Волчье сердце

Ворон становится будто всё больше. Мулан хочется закричать, а страх забирает её в свои тиски всё быстрее. Шелест от сотни пар крыльев разрастается и грозится разорвать барабанные перепонки. Сквозь него ещё пробивается внешний шум — крики монголов, оставшихся внизу, и этот леденящий душу, первобытный, дикий смех ведьмы, — и Мулан пытается сохранять спокойствие. Правда, остатки её самообладания растворяются при одной лишь мысли, что из этой западни нет выхода. Но яркие вспышки, врезающихся в ворон горящих стрел, будто придают ей надежды. Отбиться от птичьей хватки оказывает не так и просто — когти у тех острые, длинные. — …отпусти ребёнка, возьми меня!!! — снова орет она, не очень надеясь на то, что это сработает. Но это как раз и срабатывает — Мулан слышит прерывистый смех, а после — истерический детский плач. Новый удар по воронке заставляет ведьму ослабить хватку. Вороны сбавляют свою скорость — пространство теперь можно различить. — …отпустить, говоришь? — голос Саян хрипит, будто его режут пилой. — Будь так… Мулан, захлебнувшись криком, пытается дернуться в сторону, но ничего не выходит. В это мгновение маленькая девочка, не особенно успев сообразить, что будет дальше, падает прямо вниз. И надеяться приходится лишь на то, что монголы не дадут ребенку разбиться. А её шею враз обвивает шнурок, всё туже стягиваясь и врезаясь в кожу своим шершавым материалом. Вороны поднимаются ещё выше. Мулан ощущает себя канатом, который по странному совпадению рьяно перетягивают две силы — притяжения и невесомости. В какой-то момент Мулан понимает, что ещё немного, и ей точно придет конец. Она заставляет себя не паниковать и не усугублять своё бедственное положение — каждый новый вдох будто ещё туже затягивает чертову петлю на шее. Тогда Мулан, задержав дыхание, инстинктивно тянется к карману, в котором есть то единственное, что может ей помочь. Думать, потеряет ли она Волчий глаз или — отдаст ведьме, нет времени, и потому остается только резко вытащить клинок и из последних сил поднять руку, чтобы перерезать шнурок. Горлу тут же становится легче — Мулан открывает зажмуренные глаза. Новая огненная вспышка и толчок, дают понять, что монголы продолжают стрелять в ведьму. Когти ворон впиваются в неё как утопающий в соломинку, но это им больше не под силу. Вой, в котором тянется одно только слово «нет», преследует её почти до земли. Мулан летит вниз спиной вперед, видя, как мечется высоко над ней стая, и как некоторые птицы кидаются следом, пытаясь клюнуть её. Но на самом деле — Мулан понимает, что они хотят вырвать у неё из руки оберег. Время будто замедляется настолько, что секунды становятся часами. Мулан знает, что должна уже упасть, но кое-что отвлекает её. Она вдруг слышит звонкий птичий крик — такой, который, будто холодная вода, приводит её в чувство. Перед темнотой, что обрушивается на неё при первом касании твердой почвы, Мулан успевает заметить пикирующего к ней сокола… Лишь спустя неопределенное количество времени, Мулан остро чувствует, как раскалывается на части. Это не просто боль, а дикая боль, — заставляющая стиснуть что есть сил зубы, и даже, черт знает зачем, читать про себя какую-то нелепую, только что придуманную, молитву, — её всю будто нашпиговали иглами. Какое-то странное чувство наводняет её изнутри. Неужели, ей снова хочется смерти? Удар об землю, кажется, вышиб из неё даже малейшую уверенность в том, что с ведьмами можно хоть как-то справиться, не загоняя их в круг из соли и не поливая свиной кровью. — …всё могло быть намного хуже… — голос, доносящийся будто из-под толстого слоя воды, заставляет её максимально напрячь слух. Мулан медленно открывает глаза — над ней склоняется Лао. — …Визирь не успел… — теперь к старику присоединяется ещё и Наран, — но пытался… — …да, твой сокол умный малый… — говорит Лао, улыбаясь. И Мулан, уже решившая что всё это ей приснилось, пытается вскочить. — …тихо-тихо, куда собралась, — останавливает её Лао, — полежи немного, переломов хоть и нет, но… — …а как… — Мулан смотрит на него, боясь произнести остаток предложения. — …с дочерью Нарана всё обошлось, — Лао оглядывается и Мулан видит, как вожак, спрятав заслезившиеся глаза, кивает. — …а что с Ракшей? — и Мулан хватает за рукав старика, чтобы тот не посмел отвести взгляда. — …она поправится, — глухо говорит Наран, — хоть ей и досталось… — …точно? — Мулан все ещё ждет подтверждение, впиваясь глазами в лицо Лао, по которому совершенно невозможно понять истинных эмоций. — …да точно, — убедительно произносит он, — всё же — ведьмин дух штука сильная… Мулан, вздохнув с некоторым облегчением, опускает голову обратно на подушку и лишь тут замечает, что находятся они не в полутемной юрте, а в хорошо освещённой комнате, богатое убранство которой наводит её на мысль, что Наран в качестве исключения оставил её у себя. И тут же приходит ещё одна мысль о том, почему он не оставил здесь Ракшу, которой больше нужна помощь, нежели ей. — …эта вещь разве принадлежит тебе? — Наран подходит к кровати, показывая Волчий глаз на хлипком кусочке шнурка, который Мулан догадалась перерезать. Мулан не находит ответа сразу, и тогда говорит Лао: — Борка отдал его ей в знак благодарности за то, что она вступилась за него перед Алдаром… По лицу Нарана пробегает тень при одном упоминании бывшего командира. — …почему… — Мулан едва может говорить — теперь она чувствует, что её горло не пропускает спасительные потоки воздуха, что она старательно пытается заглотить, чтобы вообще иметь возможность открывать рот, — ведьме нужен был… этот… — …он обладает исключительной защитой, думаю, ты это уже заметила… — …стойте, а ей-то кого бояться? — Мулан усмехается. Лао поджимает губы и переглядывается с Нараном. — …скоро ужин — моя семья почтет за честь пригласить тебя к столу, — монгол, бросив на постель Волчий глаз, внимательно смотрит на неё, и Мулан спешит отказаться, но Лао качает головой, шепнув что-то в духе: «да тебе, видать, и мозги отшибло». — Ты спасла мою дочь, теперь я в долгу, а долг для монгола — дело святое… Ещё одна «невозможность отказаться» приводит Мулан — очухавшуюся только к вечеру — в странное оцепенение. Поэтому за ужином она сидит, опустив взгляд в тарелку, — на которой красуется ароматно благоухающая зажаренная на углях баранья нога, — но голода совсем не чувствует. За низким круглым столом размещаются жены вожака, а также старший сын, средняя и младшая дочери. Спасенная малютка не сводит с неё маленьких черных глазёнок, улыбается и пытается даже слезть с рук матери. Наран же поглощает ужин с завидной охотой, лишь иногда бросая взгляды на сидящего поодаль мрачного Борку. Мулан тоже оглядывается на парня, и едва взглянув ему в глаза, понимает — аппетита нет не у неё одной. Почему-то вдруг ей на ум приходит мысль о том, что эта семья никогда не собиралась вот так — за одним столом. И сейчас все молчат, потому что элементарно не знают, а о чем вообще можно разговаривать. Судя по всему, это из-за неё — и Мулан снова пытается сосредоточиться на еде, испугавшись таких мыслей, — устроен весь этот маскарад. В горле тут же образуется горячий ком. И Борку она очень хорошо понимает, ведь его мать сейчас лежит без сознания где-то в норе, под землей, ну, а его так называемый «отец» даже ухом не ведет. На её вопрос — прозвучавший, пожалуй, слишком дерзко и громко — так, что все аж глаза на неё подняли, не донеся ложки до ртов, — что всё-таки с Ракшей, Наран отвечает одним словом «выкарабкается», и снова принимается за мясо. Неловкое молчание, повисшее после её вопроса, понемногу рассеивается, когда остальные члены семьи, наевшись, начинают удаляться. Только Борка задерживается и без конца сверлит её взглядом, кивая на выход, и пытаясь, очевидно, куда-то её позвать. Однако Наран, недовольно скривившись, машет рукой, и Борка вынужденно покидает помещение. Мулан приходится снова опустить взгляд в тарелку, как вдруг в похлебку падает дохлая мышь. Девушка в недоумении застывает, вскидывая голову, когда на плечо мужчины садится сокол, явно очень довольный собой. По-хозяйски устроившись, птица принимается выпрашивать чего повкуснее. Вожак отдает недоеденную кость, и сокол, с трудом удерживая такую ношу, взлетает на свое место — специальный сук — один из рогов лося. Только тут Мулан замечает, что вся комната увешана чучелами животных. — …я хотел извиниться… — говорит Наран, поднявшись и отходя от стола, а Мулан снова боится шевельнуться, когда слышит это. — …за что…? — …за то, что думал о тебе намного хуже, чем ты оказалась на самом деле… — вожак усмехается, явно пытаясь скрыть свою неловкость. — …вы говорили, что… я не оправдала вашего доверия, но… — смутившись, бормочет Мулан. — …будем считать, что это в прошлом, — Наран чуть наклоняет голову, не позволяя ей отвести глаза, — сегодня ты доказала, что в тебе есть то, чего нет у всех нас… Чтобы заполнить паузу, возникшая столь же внезапно, как и извинения человека, который, казалось, ни за что не сможет произнести этого, Мулан спрашивает: — …так вы — охотник? Мулан проговаривает это, и впервые осознает, что так глупо не думала об этом раньше. — …не воин? — она краснеет, понимая, как по-идиотски это звучит. — То есть — есть ли разница, или все же… Наран какое-то время смотрит в сторону, не опровергая её слов, но и не соглашаясь с ними. Оставаясь где-то посередине. Мулан понимает, что для него это, вероятно, тоже не проговорённый вопрос. И давно мучающий. — …охотник или воин… — изрекает тут задумчивый Наран, — без разницы, цель-то у обоих одна — убивать… Мулан не успевает выразить свою точку зрения, как он продолжает: — …единственное, чтобы убивать людей, нужно куда больше смелости… я ею никогда не отличался, — она видит, как дергаются его губы, — а для чистокровных монголов страх приравнивается к самой низкой слабости, какую только можно отыскать… — …не все воины имеют цель убивать других воинов… — тихо проговаривает Мулан, глянув на Нарана, — да и вообще — людей… чаще всего воины пытаются… лишь защитить себя и тех, кто рядом… — …да, но кому-то это просто приносит удовольствие — лишать жизни других, ты забыла? — усмехается Наран. — …но я уверена, что таких меньшинство, — проговаривает Мулан, тоже поднявшись и смутившись его взгляда прямо в глаза. — …только я вот уже совсем ни в чем не уверен… — …постойте, а как же всё то, в чем вы убеждали меня? Наран отворачивается, истерически усмехаясь. — …чего не сделаешь ради того, чтобы сохранить статус… — …нет-нет-нет, — пятится от него Мулан, в ужасе распахнув глаза, — вы не можете так поступить… ответьте — вы что — знали заранее, что ни со мной, ни без меня не справитесь?! — …боюсь, тебя ждет ещё слишком много разочарований, и сейчас я ничего говорить не стану… — …а то, что сказала о вас Чандра — правда? — …если учесть, что ведьмы в девяноста процентах случаев избегают правды, то… в этот раз сработало единственное правило исключения — самозащита… — горько усмехается монгол. — …и что это за пророчество такое? — Мулан снова берет себя в руки. — …пророчество, которое произнесла Башцег? — уточняет Наран. — …мать Ракши? — вопросом отвечает ему Мулан, тут же кивнув. — …она сказала, что если я не поменяю взгляд на мир, не увижу его таким, какой он есть на самом деле — умру, и тем самым загублю ещё несколько десятков жизней… загублю жизнь всего клана Сокола, — вздыхает монгол, — но я всё ещё склоняюсь к варианту того, что Башцег сказала это лишь потому, что… я приложил руку к её казни… Мулан судорожно сглатывает — почему-то она была уверена, что Наран не способен на такое. — …в свете последних событий… — добавляет он, чуть помолчав, — мне думается, будто всё, что происходит — это заговор ведьм, взявших нас, людей, которые веками истребляли их, в капкан… — …да, возможно, — заторможено говорит Мулан, пытаясь уложить информацию в голове, — но ведьмы тоже, мне кажется, не учли кое-чего… — …и чего же? — поворачивается Наран. — …того, что капкан у нас с ними теперь общий… Идя по темному коридору — уже по знакомому ей красному ковру, — Мулан натыкается на Борку, ждущего её у маленькой дверки, за которой находится лестница. Спустившись в самый низ, где звуки и запахи столь приглушены, что кажется, будто они вообще покинули землю, Борка ведет её извилистыми тропами, затем — пропускает вперед, и Мулан оказывается в углублении, служащем Ракше домом. В очередной раз изумившись силе воли этой женщины, она осторожно подходит к постели. Ракша уже в сознании — на её лбу Мулан видит мокрую тряпку, а рядом с подушкой — склянку с густой мазью. Одними глазами спросив о том, как та себя чувствует, девушка переключается на нечто более важное в данный момент: — …откуда у вас этот оберег? — Мулан, опустившись на корточки возле низкого топчана, протягивает Волчий глаз. — …от моей матери… — Ракша проводит пальцами по гладкой поверхности, прикрывая глаза. — …а у неё? — Мулан знает, что это далеко не конец, а лишь начало. — …от Великого Хана, — говорит женщина, напрягаясь и явно понимая, к чему она клонит. — …но и у него он откуда-то взялся, правильно? — вкрадчиво произносит Мулан. Ракша показывает одними глазами, что историю появления этого оберега можно рассказывать крайне долго, но она, зная, что именно интересует Мулан, кивает, выдавливая: — Саян… это её оберег… — …почему-то я так и думала, — и Мулан осторожно тянет камень из руки женщины, — он правда защищает от любой напасти? — …да-да, от любой… кроме… — …кроме опасности, исходящей от неё, — предполагает Мулан, — так? Ракша не отвечает, уставившись в противоположную сторону. — …почему она напала на вас… — Мулан кусает губы, — я думала, что вы… сможете… противостоять ей… — …я не обладаю такой силой… — Ракша сжимает губы, — да и испугалась… Мулан хочет сказать, что и она испугалась, но, будь у неё столько же способностей, как у женщины, она бы не преминула ими воспользоваться. Тем более, когда на кону стояла жизнь ребенка. — …я есть испугалась не за себя… — читая её мысли, говорит Ракша. — …я знаю, — кивает Мулан. — …что у тебя снова на уме? — а Ракша догадывается обо всем раньше, чем Мулан как следует проварит это в своей голове. — Даже не думай искать с ней встречи, слышишь?! — …но она же вернется — не сегодня так завтра, не так ли? — Мулан решает, что спорить и доказывать свою правоту нет смысла. Лучше проговорить все «за» и «против» сообща. — И неизвестно, что может выкинуть… неизвестно, смогу ли я ещё раз уцелеть от встречи с ней… — …ей нужен этот оберег, чтобы… — …небось, защитить своего ненаглядного сынулю? — бросает Мулан, хмурясь. — …и что ты будешь делать? — Ракша пытается поднять голову. — Отдашь ей его? Мулан долго смотрит на камень. — …когда-то нас учили, что победить может тот, кто делает ход первым… — …ты не сможешь с ней договориться… уже не сможешь… — выдавливает Ракша, крепче стискивая пальцы на камне, — она обманет… у неё больше нет души… — …но душа у неё была… — твердо говорит Мулан, поднимая глаза, — и она лишилась её не по своей воле, так? Это уже не так мало… нужно лишь найти к ней подход… — …уж не собираешься ли ты… — взгляд Ракши застывает на камне, Мулан видит в её глазах слезы, женщина разжимает пальцы, позволяя наконец взять оберег обратно, — бороться за… — …да, собираюсь, — Мулан кивает, наконец проговаривая то, что созрело в её голове ещё в тот момент, когда Ракша рассказала ей историю Саян, — я собираюсь бороться если не за её душу, то хотя бы за память об этой душе… и я хочу помочь вам… Ракша закрывает лицо руками, впиваясь зубами в ладони. — …помочь вам обоим сделать тот первый шаг, который вы… — Мулан надевает оберег на шею, — так боитесь сделать… — …н-нет, — сквозь рыдания выдавливает Ракша, — нет, ты не должна… ты не сможешь… — …вот и проверим, что я смогу… — Мулан берет с полки кусок пергамента и уголек, — нарисуйте маршрут… вы знаете где она обитает? — …ты ж не знаешь её! — Ракша испуганно смотрит на неё. — Не знаешь, на что она способна! И этот камень ничем тебе не поможет! — …я в курсе, — улыбается Мулан. — Лао сказал, что моя сила в другом… — …да уж — он скажет… — ворчит Ракша, протягивая руку за пергаментом. Борка тоже что-то нечленораздельно буркает, когда видит, как ведунья трясущейся рукой рисует закорючки. — …а как же Наран? — с беспокойством спрашивает Ракша. — Он отпустит тебя? — …отпустит — у него нет выбора… — Мулан оглядывается на Борку, и тот хмурится ещё больше. — Он передо мной, кажется, в долгу? Глухая лесная чаща, еще мгновение назад спавшая мирным сном, вдруг полнится звуками, запахами и движением. Мулан осторожно шагает на зыбкую лесную подстилку, и хоть она понимает, что это всего лишь иллюзия реальности, становится страшновато, ведь под ногами всё ходит ходуном, готовое в любой момент рассыпаться горсткой пепла. Размытые в лучах восходящего солнца тени перебежками перемещаются от одной ели к другой — хвойный запах наполняет ноздри, заставляя голову кружиться. Но тут же один запах сменяет другой — сырой, гнилостный. Затем Мулан видит, как неподалеку на болоте несколько жужаней окружают здоровенного кабана, сиганувшего в жижу после очередной стрелы, попавшей в бок. Теперь животное обречено — охотники берут его в плотное кольцо и целятся в голову. Однако их радостные крики нарушаются другими — гневными, в которых Мулан сразу узнает свой родной говор. В ходе бранной перепалки, едва не перешедшей в драку, Мулан узнает, что монголы, оказывается, охотятся не на своей территории, и справедливо будет сказать, что китайцы вполне заслуженно могли отобрать у них этого кабана, — но если бы всё было так просто, то она бы этого и не увидела, — только вот подоспевший Великий Хан сообщает, что эта незаконная охота лишь ответ на подлое воровство монгольских баранов и лошадей, устроенное людьми Императора. И снова дело оказывается совсем даже не в кабане, которого теперь начинают перетягивать словно канат — каждый на себя. И вновь Хан делает решающий ход — одним точным выстрелом убивает бедного кабана, нагло заявляя, что готов уступить его при условии, что их пригласят откушать. В шоке оказываются не только охотники-китайцы, но и сами жужани. Сомнения в таком решении, яростно косясь на неприятелей, высказывает вожаку рослый монгол с множеством шрамов на лице — как узнается несколькими фразами позже, — отец Алдара, ближайший советник Хана. Две кучки совещаются и приходят, наконец, к выводу — ужину быть. Только Мулан уже чует неладное, глядя, как довольно потирают руки китайцы. «Этот ужин будет началом чего-то большего, друг мой…», — слова Великого Хана застревают в голове Мулан, мешая нормально мыслить. И вот она вместе с группкой монголов, участвовавших в охоте, при сопровождении конвоя из стражников, направляется в Малый дворец — место, где принимают дорогих гостей. Жужаней усаживают за богато накрытый стол, предварительно заставив сдать оружие, и всё едва не идет под откос, когда отец Алдара отказывается отдавать свой огромный охотничий нож. Насилу успокоив соплеменника, Великий Хан поднимает первый тост «за мирные переговоры!», и все, хоть и со скепсисом, но поддерживают его. Мулан замечает, что через какое-то время к пирующим присоединяется сам Император, — его Мулан узнает сразу, так как рано лишившийся отца принц, всё ещё сохранил в своих чертах некую детскость, в отличие от того же Великого Хана, который в свои шестнадцать выглядел на несколько лет старше, — а единственным более-менее трезвым из монголов остаётся Хан. И вот меняются блюда — приносят кабана и новые кувшины с вином. Отхватив себе самый большой кусок, Хан снова решает блеснуть красноречием, и это ему почти удаётся. Почти. Потому как, все остальные, не дожидаясь окончания его речи, опрокидывают в себя чарки, а затем — опрокидывают столы, упав без чувств. Пена изо рта — плохой признак, и Мулан тут же понимает, что к чему. Однако она не может понять другого — почему отравить пытались монголов, а рухнули сразу все, кроме Императора и Хана, которые в полном недоумении смотрели друг на друга, пока — оказывается, оставшийся среди них ещё один бдительный человек, а именно — отец Алдара, не перерезал глотку одному из подходивших к нему стражников с криком: «Мерзкие свиньи никогда не проведут умных псов!». Как и следовало ожидать, этот ужин действительно становится началом. Началом войны. Новой, кровопролитной, многолетней войны. Мулан вихрем переносится в другие декорации: то в чисто поле, где тут же вся трава становится багрово-черной от крови, то — в городки, прилегающих к столице, где раз за разом падают выстроенные стены и гибнут мирные жители, то — в селения монголов, где через секунду вспыхивает пламя, и всё становится таким же пеплом, как и тот, что кружит вокруг. И кажется, что этому не будет конца. — Братья! — Мулан оказывается в юрте Хана, где перед ним в кругу сидят ещё одиннадцать вождей, а за ними стоят и другие монголы. — Я собрал вас вместе для того, чтобы сообщить: нас хотят вытеснить с нашей земли… Слышится шепот, тревожной волной прокатившийся по рядам. — …мы должны отстоять своё право на эту землю и свободу! — продолжает Хан. — И потому я, все ещё не сторонник подобных действий, призываю вас показать Китаю, кто мы есть! Показать им всю нашу силу и мощь — силу, которой они, очевидно, боятся, раз пытаются нас уничтожить! Его слова явно придают всем уверенности, потому как даже самые поникшие вдруг вскакивают и берутся за оружие. А затем Мулан оказывается в самом центре бойни. Это похоже на нашествие саранчи — степь покрывается слоем из хаотично шевелящихся тел. И даже лязганье мечей напоминает ей отчего-то шелест крыльев этих не самых приятных насекомых. Оказывается, что монголов и вправду много — и сила десятков тысяч воинов, рвущихся в бой, заслоняющих собой линию горизонта, должна быть велика. Но ещё Мулан замечает, что их оттеснили к самому Каганату. И теперь вопрос о том, выиграют ли они эту битву становится вопросом того, смогут ли они защитить свои семьи и удержать тот единственный оплот, который отделяет их от полного исчезновения. В тот момент, когда монголы, уже оставшиеся в меньшинстве, каким-то чудом берут верх, и отбрасывают полчища китайцев назад, происходит то, к чему, кажется, никто тогда не был готов — Мулан же снова ловит себя на мысли, что быть наблюдателем со стороны куда труднее, чем сражаться, — погибает Шонхор. Мулан видит лишь как сокол, всё это время, так или иначе, принимающий участие в битве и помогающий хозяину, замертво падает вниз. И крик Нарана, который услышали даже на другом конце поля, разрывает её голову, наводнившуюся воспоминаниями о своем погибшем отце. Всё остальное Мулан видит сквозь пелену — попытки монголов отбиться, последняя шеренга, возглавляемая Великим Ханом, идущая в атаку, падающие на землю камнями тела… Вдох, который едва ли не ломает её изнутри, — будто она пробыла кучу времени под водой, — заставляет Мулан резко вскинуться и схватиться за Нарана, как утопающий за соломинку. Откашлявшись, она поднимает на вожака вопросительный взгляд. Ей кажется, что он прервал её «экскурсию в прошлое» слишком рано — чего-то крайне важного не показав. — …я посчитал, что этого хватит… — говорит монгол, будто оправдываясь, — ты и так много сил потеряла в битве с ведьмой… — …что… было дальше? — выдавливает Мулан, понимая, что не может не спросить. — Как вам удалось… — …мы обратили их в бегство… — Наран рассказывает это так, словно тоже там был и видел всё, на чем она «остановилась», — и когда нужно было лишь добить… когда можно было лишь раз и навсегда избавиться от главной проблемы — от Императора… Хан не смог… — …что? — Мулан не верит своим ушам. — …Хан не убил его — того, на чьей совести смерть моего отца… — Наран сжимает зубы, — он протянул ему руку и сказал, что знает, как всё это можно изменить! Мулан застывает, пораженная такой концовкой. — …в тот день между нами образовалась трещина, которая станет началом всех тех событий, из-за которых и произошел раскол между племенами, — сообщает Наран, поднимая её с пола, — он променял нас на дружбу с ним… дружбу, которая стоила ему жизни, а нам — спокойствия и свободы… — …но я уверена, что им двигало нечто большее, чем просто… — …да, он утверждал, что им движет желание объединить нас, но… — Наран запускает руки в пепел, пачкая пальцы, — он не учел одного — не все столь же благородны, как он! А тот, кого назвал своим другом — и подавно! И вообще — мы слишком разные, чтобы быть чем-то целым! Мулан решает, что именно можно ответить, а Наран вдруг вытаскивает руку из урны и закрывает крышку. Она обращает на него взгляд, и едва собирается задать вполне закономерный вопрос: «Что это значит?», монгол отвечает, даже не взглянув на неё: — …всё, хватит и этого с тебя… — Мулан так и остаётся с открытым ртом, — пора закончить с этими путешествиями, пока поздно не стало… — …в каком это смысле? — Мулан вдруг чувствует себя обделенной, словно у неё любимую игрушку забирают. Наран убирает урну и медленно поворачивается. — …видишь — ты уже не хочешь оттуда возвращаться… — …я всего лишь хочу узнать правду… — Мулан пытается убедить в этом, кажется, не только его, но и себя. — …зря мы всё это затеяли… не под силу такое… — …стоп-стоп-стоп! — Мулан подскакивает к нему, хоть минуту назад думала, что без поддержки рухнет. — У меня ощущение, что вы чего-то не договариваете… снова! — …да, надо было сразу сказать, что оттуда дороги назад нет! — повышает голос Наран. — Да, пусть я буду виноват ещё и в этом! — …почему вы не дали мне увидеть то, что случилось тогда, на поле боя?! — …потому что нечего там смотреть! Я тебе всё рассказал! — …рассказали? — усмехается Мулан. — А откуда ж мне знать, что всё было именно так?! Наран сжимает губы, а Мулан — кулаки. — …можешь не верить… но продолжать посвящать тебя в прошлое… я больше не собираюсь! — он отворачивается, собираясь уйти. — Прошлое должно оставаться в прошлом! — …хорошо сказано, Наран… — Лао, как всегда сумевший незаметно подкрасться, одним только жестом успокаивает её, готовую взорваться негодованием. — Я уверен, что ты извлек из прошлого уроки. Ты сам об этом недавно твердил… так, может, просто пора действовать, несмотря на страх неудачи? — …мне уже нечего бояться… — бросает Наран и широкими шагами удаляется из зала. — У меня есть шанс всё изменить! — …да, главное — используй его правильно… — в спину ему летят слова Лао. — …что это было? — Мулан в недоумении смотрит на старика. — …он просто нервничает, когда у тебя есть шанс всё изменить — не так-то просто оставаться спокойным, — произносит Лао, — а вообще — он просто не хочет показаться тебе хуже, чем ты его представляешь… Мулан, качая головой, разводит руками, так и не найдя подходящих слов. — …тогда на поле боя Наран попытался убить Хана… — …убить Хана?! — …когда не вышло — переключился на императора… в результате — его на смех подняли и хотели выгнать из племени… мол, вожак клана Сокола должен далеко видеть, а у Нарана этого нет… — …откуда вы всё это знаете? — …я был там… — отвечает Лао, — и всё видел своими глазами… — …ага, ясно… но всё же — почему Хан не отомстил? — спрашивает тут Мулан. — Вроде, отец Нарана был и ему как бы… — …да, он был ему почти отцом… верно, — кивает Лао, — но Хан понимал, что местью тут ничего не решить — ибо, если уже судьба умереть — ничто этого не изменит… он всегда был противником мести… ты знаешь — ты ж видела, что случилось с его отцом… с Эрданом… но он не озлобился… и не стал стрелять в спину убийце… Мулан кивает. — Хан был большой души человек… он лишь пытался уберечь остальных… — А Наран хотел, чтобы Хан встал на его сторону? И ценой жизней оставшихся… попытался отомстить…? — …думаю, это очевидно — каждый тянет одеяло на себя… — …но, получается, что Хан, в итоге, выбрал не ту сторону…? — …ну, это как посмотреть… Хан хотел, чтобы этих сторон не было — чтобы никому больше не приходилось ничего выбирать, — выделяя интонацией последнее слово, говорит Лао. — Но такого не бывает… — …а что это за шанс, который есть у Нарана…? — Мулан смотрит на выход, туда, где скрылась фигура монгола. — …это долгая история, не сейчас… — Лао качает головой, — сейчас, я думаю, тебе стоит набраться сил перед предстоящей встречей с Саян… — …откуда вы… — Мулан уже собирается спросить, как он умудряется знать всё, как вспоминает про Ракшу. — …много говорить не буду, скажу одно — будь осторожна с мыслями, и не вздумай пообещать ей ничего такого, чего не сможешь выполнить… — Лао вглядывается в ночное небо, когда они выходят на воздух, — быть может, у тебя всё получится… — …всё, что не получилось у вас? — Мулан понимает, что, скорее всего, её вопрос останется без ответа. — …если ты про её душу… — Лао смотрит на неё, — то — да, а если про мою совесть — уже поздно… Выспаться всё равно не удается: слишком много мыслей вертится в голове. Вскочив ни свет ни заря, Мулан направляется в дом к Нарану. И хоть тот после вечернего разговора становится ещё более мрачным и старается даже не замечать её, поставить его в известность о своей отлучке приходится. На удивление, он не выражает протестов, говоря, что у неё есть сутки, но и брать с собой кого-то ещё не позволяет, ссылаясь на то, что у ведьмы со всеми, кто забредает на её территорию, разговор весьма короткий. Так Мулан, всё же нервничающая, узнает, что Борка — на чью помощь, она, признаться, очень рассчитывала, хоть и не показывала этого, — послан в соседний клан с миссией уговорить вожака примкнуть к Каганату. Когда встает вопрос с конем, который способен проделать нелегкий путь через скалы, Мулан, несмотря на все уговоры взять любого жеребца, настаивает на том, что возьмет коня Бори Хана — того, за которого теперь уже она несёт ответственность. С момента её неудавшегося побега животное держали вдали конюшни на привязи, и, естественно, конь снова начал вставать на дыбы при любом приближении человека. Однако пара ласковых слов и кусочков сахара делают своё дело. Конь, понявший, что агрессия ни к чему не приведет, позволяет надеть на себя седло, а Мулан — теперь уже точно не переживающая насчет того, что не удержится, — оказывается единственной, кому оказывается под силу отвести его ещё и в кузницу, дабы поменяли подковы. — …надеюсь, она перемелет твои кости в порошок! — Мулан, вздрогнув, оборачивается — Чандра, похоже, недавно вылезшая из укрытия, не упускает возможности показать свой длинный змеиный язык. — …это вместо «счастливого пути» что ли? — …не на том пути ты стоишь, чтобы счастье тебе привалило! А вот смерть… — …о дааа, — тянет Мулан, — ты часто говоришь мне о смерти, хотя сама ты её, ой, как боишься! Чандра собирается ответить, но Мулан, подавшись вперед, не дает ей такой возможности, тихо и четко проговаривая: — …только помни: не будет меня, не будет и тебя… — …хм, ты всё ещё считаешь, будто знаешь, кто мы такие? — ведьма не предпринимает попыток напасть, помня о том, что Мулан защищает барьер. — Лги себе и дальше! — …хорошо — давай оставим как есть? — Мулан наклоняет голову, заглядывая Чандре в глаза. — Я же не твержу на каждом углу, что ты думаешь, будто знаешь людей, а? — …ох, моя дорогая, — цедит Чандра, потихоньку закипая. — Людей-то я знаю, как облупленных, а вот ты… — …да? — Мулан качает головой, беря за поводья подведенного к ней коня. — А что ж ты тогда позволила Алдару сделать такое со своей дочерью? И себя в круг из соли- загнать? Из которого, ты, к слову, бы не выбралась, если б не я! Так что — кто из нас знает больше, ещё вопрос! Всю дорогу Мулан прокручивает в голове разговор с Ракшей и слова Лао. И каждый раз снова и снова спрашивает себя: что она, черт возьми, делает не так? Почему она должна принимать такие сложные решения? Почему вечно должна выбирать между тем что, с одной стороны, будет правильно, а с другой — смертельно-опасно? Найти место, где скрывается Саян не так и трудно — скалы видны даже за много километров. Пройти по ним, забравшись практически на самый верх, а затем — отыскать нужную пещеру — вот проблема. Когда конь, ведущий себя крайне беспокойно, ступает на каменистую тропинку, Мулан с удивлением ловит себя на мысли, что впервые вырвавшись за пределы Каганата, она даже не попыталась сбежать. А ведь сейчас самое удобное время — никто за ней не следит, погони не будет — у неё есть реальный шанс. Однако уже в следующую секунду, Мулан, неловко повернувшись в седле, едва не падает — лошадь резко останавливается, начиная тянуть её назад. Высота, которая не ощущалась до сих пор, наконец-то, открывается взору — утренний туман остается внизу. Тогда приходится срочно выкинуть всё постороннее из головы — кроме воспоминания из детства, когда отец учил её ездить верхом: он говорил, что для всадника крайне важно чувствовать коня под собой, быть с ним единым целым — только тогда животное захочет и будет подчиняться. И Мулан отпускает поводья так, чтобы жеребец понимал — его не заставляют галопом нестись по узенькой тропке на высоте нескольких десятков метров. Лишь слегка задевая его бока пятками, чтобы он не прекращал шага, она выпрямляется в седле, чтобы смотреть перед собой, а не вниз. С другой стороны — идти, кроме как вперед, нет смысла — с габаритами лошади в этих скалах никак не развернуться. А вот горные козлы могут скакать здесь, резвясь, будто на лужайке. Как только ставший уже привычным звук стука копыт о камни меняется на другой — более приземленный, шелестящий, или даже — какой-то хрустящий, — Мулан останавливается. Тропинка, петлящая между огромными вершинами, заканчивается небольшим гладким островком, переходящим в крутой обрыв, сплошь усеянный… человеческими костями. Мулан сперва думает, что ей показалось, однако череп, который, будто дозорный, наблюдает за ней своими пустыми глазницами с ближайшего копья, — ржавого и потрепанного, — говорит об обратном. Оставив коня отдыхать, Мулан решает осмотреться — на карте, что дала ей Ракша, есть странное обозначение, напоминающее мост. Приходится, рискуя жизнью, спуститься с обрыва до ближайшего выступа и там нырнуть в темную расщелину, прекрасно понимая, что ведьма может запросто разделаться с ней, не успеет она и двух слов сказать. В пещере обнаруживается ещё несколько скелетов, от вида которых к горлу подступает ком — скелеты эти крошечные — совсем ещё детские. Также на пути возникают огромные кучи оружия и… вороньих перьев. На мгновение остановившись и подумав над тем, стоит ли ей брать хоть какой-то меч или топорик, Мулан решительно отказывается защитить себя при возможном нападении, опираясь на то, что она пришла поговорить, а при виде оружия в её руках Саян может сразу атаковать. Пройдя пещеру, Мулан видит, что с самой острой и высокой соседней вершиной эту соединяет дряхлый — веревки уж очень слабые и грязные, — подвесной мост. Свистящий ветер и тяжелый, смрадный воздух дают понять, что она на верном пути. Преодолев предыдущий отрезок пути довольно ловко и быстро, Мулан сильно тормозит на мосту, потому что… сколько б она себя не убеждала, что он выдержит её — ничего не выходит. Ей страшно даже ногу поставить — внизу черная пустота. Приходится уговаривать себя как ребенка — ставить цель, вроде «более-менее-надежной-на-вид» третьей дощечки, на которой она сможет передохнуть, — и начать продвигаться вперед. Надолго такого подхода, увы, не хватает — не пройдя и половины, Мулан, вцепившись в веревку, служащую чем-то вроде перил, подумывает над тем, чтобы плюнуть на всё и вернуться назад. Но вдруг происходит то, что придает ей сил на два, а надо будет — на три таких моста. Да что там моста — она бы и по воздуху побежала. Мулан сперва здраво думает, что этого не может быть, однако, когда к зрительной, скорее всего, галлюцинации — так твердит её внутренний голос, — присоединяется ещё и слуховая… Впереди, в дымке из тумана и пара, поднимающегося будто из жерла вулкана, стоит Ланг. Живая и здоровая. И зовет её. Моргнув раз и другой, Мулан понимает, что лучше сгинет в пропасти, но не отступит, — только не теперь, когда на другом конце этого чёртового моста её ждут, когда там — любимый человек. Точнее — не человек, но Мулан вдруг приходит к выводу, что давно перестала считать Ланг ведьмой. В том самом значении. Оставшиеся «сколько-то там» дощечек пролетают как одна — Мулан, не веря такому счастью, спрыгивает на камни и, раскинув руки, уже готовится обнять Ланг, но вместо того падает на острые выступы, разбивая себе лицо. Из глубокой, похожей на рваную рану, пещеры слышится утробный смех. Мулан с трудом поднимается на тяжеленые ноги — кажется, они стали каменными пока она бежала. Силы тут же покидают её. Оглянувшись, Мулан отмечает, что-мостик-то и правда немаленький — он скрипучей змеей тянется в туман и уходит вниз, скрываясь в этом паре, надышавшись которого, вероятно, она и увидела Ланг. — …видишь, мне даже делать ничего не пришлось — ты сама примчалась… — тут из расщелины выходит сгорбленная Саян. — Как тебе картинки? Мулан сжимает зубы от боли — внутри у неё всё трещит по швам, и кажется, что наполнившаяся надеждой грудь вот-вот разорвется. Саян снова смеется и, взмахнув рукой, создает из пыли ещё одну нереально похожую на реальность иллюзию — на этот раз её отец, Чжоу, ещё молодой, в парадном мундире и совсем не хромающий, машет ей рукой и улыбается. До него же можно дотронуться… можно обнять — только руку протянуть… У Мулан перехватывает дыхание, и сердце пропускает удар. Она уже собирается рвануть к отцу, но вовремя спохватывается, лишь дернувшись в сторону. — …кого ещё тебе показать? — продолжает Саян. — Может, его? И тут же рядом с Чжоу возникает Кьюба — маленький мальчишка, бегущий по зеленому полю и кричащий ей, что он счастлив. — …остановись!!! — визжит Мулан, закрывая голову руками. — Хватит! — …твои самые сокровенные желания для меня не секрет, как видишь… — усмехается ведьма, подходя ближе, и картинка наконец исчезает, — ты видела скелеты тех глупцов, что пытались сюда попасть? Я показывала им такое, отчего они сами себя кололи копьями или — прыгали в пропасть, уверенные что там их ждет счастье… — …а для тебя счастье — убивать людей и наслаждаться их агонией? — едва не ломающимся голосом спрашивает Мулан. — …я же ведьма, — скалит желтые зубищи Саян. — Страдания других мне в сладость… — …но ты не всегда была такой, не так ли? — с вызовом начинает Мулан, отбросив неловкие предисловия. — Когда-то ты была такой, же как мы — люди, всё чувствующие и страдающие… Саян перестает улыбаться. — …да что ты знаешь о моих страданиях! — теперь Мулан чувствует явную угрозу. — …я знаю, что с тобой сделали… — успевает вымолвить она до того, как рука ведьмы вопьется в неё. — …ты пришла сюда, чтобы я забрала твою душу… — …н-нет, — хрипит Мулан, пытаясь не отключиться, и опускаясь на колени под гнетом сдавливающей шею руки, — я п-пришла п-пого-говорить… — …ведьмы не разговаривают с людьми! — рявкает Саян, чуть ослабляя хватку, но не позволяя ей взять ситуацию под контроль. — Люди не умеют слушать и главное — слышать! — …о-о-отпусти… — Мулан смотрит в черные глаза с надеждой, — и я готова рискнуть… — …нет, я высосу твою душу, и заберу то, что принадлежит мне! — Саян пытается ухватиться за Волчий глаз, но Мулан неимоверными усилиями отбивается и падает на спину, оставив талисман при себе. — …тебя так волнует моя душа, — Мулан, держась за горло, поднимает голову, — а что — о своей ты уже забыла? — …отдай мне оберег!!! — Саян в один миг налетает на неё, придавливая к земле. — …я отдам, отдам… обещаю, но при одном условии… Мулан выставляет руки в сдающемся жесте, и это срабатывает — ведьма застывает, отпуская её. — …что — хочешь сказать, что надо быть совершенно чокнутой, чтобы ставить ведьмам, вроде тебя, условия? — Мулан находит в себе силы посмеяться. — Пусть так! — …что за условие? — быстро бросает Саян, сгибая свои длинные когтистые пальцы. — …я хочу помочь тебе… — Мулан осторожно пытается встать, — позволь помочь тебе снова обрести душу… которую у тебя отняла… мать… — …ты… — шипит Саян, снова пытаясь напасть, однако же, вместе с тем вдруг странно дернувшись и вдруг даже словно глянув ей в глаза, — не сможешь…! — …одна — нет, с тобой — да… — Мулан поднимается на ноги, вытирается рукавом и вытаскивает из-за пазухи маленькую тряпичную куколку, которую стащила у Ракши из сундучка, — ведь если ты попробуешь… Саян, узнав куклу, взмывает вверх черной стаей, ревя, будто лавина. — …попробуй снова поверить людям! — кричит Мулан и, запрокинув голову, наблюдает, как стая, превратившись в воздухе едва ли не в тысячу стрел, готовится обрушиться на неё. — Она сожалеет, что промолчала! Слышишь?! Свист нарастает, и Мулан отскакивает, чуть не съехав с клочка скалы, на которую рушится град из острых стрел, рассыпающихся перьями, едва они касаются горной породы. Наконец, Саян снова появляется в поле видимости. — …а мне что до их сожалений?! — орет ведьма не своим голосом. — Мне плевать! — …неправда! — Мулан делает шаг к ведьме, готовая твердо стоять на своем. — Если бы тебе было плевать ты бы убила нас всех! У тебя были возможности! — …значит, эта тварь в повязке пожаловалась тебе, как плохо я поступила с ней?! — …она рассказала, как поступили с тобой… — смягчается Мулан, надеясь, что её тон смягчит и ведьму, — и как она… не помогла тебе тоже рассказала… но мы все не идеальны… Мы все совершаем ошибки… а главная ценность в этом мире — это умение их прощать… — …какое тебе дело до наших с ней отношений?! — Саян не приближается, но ходит кругами, не сбавляя градус напряжения. — Ракша мне очень помогла… и я хочу отплатить ей тем же… — …она предала меня и тебя предаст, глазом не моргнёт!!! — …ты ошибаешься — Ракша не такая, — Мулан старается не пускать ведьму себе за спину и привести ворох мыслей в порядок, чтобы не допустить «утечки», — я хочу помочь вам восстановить справедливость… — …китайцы, помогающие монголам — это новая шутка? — корчится Саян. — …ты ещё можешь всё исправить, слышишь? — Мулан решает заговорить так — открыто и с полным доверием. — Помоги остановить своего сына… Саян, только начавшая прислушиваться, снова, будто ужаленная, взвивается ввысь. — …мой сын пришёл в этот мир, чтобы свершить великое дело! — ревет стая ворон. — Он восстановит справедливость раньше всех вас, когда уничтожит Амулет равновесия и мир поглотит тьма! Всюду будет хаос и смерть! — …не будет! — на этот раз Мулан не удается избежать столкновения с птицами. — Я не допущу! — …тогда останови меня!!! — Мулан швыряет из стороны в сторону, словно щепку, вертя в воздухе, но при этом не убивая — девушка замечает, что ведьма будто лишь того и ждет — когда она испугается или запаникует настолько, что перестанет думать о том, как бы её спасти. — Давай! Мулан приземляется довольно жестко — снова на те же выступы, — а Саян подходит к кукле, что выпала у неё из руки. — …скажи, что она для тебя ничего не значит, и я… уйду… — Мулан с трудом приподнимается. — Оставлю тебя в покое… и твоему сынку мешать не буду… Ведьма нагибается и сгребает в свои жилистые пальцы игрушку. — …вспомни, когда ты дарила эту куклу Ракше… ты тоже мечтала о том, чтобы мир поглотил хаос? — Мулан решает использовать последний аргумент, пришедший ей на ум. — Я уверена, что всё было не так… и ты была не такой… — …в этом мире нельзя быть никаким, кроме того… кем я стала сейчас! — Саян со злостью бросает куклу в Мулан. — Убирайся, мерзкая лгунья, пока я твои кости по сторонам не раскидала!!! И снова стая грозной тучей заволакивает темнеющее небо. Понимая, что ещё одной встряски она точно не переживет, Мулан вскакивает и бросается к мосту. И уже не смотрит вниз — потому как ступеньки с шипением вспыхивают прямо у неё под ногами и рассыпаются черным пеплом, — ей становится ясно, что бежать придется очень быстро — быстрее, чем она неслась сюда. Едва-едва она успевает прыгнуть на каменистую почву, как веревки, удерживающие мост, рвутся и вся оставшаяся конструкция с треском летит в пропасть. Мулан, еле переводя дух, оглядывается назад — туда, где на крошечном островке из колючих скал воет, словно тяжело раненый зверь, ведьма… Ливень, идущий сплошной стеной, сильно затрудняет видимость и делает камни ещё более опасными — конь легко может поскользнуться и тогда — пиши пропало. Мулан, поколебавшись, решает переждать в пещере. Там она собирает вороньи перья — неизвестно, зачем рассыпанные здесь в таких количествах, — большие, жесткие, иссиня-черные, будто спрессованная сажа, и думает о том, что вороны, весьма неприятные по своим повадкам, отчего-то были удостоены многими важными для выживания качествами. Не зря же их невозможно истребить — они будто тараканы. А перья их очень красивы. Или это потому, что перед ней — перья ведьмы. Это на самом деле похоже на чёрный шелк, — а при дуновении ветра на колышущийся ковер, на который вскочи — и полетишь, — но Мулан проводит параллель и со змеями, которые сбрасывают старую кожу время от времени. Стоит ли говорить, что она занимается всем, чем угодно, кроме того, что было бы действительно важно — лишь потому, что не может признаться самой себе, что опять ничего не вышло, — ибо весь её план просто рассыпался в прах. Мулан вытаскивает куклу, которую на свой страх и риск взяла без спроса, — хотя, Ракша, должно быть, уже знает об этом, — и, злобно выругавшись, на эмоциях швыряет со скалы вниз. Комок ткани быстро намокает и уносится вместе с потоком воды в неизвестном направлении. Той же участи грозится быть подвергнут и Волчий глаз, но дождь внезапно стихает, и Мулан не успевает разозлиться на себя ещё больше. В Каганат Мулан возвращается абсолютно разбитой — после встречи с Саян она чувствует такую опустошенность, что с удовольствием оказалась бы на месте той тряпичной куклы. Ей вдруг становится смешно от самой себя: ну, и на что она рассчитывала? На то, что Саян согласится ей помогать? Была-была злой и вдруг бах — станет доброй?! Бред. Зачем она вообще затеяла всё это? С чего решила, что ей это по силам? Двойной бред. Именно так она отвечает на все вопросы Лао, который встречает её одним из первых. — …ничего, не всё сразу — попытка помочь ценится намного важнее и дороже, чем какие-то пустые слова или действия, ясно? — и Мулан поднимает на старика заплаканные глаза и вздрагивает — она вдруг вспоминает, как похожее слышала от Ланг. — Наран хочет тебя видеть… Мулан кивает и, шмыгнув носом, отдает уставшего коня на попечение чуть раньше вернувшегося Борки, с безмолвной тревогой смотрящего на неё — с разбитым носом, всю в грязи. Тут Лао снова окликает её снова. — …эй, не кори себя — ты сделала немало. Ты посеяла в ней семена сомнения в правильности происходящего, значит, рано или поздно, они прорастут… — и он поднимает голову вверх — ворон, громко каркая, кидает в ладонь старика какой-то предмет, — ну и ещё: такими вещами не советую разбрасываться… Ракша бы такого поступка не оценила… Мулан изумленно глядит на тряпичную куколку, чуть подсохшую на ветру. — …и откуда это у вас? — …я посылал его присмотреть за тобой — мало ли чего… — хмыкает Лао, почесав птицу, усевшуюся ему на плечо. — …а в этом вороне правда… — Мулан заминается, решая, стоит ли озвучивать то, что она знает от Ракши, вроде как «по секрету». — …что — правда? — прищуривается Лао. — …осталась часть души… Саян? — …он был свидетелем того кощунства, что с ней творили… — лицо Лао вспыхивает гневом, но затем он сникает, — если верить всяким там ведьминским справочникам и ритуалам, проведенным охотниками на нечисть — то да, в нем осталась часть её души на момент смерти… точнее — завершения первого жизненного цикла… Мулан, сперва не придавшая значения его словам, кивает и собирается уйти, как вдруг её пронзает мысль, которую она тут же озвучивает: — …стойте-стойте-стойте, а что — есть ведьминские справочники? — Лао закатывает глаза, понимая, что теперь ему не отделаться от неё. — В смысле — есть книги про ведьм?! Про то, кто они и как… устроены?! — …может и есть, да не про твою честь! — рявкает старик. — Сейчас не об этом голова должна болеть! Живо иди к… — …да-да! — Мулан спешит убрать куклу в карман и обнаруживает там несколько вороньих перьев. Не понимая, зачем она вообще их притащила, хмурится, не зная, куда их девать. — …оставь у себя — кто знает, когда они могут пригодиться… — внимательно посмотрев на перья, подсказывает Лао. На вопросы, о чем он вообще, времени уже не остается. И потому Мулан запихивает трофей обратно, торопливым шагом направляясь к Нарану. Взбудораженная новыми фактами, Мулан немного отвлекается от апатичного состояния, вызванного визитом к ведьме. Правда, едва она видит Нарана, который с каждым новым днем становится ещё более подавленным и расстроенным, пустота внутри возвращается. Вожак сидит на своем троне, обхватив голову с россыпью длинных седых локонов руками, а на полу возле его ног валяется порванный пергамент. Мулан не нужно спрашивать о том, что именно случилось — монгол говорит сам. — …вождь клана Оленя — Аким… — Наран поднимает глаза, в которых Мулан читает полнейшую растерянность, — отказался выступить на нашей стороне… он собирает клан и уходит из Северного леса, дескать, переждать, пока всё не уляжется, чертов рогач! А я ведь так на него рассчитывал! Мулан сглатывает, готовясь сказать что-нибудь ободряющее, но слов не находит и просто опускает взгляд. — …ответа от клана Лосося я не получил — вероятно, его уже прижали… — Наран яростно пинает пергамент и, выругавшись на монгольском, встает, проходясь туда-обратно по комнате, — а разговаривать с Тонго — вождем клана Ворона бесполезно… к тому же — я уверен, что он давно играет не на нашей стороне… — …то есть… — Мулан приходит к одному-единственному словосочетанию, правильно обрисовывающему ситуацию, — помощи не будет? — …боюсь, что нам придется… — и Наран морщится, затем снова отворачиваясь, видимо, посчитав, что слово «нам» здесь не очень неуместно, — что Каганату придется… отбиваться в одиночку… но это невозможно — это конец… — …так, я сейчас кое-что скажу, только… выслушайте, ладно? — Мулан, в голове которой искоркой вспыхивает надежда, обходит вожака, чтобы видеть его лицо. — Вообще-то, в Китае не все… такие, какими вы их видите… и я хорошо знаю одного человека, который не откажет в помощи! Если он будет знать всё, что нужно, то… — …забудь! — тут же шипит Наран. — Я никогда не попрошу помощи у проклятых сви… И ей приходится приподнять брови, чтобы уберечь вожака от резких суждений. — …этот человек — генерал Тунг, — выделяя каждое слово, чеканит Мулан, — опытный командир, лучший из генералов в своей династии! И я уверена, что он поймет, какая опасность приближается к нам — ему нужно лишь отправить письмо! Если вы поможете мне написать… написать так, чтобы он сразу… — …я сказал — нет! Забыли об этом! — повышает голос Наран, сверкнув глазами. — Я не собираюсь идти на поклон к китайцам и брататься с вашими генералами только потому, что мне, видите ли, не справиться с Когтем! У меня есть гордость! — …вы сейчас абсолютно не о том думаете! Причем тут гордость?! — взвизгивает Мулан. — Это же просьба о помощи при реальной угрозе не только вам… или нам — всем! Это просьба протянуть руку — какая тут разница, чьей национальности человек, который… — …никогда!!! — громогласно сообщает Наран, ставя в этом вопросе точку. — Мы будем сражаться сами! Суждено нам полечь — значит поляжем! Все как один!!! — …это всё, что вы хотели сказать? — Мулан понимает, что спорить сейчас бесполезно. Наран, чуть отойдя от крика, вздыхает и, подозрительно глянув на неё, мотает головой. — …да я вообще не об этом хотел… — он указывает на низкий чурбак, служащий стулом. — Садись, в ногах правды нет… — …спасибо, я постою… — буркает она, стараясь не показывать злости. — …я поговорил с Ракшей… — и Мулан моментально напрягается — почему-то ей не кажется, что такие слова сулят нечто хорошее, — насчет твоего побега… Наран, заложив руки за спину, снова принимается ходить туда-обратно. — …она сказала, что ты пыталась сбежать потому, что в момент, когда тебя отбили у Когтя с тобой была женщина… — Мулан замирает, боясь шевельнуться, — близкая тебе женщина… Наран резко останавливается и, вновь оглянувшись, прожигает её взглядом. Мулан же видит в его узких, блестящих, словно жуки, глазах действительно что-то важное. — …ты не знала о её судьбе, а когда тебе сообщили, что она мертва, ты… на эмоциях попыталась удрать, это так? Мулан сжимает губы, чувствуя, как засаднила разбитая переносица, и кивает, переминаясь с ноги на ногу — каждый раз, когда ей напоминают об этом, хочется орать от бессилия и боли. А сегодня — особенно, ведь Саян своими фокусами разбередила эту рану так, что, кажется, открылось кровотечение в её собственной. — …да, это так, — она пытается придать голосу как можно больше безразличия, чтобы не показывать истинных чувств Нарану, — я лишь хотела… попрощаться… — …ты должна была сказать об этом мне… — монгол наклоняет голову, — для начала… — …простите, но я тогда не могла додуматься до этого… — Мулан опускает голову, прикусив нижнюю губу. — …это для тебя всё ещё важно? — осведомляется тут Наран. — …для меня это — самое важное, — не побоявшись, произносит Мулан, резко вскинув голову. — …ты хотела, чтобы мы доверяли друг другу? — Наран выжидающе смотрит на неё. — Хорошо. Я тебе доверяю. Ты можешь съездить на место гибели той женщины. Даю четыре дня — два туда и два — обратно! Если скакать без остановок, то уложитесь! Мулан моргает и даже пытается себя ущипнуть. — Борка отведет… — Наран открывает дверь и кивает на выход. — Если не вернетесь вовремя — или попытаетесь удрать… вас нагонят воины тени и расстреляют на месте! Обоих! Без всяких судов и следствий! Ясно? Мулан запоздало пытается сказать спасибо, но вожак уже не слышит её, снова погружаясь в свои нелегкие думы.