточно, чтобы перебить кости, и «выпотрошить» жертву. В большинстве армейских подразделений страны такое оружие находится под строжайшим запретом. Кровь из раны выливается порциями, но от этого травма не становится менее опасной. Наоборот. Эрдан, хрипя, пытается схватиться за что-нибудь, но гвардеец отталкивает его от себя и, приложив палец к губам, — Хан в это время смотрящий на него испуганно и полностью ошарашенно, дергается назад, но не кричит, — выскакивает из юрты, скрываясь в ночи… Мулан чувствует, как всё ближе подбирается тошнота, когда снова взвившийся пепел вырисовывает новые очертания. В голове всё чаще звучит мысль: что будет если она попытается изменить то, что сейчас происходит? Она умрет сразу, не осознавая этого, или — будет страшно мучиться? Мысль, которая, будто медленнодействующий яд, растворяется внутри её головы, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. Широкое поле, раскинувшееся перед ней, нисколько не радует глаз своим великолепием. По его периметру она видит высокие копья с развевающимися рваными флагами. Изображения на которых слишком непонятны. И ветер, треплющий полотна, поет слишком уж тревожную песню. Затем возле каждого торчащего штыря появляется фигура на мелком, худощавом скакуне. Фигуры в зловещих огромных масках, рассмотрев которые поближе, Мулан немо вскрикивает. Странные всадники вооружены весьма внушительными топорами и саблями. По другую сторону она видит также неторопливо строящихся жужаней. Впереди она замечает Хана — он заметно подрастает, и теперь это уже не мальчик, а величественный юноша лет пятнадцати, — тут же в голове вспыхивает сцена убийства Эрдана, и Мулан понимает, кто теперь стал каганом. Смотреть же на синхронно покачивающихся на спинах лошадок людей, которые будто находятся в каком-то трансе, Мулан не может. Она отворачивается, чтобы не видеть их — страх витает в самом воздухе, не позволяя нормально дышать, — зажмуривается и начинает считать до десяти про себя. На их фоне даже Воины Тени смотрятся весьма безобидно. Приходится успокоиться — ей же ничего не угрожает, — переставая примерять на себя участь быть убитой или захваченной этими страшилами. Потому как слово «меркиты» приходит ей на ум намного позже, чем должно было бы. Племя, которое согласно услышанным ею рассказам, вело ожесточенную борьбу с кланами жужаней за основные территории и главное — за женщин. Даже промедление с атакой и некая показанная ленность, затягивающиеся на слишком большой промежуток, ощущается каким-то зловещим. Мулан не понимает, почему не начинается битва. Или меркиты и жужани пришли сюда, чтобы… постоять и друг на дружку поглазеть? А, может, поговорить? Или — договориться? Но… договориться о чем? И вот вперед подаётся несколько всадников на слишком сонных, будто и не живых, лошадях. — …мы хотим положить конец вражде… — Мулан не верит в этот порыв, сказанный явно не с той интонацией, однако, кто она такая, чтобы решать, чему и кому можно верить, находясь в этом мире, в котором живут эти люди. — И предлагаем заключить самый прочный союз… брачный союз… — …брак браку рознь! — слышится со стороны жужаней. — Наш каган заслуживает самого лучшего! — …и мы в этом не сомневались… — человек, находящийся ближе всех к противнику, снимает с головы большую маску, отделанную мехом диких зверей, — поэтому я, вождь меркитов, Степной Вихрь, предлагаю тебе, каган, жениться на моей дочери… Хан слегка упирается пятками в бока своего вороного жеребца, и тот делает пару шагов вперед. — …а красивая у тебя дочь, Вихрь? — чуть улыбнувшись, спрашивает монгол. — …да, надеемся, она не в тебя пошла, беззубого коротышку! — снова слышатся подначки жужаней. — …да сам посмотри… — вождь наклоняется, опуская голову, но этот поклон не несет в себе никакой вежливости или — уважения, это просто показуха. — Саян! Поди сюда! Мулан изо всех сил вытягивает шею, услышав знакомое ей имя. Имя, вызывающее странную дрожь в руках. Саян. Неужели та самая, о которой говорила Ракша? Та самая, которую ей удалось увидеть не в самом лучшем свете? Та самая… ведьма? Мулан вся подбирается, подходя ближе. Она готова увидеть всё, что угодно. Кроме того, что видит… Вместо злобной ведьмы, терзающей людей на части, из гущи меркитов выходит высокая, очень худая девушка. Не сказать, чтоб она была похожа на дочь вождя — скорее, на местную нищенку. Лицо её бледно до ужаса, под глазами синие круги, одежда драная и грязная, руки подрагивают. Ей прилетает несколько усмешек и даже — плетей, пока она, боязливо озираясь по сторонам, идет к Хану. — …если это — красавица, то я просто бог! — ржет кто-то из толпы, и Хан тоже улыбается шире, после чего неодобрительно качает головой. — Поклонитесь мне! Ха-ха-ха! — …дочь надо в строгости держать, али не знаете?! — грозно окликает их Вихрь. — Моя правилам обучена лучше всех прочих! Бери её, каган, не пожалеешь! Верной будет до смерти, а что ещё мужику надо? — …говоришь складно, но на деле… — прищуривается Хан, объезжая девушку кругом и рассматривая, будто вазу на прилавке. — Вы, меркиты, и набрехаете — недорого возьмете! А потому — я пока не принял решения! Начинается словесная перепалка, заканчивающаяся едва ли не бойней. Меркиты кидаются на жужаней, а те, в свою очередь, нагло схватив Саян, грозятся перерезать ей горло. В конце концов, Вихрь, припертый к стенке, соглашается на то, чтобы отдать дочь в племя кагана. На несколько месяцев. Чтобы Хан принял решение, брать её в жены или не брать. На кон ставится всё благополучие двух племен: Мулан кажется, что условия просты, и если брак не будет заключен, кто-то должен будет покинуть эти земли, но все оказывается хуже, — если брак не будет заключен, начнется междоусобица, в результате которой племени жужаней конец. Во всяком случае, Вихрь говорит об этом очень и очень уверенно. Наблюдая за реакцией Саян, Мулан может сказать лишь одно — та только рада вырваться из рук отца, который, похоже, держит её в натуральном рабстве, а не в «строгости». Ей вручается скромная котомочка и ещё несколько оскорблений, затем — один из воинов Хана берет её в своё седло и жужани победителями в этой несостоявшейся схватке, уходят пировать, оставляя меркитов у разбитого корыта. На какое-то мгновение Мулан оказывается верить тому, что уже знает про неё: черная ведьма, губящая людей, потерявшая всё и свою душу, в частности, оказавшаяся таким злом, с которым все боятся столкнуться… и эта девочка — напуганная, избитая и затравленная своим же отцом… как они вообще могут сосуществовать в одном теле?! И в голове тут же щелкает — вот, кто такая Саян… Это же… мать Когтя?! Мысль, которая жалит её в самое нутро, не даёт понять, когда именно всё заканчивается. Мулан кажется, что её никогда не вернут назад. Что она навсегда останется совершенно одна посреди поля, окруженного зловещими флагами. Апатия. Страх. Что-то, похожее на душевную смерть, жалит её подобно змее. Кровь стучит в висках. Руки трясутся как при лихорадке. Мулан чувствует себя крайне вымотанной, — такой, словно всё, что она когда-либо ощущала, осталось там, в прошлом, видеть которое ей предстояло ещё несколько раз, — больше она уже не уверена, что это ей по силам. На неё бурей обрушивается осознание того, что всё, о чем говорили Наран, Ракша да и Лао — правда. Это невероятно опасно. И ещё больше тяжело морально. Но чем больше от неё что-то требуется, тем меньше она делает. Словно на пути вырастает стена. Вдыхая свежий воздух — жадно, до спазмов в груди, чтобы хоть немного прийти в себя, — Мулан думает о том, как и куда можно спрятаться. Спрятаться и больше не соваться за черту. Не пересекаться с Лао, который, кажется, следит за ней. Мулан не может не отметить, что сейчас, когда она стала «частью Каганата», на неё кто-то обращает столь же пристальное внимание. Нет — она вполне свободно может ходить по территории, разглядывать людей, пытаясь увидеть и узнать всё то, о чем им никогда не рассказал бы сержант, готовивший их к поединку с жужанями. То ли от усталости, то ли от нервов, но сейчас ей дико хочется побыть в одиночестве. Только, кажется, что-то специально приводит её туда, где, так или иначе, она вынуждена будет взаимодействовать с людьми. По пути на конюшню — единственное место, где ей теперь абсолютно точно нужно оставаться, — Мулан слышит мужскую ругань, причем, это явно не двое. Это целая толпа, и она чем-то крайне недовольна. Затем Мулан видит, как в глубокой яме, где обычно застаивается дождевая вода, которую потом пьют лошади, находится человек. К ней он обращен спиной, и сразу понять, кто это не выходит. Остальные же стоят наверху, что-то яростно орут, сжимая кулаки. Понять, о чем они говорят весьма затруднительно. И Мулан жалеет, что удивительная способность понимать монголов из прошлого не сопутствует ей в настоящем. Эта непонятная картина вызывает у неё приступ отвращения, едва она примечает, что всеми этими крикунами управляет Алдар. Он со злобной усмешкой стоит прямо над пленником, что-то гогоча. После чего несколько раз плюет вниз. Мулан удается подойти незамеченной. И несколько десятков секунд до того, как монгол предпринимает попытку ударить Борку — коим и оказывается парень на дне, — она просто переваривает этот шок. Неужели такое обращение к сыну кагана — хорошо, быть может, они и знают, что Борка — не сын Нарану, но явно не все жители поселения столь же осведомлены, — здесь считается нормой?! Она вспоминает, как Борку совсем недавно уже избили несколько человек, и всем вокруг было ровным счетом плевать… — …эй, ты! — и Мулан обращает на себя внимание, а Алдар застывает с вытянувшейся от удивления рожей. Ещё до того, как она четко понимает, что монгол не будет с ней церемониться, её нога практический помимо воли совершает взмах, который заставляет Алдара отшатнуться и едва не свалиться в яму. Снова раздается гневный крик и затем все стоящие рядом бросаются своему заводиле на помощь. Увернуться от одного идиота Мулан не составляет труда, но вот когда наваливаются все разом становится не так весело — её пытаются схватить и обездвижить, отчего приходится изворачиваться, будто уж на сковороде, не забывая при этом наносить удары. Парочке бойцов, с гордостью накинувшихся на неё, самим не помешала бы хорошая тренировка, а ещё парочке — слаженная координация движений. В результате, когда все нападающие раскиданы и не проявляют больше признаков агрессии, Мулан поднимается на ноги, смотря на Алдара, который снова подходит к яме. Пленник же стоит, не предпринимая никаких попыток выбраться. Это становится для неё ещё большим шоком — опущенный взгляд Борки, который, кажется, смирился с ролью мальчика для битья, окончательно выводит Мулан из себя. Её навыков рукопашной борьбы хватает для того, чтобы не позволить Алдару взять верх — благо, что у того нет меча. Однако, стоит лишь отвлечься на Борку, — который и ухом не ведет, чтобы хоть как-то посодействовать, — подлый монгол ставит подножку. Затем — добивает ударом в спину. Мулан в попытках отползти, но не успев как следует изучить территорию, цепляется за натянутую над ямой тонкую веревку, служащую чем-то вроде ограждения. Пара движений, и она плюхается в грязную воду, съехав по скользкому глиняному месиву. — …вонючие собаки должны держаться вместе! — утробный хохот Алдара не дает Мулан поддаться накатившему страху — она готова кинуться на него и прибить, даже если это станет последним, что она успеет сделать в жизни. — …эй, сукин сын… — теперь Алдар обращается к Борке. — Это ещё не конец… Он снова плюется. Борке приходится увернуться и толкнуть её. Тогда Мулан с яростным криком пытается подпрыгнуть и ухватиться за край, дабы вылезти, но ничего не выходит — ноги предательски съезжают, и она снова поднимает грязные брызги, — а, если бы не рука Борки, который успевает задержать её и не дать свалиться в самую грязь снова, наверное, Алдару было бы над чем позубоскалить. Мулан до зубовного скрежета бесит то, что парень никак не реагирует на обидчика. Стоит и словно ждет — просто ждет, как брошенная собака милости от прохожих! От закипающей в ней злобы, она перестает что-то видеть вокруг — снова предпринимает попытку выбраться, навалять Алдару и показать, что бывает с теми, кто слишком самоуверен, но… цепкие пальцы Борки не дают даже дернуться. — …да, это не конец, — раздается голос Лао, очевидно, недавно подошедшего и наблюдающего всю эту картину. — Это лишь начало, но не советую говорить «гоп!», пока не перепрыгнул, дружок… Алдар тут же меняется в лице — Мулан четко видит страх, всколыхнувшийся в карих глазах ещё до того, как старик заговорил. Дерзить ему или лезть на рожон сейчас, было бы верхом идиотии, и потому есть лишь один выход — убраться. Метнув ещё один красноречивый взгляд, означающий как сильно он их ненавидит, Алдар, позвякивая металлическими деталями на своем халате, скрывается из виду. И Мулан чувствует, насколько её руке становится легче — пальцы, что прежде сдавливали её предплечье, будто тиски, наконец-то отлепляются. Посмотреть Борке в глаза снова не удается — он резко отворачивается, затем, легко подпрыгнув и ухватившись за выступ, вылезает из ямы. Мулан ощущает себя дурой, но всё же ждет, что тот, проявив хоть каплю уважения, если не благодарности, поможет и ей. Но ничего этого не происходит — Борка, по-прежнему молча, не поднимая головы, по сути, абсолютно не обращая внимания ни на Лао, ни на неё, отряхивает от налиплшей глины сапоги, педантично перевязывает пояс и удаляется спокойным шагом. Но Мулан уверена, что внутри он уже порвал этого чёртового задаваку Алдара на части. Вопрос — почему же только «внутри»?! Ей ужасно хочется окликнуть его. Нет — скорее уж заорать ему что-нибудь грубое. Что-нибудь, что даст ему понять — вовсе не одного его сейчас унизили. Однако же Борка просто уходит, а она просто молчит, перекатывая на языке горькое разочарование в самой себе.