Волчье сердце

Никогда не будь безоружным. Пусть сначала соседи мечи уберут. Будь сильным — всегда будь. Народы, в конце концов, становятся хозяевами не того, что им дается, а того, что они смогли добыть собственными силами. Один народ — одна семья. Среди народа не может быть раскола, и ты не имеешь права быть внутренне расколотым. (Гарегин Нжде)

Мулан могла ожидать чего угодно от этого разговора, но только не того, что Наран отпустит её — она, раз за разом прокручивая в голове его слова, думает о том, есть ли в них подвох, которого она по своей наивности могла просто не заметить. Однако, когда с первыми рассветными проблесками Борка заходит в конюшню, по виду уже готовый ехать, любые сомнения Мулан отодвигает на второй план. Они выезжают за ворота, когда все ещё спят — с этого момента сердце Мулан рвется от наполняющей его надежды и тревожного ожидания, — не оборачиваясь и, увы, не заметив того, как подозрительно-долго их провожал взглядом часовой. Если бы не ветер, бьющий в лицо, Мулан было б гораздо труднее скрывать полезшие слезы от Борки, — который, время от времени, но тормозит коня, пытается на неё посмотреть, заглянуть в глаза — в самую душу, туда, где Мулан, словно вор, прячет все свои мысли, страхи и воспоминания. Воспоминания, вставшие перед ней слишком отчетливо, как защитная реакция психики, трещащей по швам при любой, даже незначительной, попытке подумать над тем, что она сделает, если будет наверняка знать, что Ланг больше нет. Пространство впереди начинает расплываться больше, и Мулан приходится прикрыть глаза, тут же их распахивая, начиная вдруг ощущать острое головокружение. Острое чувство страха неизвестности режет её на части. Редкие холмы или совсем невысокие скалы, почему-то, слишком напоминают ей те — другие, в окрестностях Китая. И тот день, утро которого наполнилось для неё новыми понятиями — утро, когда они, предпоследний уцелевший взвод, покинули стены крепости для того, чтобы остановить Бори Хана на подходах к столице. Тогда Черный Ветер под ней тоже ощущался диким необузданным зверем, каким-то чужим существом, от которого неизвестно, что можно ожидать — она сидела в седле столь же неуверенно, как сидит маленький ребенок. Неудивительно, что хватило одного простого маневра, чтобы к черту вышибить её из седла… Вырывающийся из-под земли пар густыми клубами заволакивает всё, что есть вокруг. Скалы стираются из поля видимости, будто растворяются в белых облаках, стоявших столь низко, что можно было руку протянуть и дотронуться до них. Ветер ступает крайне осторожно — Мулан понимала, что потеряла кочевников и, скорее всего, придется поворачивать назад, — но вдруг под его копытами раздается шипение, а треск лопающейся корки поверхности, заставляет животное взвиться и шарахнуться в сторону. Продвигаться вглубь этого парового котла нет ни малейшего смысла, и крепче берясь за узду, она уже собирается развернуться. Как вдруг какая-то неведомая субстанция налетает на неё — Мулан чувствует себя так, будто её, как веревочную куклу, хватают за руки и выдирают из седла, — и конь, снова заржав, бросается бежать. Боль от падения только начинает накатывать, когда туман, колом стоящий у самой земли, рассеивается, и Мулан видит, как из дымки медленно выходит женщина. Просто глянув на неё снизу-вверх, Мулан отчетливо понимает — не стоило ей бросаться с шашкой на кочевников. Кажется, теперь её ждут проблемы посерьезнее, чем просто «свернула не туда». Схватившись за оружие, она поднимается и, не сводя глаз с приближающейся незнакомки, судорожно соображает, как и куда отступать. Да, первой её мыслью становится мысль о побеге. И тут же следует укоризненный укол от внутреннего голоса: «Ага, драться с мужиками, мы, значит, не трусим, а тут… подумаешь, какая-то ведьма!» — …ты… ведьма? — озвучивает тогда Мулан, сбрасывая ножны и выставив меч вперед. — …да, — ответ слышится раньше, чем Мулан начинает спорить и доказывать сама себе, что «когти на пальцах — это ещё ничего не значит», — а кто ты? — …Хуа Дзюнь! — что-что, а уж это она запомнила, как Отче Наш. — Воин армии Императора! Всё происходит за долю секунды. Шаг вперед. Выпад. Промах. И вот уже ведьма, абсолютно не напрягаясь, отбивает атаку и берет её в захват — Мулан только думает о том, что пора дёрнуться, дабы вырваться, как чужая рука с силой стягивает её волосы на затылке, заставляя откинуть голову назад, а пальцы, увенчанные громадными и как бритва острыми когтями, проводят по лицу, убирая выбившуюся прядь. Мулан пытается не вздрогнуть и не вскрикнуть, когда в черных-черных глазах ведьмы вспыхивает ярость, а тонкие, идеальной формы губы, — на красоту которых она смотрит словно загипнотизированная, — чуть дергаются в холодной усмешке. — …врешь… — и всё очарование вмиг слетает, когда Мулан прошивает раскаленной иглой страха. Страха, возникшего от того, насколько осведомленной оказывается ведьма. И Мулан, чтобы скрыть это чувство, стремительно вырывается из сильных рук, пытаясь орудовать мечом, однако снова терпит поражение. Её откидывает, роняя на колени, стоит ведьме взмахнуть рукой. — …ложь ослабила тебя… — Мулан ничего не остаётся, кроме как вскочить и броситься на амбразуру, понимая, что она вполне может остаться здесь, — мертвая, и уже точно никому не смогущая принести пользы, — среди молчаливых скал, — она отравляет твою Ци… Ну, хоть какая-то информация. Полезная ли? Сложно сказать. Задевшая? Ещё как. Тогда на помощь приходит злость. Старая-добрая злость и жгучее горло желание доказать, что весь мир ошибается. И она — воин. Мулан заносит меч и рубит им что есть сил, однако ведьма отбивается и хватает лезвие, будто меч сделан не из стали, а из бумаги. Вот только… кажется, она не учитывает того, что даже бумагой можно порезаться. Мулан, несказанно удовлетворенная тем, что в этот раз она оказывается проворнее — ведьма зажимает порез на ладони, кривя губы и поворачиваясь к ней в пол-оборота, снова заставляя рассматривать себя, — атакует снова. Правда, в этот раз она не подставляется, а напротив — швыряет что-то очень маленькое, цепкое, холодное. Лязгнувшее оружие отлетает, а Мулан, открыв рот в изумлении, ощущает пустоту в руках — оказывается, без меча вся её уверенность рассыпается, как пыль. В голове всё сбивается в одну кучу и теперь сообразить, что вообще делать, становится крайне трудно. Но ведьма, кажется, всё решает за двоих, сделав шаг в её сторону. Позорно обращая в бегство. Мулан кидается к оружию, молясь, чтобы ей в спину не прилетело ещё чего похлеще, и тут же спотыкается. Но это не может ей помешать. Нет. Не сейчас… Во всяком случае, уж если ей суждено умереть — она умрет достойно. В груди меж тем надувается странное чувство, что всего одного лишнего движения хватит, чтобы угодить в паровую ловушку. Карамельного цвета поверхность трескается под её весом, и Мулан пытается ползти медленнее, правда, за спиной её находится ведьма, настроенная куда более решительно. Мулан, наконец, дотягивается до меча и с облегчением выдыхает. Его рукоять будто удерживает её в полной уверенности, что она сможет выйти из этого поединка победительницей. — …спрошу ещё раз — кто ты? — звучит вопрос, едва Мулан поднимается на ноги. — …я — Хуа Дзюнь! — и снова эта заученная фраза, которая перестает действовать не только на неё, но и на окружающих. Ведьма качает головой, будто говоря: «Как ты меня разочаровала». — Воин армии Императора! — …тогда ты умрешь, притворяясь тем, кем тебе не стать… — говорит ведьма, и Мулан успевает уловить в этой фразе не только угрозу, но и что-то ещё — странно-доверительное, что-то очень личное, — такое, о чем эта дамочка, больше похожая на громадную хищную птицу, чем на человека, кажется, не сказала бы просто так. Последний взгляд в глаза напротив рвет её напополам: одна половина хочет, чтобы сейчас всё прекратилось — всё же, обман день за днем высасывал из неё энергию, Мулан сама чувствовала это, — а с другой стороны — знать то, что знает ведьма, кажется необходимостью. Необходимостью, без которой она и правда не сможет жить дальше. Мулан успевает лишь сделать вдох перед тем, как ведьма, снова молниеносно выхватив что-то маленькое из-за пазухи, бросает в неё… Мулан открывает глаза — перед ней возникает лицо Борки. Парень смотрит на неё с крайней обеспокоенностью. Мулан делает вдох и тут обнаруживает, что лежит на земле. Неужели лишь воспоминание о первой встрече с Ланг вышибло её из всякой колеи? Лошади меж тем бродят по небольшой поляне и ощипывают траву. Борка же всё больше хмурится и оглядывается на коня Бори Хана, который начинает проявлять свой скверный характер, почувствовав слабину, а Мулан понимает, что времени на такие вот «остановки» у них совершенно нет. И решение приходит само собой — они меняются лошадьми. Пока Борка усмиряет жеребца, отказывающегося везти его на себе, Мулан достаёт клинок, и рассматривая его так, будто впервые видит, снова ощущает, как её с головой накрывает новая волна воспоминаний… Дикий жар, будто её окунают в огонь, прокатывается по телу. Едкий дым поднимается снизу, заволакивая такое синее небо черными крошками. Потушить пожар удается не сразу. Однако, Его Величеству, судя по всему, абсолютно нет дела до того, что горит постройка, которой он, видимо, абсолютно не дорожил. Он спускается вместе с ней на нижний ярус и, брезгливо скривившись, бросает взгляд на лежащего в обломках Бори Хана. Огонь подбирается к телу всё ближе. Мулан невольно ёжится, тоже глянув на искаженное болью и удивлением лицо мертвого кочевника. А затем, сглотнув, переводит взгляд дальше — на тонкой балке, кое-как держащейся на двух других, лежит ещё одно тело. Ведьма, кинувшаяся в пламя за её мечом и… Феникс, подхвативший птицу, пронзенную стрелой, — только это стоит перед глазами Мулан, даже если она закрывает их. Черная стрела, — украшенная блестящими, по виду, вороньими, перьями на наконечнике, выглядящая сейчас слишком потусторонней и опасной, — торчит из спины женщины. С неё медленно ползет густая — пожалуй, Мулан не слишком разбирается в анатомии ведьм, и потому, наверное, ей кажется, что она какая-то нереальная, — темная кровь. Крови уже целая лужа. Мулан осторожно подходит и приседает возле ведьмы. Перевернув ту лицом к себе, обнаруживает, что есть ещё одна рана — оставленная уже мечом — рваная, глубокая и… такая страшная. — …идем отсюда, враги не заслуживают того, чтобы над их телами плакали… — Мулан поднимает голову, смотря на Императора, что останавливается рядом и протягивает ей руку. — Идем… — …нет, — и Мулан чувствует, как по её щеке ползет горячая капля, — она не враг… Холодная усмешка трогает губы Императора. — …ещё какой… поднимайся, идём! — …простите, но… я не могу её оставить… она пыталась помочь… — …одна эта попытка не сглаживает прошлых ошибок! — опять с некой брезгливостью говорит Император, возобновляя шаг. Мулан остается одна. И совершенно не знает, что делать. Но вот рядом плавно опускается Феникс. И Мулан становится свидетелем настоящего чуда, когда птица, посмотрев на неё своими невероятно умными глазами, подходит и, наклонившись над телом раненой ведьмы, роняет на её рану несколько крупных слез. Кровь сразу останавливается, а кожа удивительным образом начинает восстанавливаться. До тех пор, пока не остается лишь воспалённый шрам. Мулан вытаскивает стрелу и ещё две капли, в которых дрожат отражающиеся лучи света и еле заметные пылинки, стирают рану. Мулан выдыхает с огромным облегчением — почему-то жизнь этой ведьмы сейчас становится едва ли не единственным, что её волнует. Затем она ощупывает покорёженные доспехи, оттягивая пропитанную кровью ткань одежды, будто желая убедиться, что рана и правда затянулась. И с надеждой смотрит на лицо ведьмы — по-прежнему остающееся безучастным, — веки плотно сомкнуты, губы тоже. Но дыхание постепенно выравнивается и цвет кожи заметно меняется — с молочно-белого из-за нарисованной маски на скулах и переносице, и сероватого возле губ, — приобретает более здоровый оттенок. Мулан едва успевает прошептать слова благодарности, как ощущение тела ведьмы в руках рождает внутри что-то странное — щемящее сердце чувство нежности. А после — острое чувство вины. Мулан не может объяснить, почему, но она вдруг понимает, что только она в ответе за всё то, что случилось. И все те смерти, которые уже не исправить, будут висеть камнем на её шее, мешая нормально дышать, даже спустя много лет. Мулан медленно поднимает голову вверх, чтобы слепящее солнце хоть как-то оправдало её слезы. Феникс уже исчезает в ярких лучах. И теперь только запах гари и тянущийся вверх черноватый дым напоминают о том, что здесь происходило. Она тяжко сглатывает — ей кажется, что вся дорога теперь состоит из одних только воспоминаний. Словно каждый шаг коня своим звуком фиксирует её в том времени, когда Ланг была рядом. Будь то их первая встреча или — та, которую можно «считать первой» поскольку, до того они не знали даже имен друг друга. Цок-цок. И Мулан видит вовсе не Борку, а Ланг, идущую рядом, и упорно не желающую с ней разговаривать — тот день, когда они только начали узнавать друг друга, кажется, отпечатался в ней настолько, что Мулан помнит всё до мельчайших деталей, вроде покосившихся деревьев в лесу и даже — своё состояние. До последнего нерва. Состояние усталости, смертельной усталости, о которой сейчас не хочется думать. Потому что, тогда Мулан всё время считала, что ей просто нужно отдохнуть, дабы привести себя в норму, а теперь… вздрагивает и сжимает зубы, когда её затекшую от одной позы руку сводит судорогой. Теперь жаловаться на какую-то там «усталость» будет просто смешно. Цок-цок. Мулан отпускает поводья, но её ладонь горит также, как и тогда, когда Ланг впервые протянула ей руку и представилась. День сменяется ночью, и становится ещё хуже. Мулан не хочет спать, но веки, кажется, против её воли закрываются. Устроиться на спине лошади — слишком сложное задание, ибо — только монголы, рождающиеся почти в седле, могут даже спать верхом. Борка, например, отлично устраивается на большом жеребце, свешивая руки и ноги. Чем ближе они оказываются к цели, тем сильнее Мулан одолевает паника. Она не может представить, что будет с ней если… она увидит тело Ланг. Что тогда…? Мулан думает и о том, что оставить её там будет невозможно. Нужно будет забрать с собой. И похоронить. От этих мыслей по щекам катятся слезы — хочется вцепиться в гриву лошади что есть сил и ускакать куда-нибудь подальше. Только психика снова оставляет лазейку, подкидывая спасительные картинки того, как Ланг всё же сумела выкарабкаться, и сейчас просто ждет спасения в укромном месте, — убеждая её, что, если тела она не найдет, значит всё в порядке, — Ланг обязательно окажется живой. Живой — и никак иначе! К концу второго дня эта мантра перестает срабатывать: Мулан снова сходит с ума от бьющихся в голове мыслей о том, как вообще она будет хоронить Ланг. Как, черт побери, хоронят ведьм?! Не тех, что были загнаны в круг из соли или — проткнуты вилами, или — сожжены на костре. А других. Таких, как Ланг. После сражения проходит несколько дней. Но она всё ещё пребывает в странном состоянии оцепенения. И не может отойти от произошедшего — будто на автомате идет по пушистому ковру, безэмоционально рассматривая фрески на стенах. И абсолютно не знает, зачем она согласилась на эту встречу — Канцлер пригласил её к себе в шикарные апартаменты «поговорить и выпить чаю». По его крысиным глазкам, бегающим туда-сюда, уже можно понять, что этот человек не будет чего-то делать просто так. — …как устроились? — едва Мулан перешагивает порог, на неё сыплются дежурные вопросы. — Как кормят? — …спасибо, нормально… — и она напрягается. — …я в смысле — ведьма через стенку… и всё такое, — усмехается мужчина. Мулан решает ничего не отвечать, ведь никакого дискомфорта по поводу того, что соседствует с комнатой, где размещается какая-никакая палата, она не испытывает, однако эта тема всё время на устах императорского советника, о чем бы он ни пытался заговорить. — …я ведь могу быть с тобой откровенным? — вдруг перейдя на «ты», обращается к ней Канцлер. Мулан проглатывает горьковатый лимонный чай и, уставившись на него, как баран на новые ворота, кивает. — …оставь эту затею, пока не поздно… И Мулан, моргнув, собирается спросить, о какой затее идет речь, но её опережают: — …у тебя сейчас такие перспективы откроются… — канцлер подается чуть ближе и начинает заговорщически подмигивать, — ты только подумай — ну, нахер тебе упала эта ведьма? — …а что вы знаете об этой… — Мулан хмурится от его столь резких выражений, — ведьме? — …достаточно, — советник кривит губы, спрятанные за седеющей бородкой, — например то, что она первоклассно умеет морочить голову. Она пользуется людьми. Она всё знает, всё видит… Мулан чуть вздрагивает, слыша об этом — на самом деле она тоже думала, что ведьма и правда слишком осведомлена о том, что и у кого внутри, — но мотает головой, будто не хочет ничего знать. — …как только она заберется к тебе в башку — пиши пропало! — Мулан видит в глазах мужчины отчаянное желание убедить её. — Она всё сделает для того, чтобы выжать из тебя все ресурсы, всё, что есть, а после — кинет! — …а что вам до неё? — …уже ничего, — отвечает Канцлер, и чашка звякает о блюдце, — я подумал, что если предупрежу — сниму хоть часть груза с души… — …а если серьезно? — Мулан чувствует фальшь в его словах. — …ну, мы с ней какое-то время… спали… — начинает мужчина, и Мулан вдруг ощущает, как внутри что-то обрывается и с дребезгом, отдающим пульсацией в голове, разбивается. А после — взглянув на пол, понимает, что столкнула чашку со столика на пол. — И, знаешь, такая, как она… — …какая она? — выдавливает тут Мулан. — Какая? — …безнадежная… — криво усмехнувшись, сообщает канцлер, — она хочет быть с людьми, но при этом — ненавидит их всем сердцем… она пытается выглядеть бедной овечкой, но стоит тебе повернуться спиной — вонзает когти! — …кажется, вы успели изучить её лишь с одной стороны, если как вы сказали…? — Мулан встает, не намереваясь больше продолжать этот разговор. — …трахались! — подсказывает канцлер. — …угу, стало быть, вы узнавали её только со стороны тела… Канцлер нервно усмехается. — …что ж, меня оно не интересует, так что — я сама сложу о ней мнение! — …да! — злобно хохочет мужчина. — Расскажешь мне это когда-нибудь в следующей жизни! А я знаю о ней много чего ещё! Мулан фыркает, и не оборачиваясь, бежит к выходу. — …ты ещё придешь сюда за ответами! — летит ей в спину. Да, Лука был прав — она пришла ещё. Пришла за ответами, наивно полагая, что этот злобный мужик сможет их дать. Мулан не хочется даже думать, что и он знал всё то, что узнала она — даже хоть «что-то». Пусть он и уверял, что знает всё. Но как же этого «всего», оказывается, было мало. И снова появляется тошнотворное ощущение безысходности, потерянности и отчаяния — неужели, всё, что останется у неё — это лишь те несколько недель, проведённых вместе. Те мгновения, когда у неё был шанс узнать Ланг. Всю. А главное — мгновения наедине, которые они, будто дети конфеты, воровали из-под носа у взрослых. Больнее всего думать о том, что для и Ланг это было началом… превратившимся… в конец. А добивает её мысль о том, что она приложила к этому «концу» руку. Мулан зажмуривается и пытается уговорить себя не вспоминать о тех минутах, растянувшихся для неё в часы, когда она отчетливо поняла, что никакими силами не сможет справиться с опасностью, нависшей над ними. Когда поняла, что Ланг была права — во всем. Начиная от того, что в большинстве случаев, люди не встают на сторону ведьм, и затем — в том, что она смотрит на мир, как ребенок. Она и смотрела. И не заметила чего-то очень-очень важного! И, кажется, за прозрение придется платить… жизнью. Мулан закусывает собственное запястье, чтобы не заорать. Но, неужели, теперь она будет день за днем лишь вспоминать об этом, и ходить кругами?! Это слишком жестокое наказание за ошибку. Так уж лучше бы Ланг убила её ещё тогда. Рассвет брезжит впереди неясными очертаниями, словно мираж в пустыне. Мулан, едва сдерживая стон боли — тело становится каменным, — пошевелившись, протирает глаза. Спина ощущается как нечто, похожее на шлифовальную доску — мышцы не просто болят, а горят, словно на открытом огне, — будто по ней пару сотен раз «провезли» мечом, — ещё бы, не слезать с лошади больше двух суток, не считая нескольких минут, когда она отключилась. Борка резко останавливает коня и спешивается. Мулан решает последовать его примеру — обратив взгляд вниз, она видит глиняную коричнево-бордовую кашу — вздыбленную и снова умяканную, кое где даже с прожилками всё ещё не засохшей крови. Тела кочевников валяются на огромном периметре — степь, за которой неровной, черной стеной стоит лес, выглядит ужасающе. Молча переглянувшись, они почти сразу расходятся в разные стороны — Мулан выцепляет глазами истрёпанный купол шатра и кидается туда, забыв про всякую осторожность, а Борка приседает над первым попавшимся трупом и обыскивает его. Грязный рваный полог на входе колышется от слабого ветра, а Мулан не может сделать того последнего шага. Шага, который разделит её жизнь на «после» и «смерть». Перешагнув через тело жужаня, она до боли в глазах вглядывается в темноту, нарочно избегая смотреть вниз. Гнилостный, сырой запах моментально забивает ноздри, и без того распухшие от бесконечных слез. Мулан проходит чуть вглубь и сразу понимает — здесь больше никого нет. От этого ей становится легче. Она, наконец, опускает взгляд — земляной пол залит кровью, — и оказывается, что её трясет. Мулан плохо помнит, что именно происходило после того, как её ранили, но сцены с глумлением Когтя сперва над ней, а после — над Ланг, вспыхивают под веками, едва она прикрывает глаза. Что-то чуть поодаль вдруг отбрасывает слабый отблеск — полог Мулан специально отставляет открытым, боясь задохнуться. Там она обнаруживает свой меч — вернее то, что от него осталось. Обрубок лезвия на рукояти, изрядно потускневший и скукожившийся, будто бумага под воздействием воды. Иероглиф, обозначающий «преданность семье», расплывается перед глазами. Что теперь есть семья? Да и есть ли она у неё вообще? Прикосновение к холодной стали заставляет Мулан стиснуть челюсти и сцепить кулаки до боли в костяшках. Но, решив, что поплакать — чего ей нестерпимо сейчас хочется, — она сможет и попозже, Мулан пытается сосредоточиться на том, что имеет. Первое. Тела, — а вместе с ним и самого ужасного расклада событий, — она не находит, значит, надежда остаётся. Теперь нужно сообразить, что делать дальше. Второе. В её голове, где только что пронесся ураган мыслей, прочной остаётся лишь одна: нужно найти Ланг. Во что бы то ни стало найти — ведь, если она сумела отползти, хоть и в тот же лес, — ей, наверняка, нужна помощь. Засунув меч за пояс, Мулан выскакивает из шатра. Борка уже ждет её, закончив с обыском и с ног до головы обвесившись странными деревянными дощечками. Должно быть — это именные таблички воинов тени, что прибыли тогда с ним и погибли от рук Когтя. Но Мулан это уже совершенно не волнует. Она останавливается, не дойдя до него. Парень непонимающе смотрит на неё, разводя руками, а Мулан считает секунды до того, как произнести то, что вертится в голове. — …спасибо тебе, поезжай в Каганат… — Мулан вдыхает, чувствуя, как грудь едва ли не трескается, — только не опаздывай, а то… казнят… я должна остаться… Борка на секунды две-три замирает, не дыша и переваривая сказанное ею. Затем он хмурится и снова задумывается. — …я должна остаться… — повторяет она, смотря на него с мольбой, — пойми… Мулан, прикусив губы, запрокидывает голову, всматриваясь в сереющее небо — она знает, что не сможет объяснить ему всего. Да и надо ли? — …я должна найти её… понимаешь? — Борка же продолжает тупо пялиться, не двигаясь. — Я здесь за этим… слышишь? Только за этим… я остаюсь, но ты… не должен получать из-за меня… возвращайся, прошу… Борка, отрицательно мотая головой, снова кивает на коней. И если б она была уверена, что он её понял… она бы давно бросилась бежать куда подальше. Туда, где исчезают следы — у самой кромки пролеска. — …уходи, слышал?! — и Мулан пихает парня в грудь. — Я остаюсь! Она старается ни на секунду не пускать в голову мысль о том, что воины тени не будут разбираться, как и сказал Наран, — кто и в чем виноват, — если увидят Борку одного, неизвестно, оставят ли в живых. Но, если он всё же не опоздает… если он вернется вовремя… может и обойдётся. Вдруг тишину, прерываемую дотоле лишь ветром, нарушает какой-то далекий шум. Странный шум. Борка, тут же приложив палец к губам, кивает на ближайший холм. Мулан, правда, не может сосредоточиться ни на чем, кроме жгучей её мысли — о том, что она должна немедленно начать поиски Ланг. Твердая, крепнущая с каждым новым ударом сердца, непоколебимая уверенность в успешном результате, снова заставляет её начать взбудоражено бегать по открытой местности, словно ищейку, берущую след. Проходит ещё какое-то время, но как только Мулан находит в прочих следах и рытвинах, отпечатки волчьих лап, — что моментально приводит хаотичную цепочку из мыслей к единому знаменателю, — шум становится ещё более громким. Теперь в нём можно различить голоса. Степь всегда хорошо просматривается с любых точек. А с высоты, пусть и незначительной — тем более. И сейчас не заметить двоих перпендикулярно стоящих на земле, а не валяющихся — с проткнутыми стрелами животами-спинами, — просто невозможно. И Мулан, подбежав обратно, с ужасом видит, как на грязно-зеленом холме появляется группа всадников — вооруженных и выглядящих явно недружелюбно. Какое-то время они с Боркой тупо смотрят друг на друга — внутри у Мулан всё холодеет и разбивается кусочками льда. Кажется, они угодили в… ловушку? Борка меж тем, яростно выругавшись на своем, нечленораздельном, тянется к колчану, затем быстро взмахнув рукой и что-то прокричав, подзывает коня. А первая стрела, выпущенная неприятелем, врезается совсем рядом с ней — Мулан падает, затем — подскакивает, и, будто спугнутая лань, несется в сторону. Только уже через пару минут становится ясно — дохлый номер. Ноги не слушаются. С холмов и из леса медленно выплывают новые и новые всадники. И, снова упав, Мулан видит, что их стремительно окружают. Бежать становится некуда. Все мысли разом покидают голову. Кроме одной… Неужели, это… конец? Отбиться от такой оравы никаких шансов нет. Нужно чудо. Или — один бесстрашный… Борка. Тут Мулан замечает развевающийся стяг — желтое полотнище с бескрылым драконом, вставшим на дыбы и изрыгающим пламя. Сомнений не остаётся — это гунны. Мулан тут же напрягает память — вскользь она слышала о них от отца. Тот сказал, что кровожаднее и циничнее народа сложно найти на свете. А если подумать, то нынешнее их отношение весьма обоснованно — Коготь, который убил их вожака и поработил племя, должно быть, сделает всё, чтобы озлобить их ещё больше. Борка пытается сеять среди нападающих неразбериху, пуская в их гущу стрелы. Покосив пару первых рядов, и выхватив оружие, с кличем бросается на них. Его конь, должно быть, испугавшись, дает деру. А Мулан понимает только одно: есть возможность уйти. Возможность, которой грех не воспользоваться. Тем более, что конь Бори Хана, примчавшийся по первому зову — зная норов жеребца, ожидать такой реакции было бы слишком большой роскошью, — позволяет на себя вскочить и галопом несётся к единственному проблеску среди всего этого безобразия. Глубокий и широкий ров, проходящий по одной из сторон степи, и вырытый, очевидно, для трупов, теперь может служить единственным «мостом» для возвращения на безопасную территорию. Ветер усиливается, надувая тяжелые тучи, а гомон позади становится одним сплошным жужжанием. Опираясь на проснувшееся шестое чувство, Мулан успевает вовремя пригнуться, как над головой проносятся стрелы. Но она не может не посмотреть назад. Зная, чего это может стоить. Обернувшись, она замечает, что погони за ней больше нет, а вот Борка на подкашивающихся ногах ещё пытается отбиваться — из его спины торчат несколько черных прутов, — ватага гуннов окружает его, как хищники загнанную добычу. И весь мир будто раскалывается пополам. Оставляя на одной стороне, быть может, единственный оставшийся шанс найти и спасти Ланг, а на второй… Мулан резко дергает коня за узду, заставляя остановиться. И снова её пронзает ледяным холодом догадка — сковывает изнутри, не давая нормально дышать, — если вся эта орава под предводительством сумасшедшего Когтя идет в Каганат… то Наран и правда смотрел как в воду — они полягут все до единого. Но за долю секунды до осознания этого факта, всё для неё меняется: она разворачивает коня и кидается прямиком на врага. Одна группа гуннов, пытающихся взять сопротивляющегося Борку — это ещё не полк. А значит, она справится. Кое-как на скаку ей удается ухватить пару стрел, — чтобы отвлечь внимание, пустив их в самые дальние ряды — и перебить оставшихся возле раненого гуннов. Уходить нужно быстро — молниеносно, надо сказать. Только вот заволочь отключившегося парня на лошадь, да ещё и самой усесться — та ещё задачка. Когда следующая группа гуннов, горланя что-то на своем, и вскинув оружие, пускается вниз — Мулан осознает бесполезность своих попыток сбежать. Нужно спасти хотя бы Борку. Она вооружается мечом, подобранным у валяющегося под ногами монгола и, сцепив руки парня на поводьях, чтобы конь чувствовал натяжение и хоть какой-то контроль, отпускает их, прикрикнув, а затем даже напугав животное, — сжав зубы, ей приходится ткнуть его в бедро острием стрелы, — чтобы жеребец не вздумал остановиться. Стрелы в неё больше не летят, и Мулан понимает, что, скорее всего, её велено взять живой. А этого-то как раз она и не допустит. Мулан стоит не шевелясь и готовая в любой момент дать отпор. Всадники окружают её, и как она догадывалась — не трогают. Они переговариваются между собой, поглядывая на неё. Судя по испуганным лицам некоторых, что-то произойдет. Совсем скоро. В следующие мгновения Мулан, повернув голову, замечает, что флаги меняются — и вот уже она видит темные развевающиеся полотнища, которые больше ни с чем не спутает. Разношёрстная толпа, замолкнув на раз-два, расступается, и появляется цепочка жужаней — воины, с головы до ног замотанные в черное, на породистых конях, так контрастирующих с маленькими, облезлыми, гуннскими, важно сопровождают… Когтя. Мулан едва может держать себя в руках. Ей хочется кинуться к нему — пусть даже она дальше первых двух рядов не пробьется, — и перерезать глотку. Терзать, кромсать — выпотрошить его всего, до последней жилки, — и с победным кличем раскидывать его ошмётки по степи. А после — забрать Амулет. Только тогда она сможет… умереть спокойно. Никак не раньше. В этот момент в её нагрудном кармане становится невыносимо горячо. Клинок раскаляется, кажется, добела. Одежда едва не начинает дымиться. Мулан дёргается, вызывая тревожную волну криков и наставленных теперь-уже-прямо-в-лицо стрел. И вдруг ёкает сердце — так, что она даже меч из руки выпускает, — прежде клинок обжигал её в случаях, когда нужно было узнать что-то очень важное. Нужное. А что если… Воспользовавшись тем, что гунны оборачиваются по мере приближения своего нового главаря, — жжение, как назло, не прекращается, — Мулан запускает руку в карман, желая вытащить клинок, но обнаруживает там что-то ещё. Что-то странное — будто сгоревшее, рассыпающееся по пальцам. И тут же вспоминает — вороньи перья. Те самые, которые она подобрала в пещере. Что всё это значит, Мулан понять не успевает. — …должен признать, я тебя недооценил! — Мулан бросает взгляд вверх — поклонившиеся гунны не шевелятся, а Коготь, усмехаясь, спрыгивает со своего коня-исполина. Ей хочется послать его куда подальше, но в последний момент она решает, что будет много чести — разговаривать с этим отрепьем. Поэтому она поджимает губы и, резко вытаскивая руку из кармана, отряхивает прилипшую субстанцию. — …я знал, что ты будешь здесь… — скалится Коготь. — Мне прислали весточку… Как только касается земли — это обгоревшее подобие пера с тонкими-тонкими нитями вместо прежнего каркаса, — где-то поблизости раздается раскат грома. И затем — обрушивается ливень, которого пугаются не только гунны, но и жужани. — …знаешь, я подумал — мы могли бы объединиться… — глумливо продолжает Коготь. — Что скажешь? Не думай — соглашайся! Мулан уже собирается выплюнуть ему в лицо какое-нибудь оскорбление, но земля вдруг вздыбливается, и начинается самое настоящее землетрясение. Она не успевает проанализировать случившееся, но одно видит своими глазами: Коготь моментально меняется в лице и призывает всех немедленно уходить. И дергается на неё, желая схватить. Ей приходится кинуться бежать, однако её, словно веревкой, опутывает его длинный хлесткий кнут. То, что происходит дальше, кажется Мулан каким-то очень странным кошмаром — ощущения, во всяком случае, были такими, что она должна вот-вот проснуться, а отчего-то не просыпается, — с неба, будто град, сыплются агрессивные вороны. Пришедшие на смену ливню, они уничтожают всё на своем пути — птиц всё больше и больше, они заволакивают степь режущим воздух, непроглядным одеялом, которое начинает душить, будто воздуха в мире не осталось. Чёрная туча, грозящаяся расплющить и заслоняющая собой всё пространство, как ни странно, помогает ей перебить удавку Когтя обрубком своего меча. И последним выходом из ситуации становится прыжок в ров, в грязную воду… Нахлебавшись глиняной жижи, Мулан понимает, что едва ли сможет задержать дыхание. Она быстро выныривает и с диким кашлем, хватается за торчащую ветку, и пытается выбраться. Когда вороний смерч стихает, Мулан, подтянувшись, оглядывает степь — тел становится намного больше, а рядом — истошно ржущие лошади, мечущиеся туда-обратно с висящими на них гуннами, потерявшими сознание. Но как только она собирается вылезти полностью, голос Когтя снова оказывается где-то совсем рядом. Мулан съезжает обратно по скользкому склону вниз и, схватившись за сердце, начинает медленно осознавать, что только что случилось. — …какого черта?!!! — орёт, надрываясь, Коготь. — Что ты вообще здесь забыла?! Мразь! Я тебя не звал! — …если бы не звал, сынок… — отвечает ему скрежещущий голос, — меня бы тут не было… — …мы же договаривались, что я сообщу, как только ты мне понадобишься! А ты — идиотка — смотрите, приперлась! Сорвала мне все планы!!! — …если ты меня не звал, то… кто? — Саян явно удивлена. Мулан чувствует, как холодеют пальцы. — …из-за тебя я упустил эту маленькую суку… — шипит Коготь. — Она была нужна мне!!! Слышишь?! — …значит, это она… — …да мне плевать! — Коготь швыряет какую-то корягу в ров, и всплеск совсем рядом с ней, приводит Мулан в панику. — Если я её не раздавлю — у нас могут быть огромные проблемы!!! — …не могут — они уже есть! — Саян втягивает носом воздух, шумно фыркая, а Мулан, зажмурившись, замирает, понимая, что её могут обнаружить в любой момент. — …стоп — что значит… она позвала тебя…?! — запоздало спрашивает Коготь. — Как она, мать твою, могла… ты что — рассказала ей, как… Мулан щупает свой карман, в котором ещё несколько минут назад произошла какая-то чертовщина. В котором ещё недавно лежали вороньи перья, которые она взяла в пещере недалеко от логова Саян. И что же дальше? Выходит, для того, чтобы позвать её — дабы она всё разрушила, а может, и спасла кого, — нужно сжечь перья?! — …пора уничтожить Амулет… — выдыхает Саян, — и положить конец нашим с тобой ссорам… — …а ну — заткнись!!! — визжит Коготь, будто маленький мальчик. — Я сам буду решать, что и когда делать, ясно?! Я уже сказал — сперва я прикончу Нарана! И возьму власть! Власть над этой чертовой степью! — …ты же знаешь, что без меня тебе не спра… — …ты не нужна мне! — бросает Коготь. — Не нужна! Я справлюсь! Я уже почти справился! И потом — когда я просил помощи — ты же отказалась, помнишь? А теперь хочешь примазаться?! — …без меня тебе не уничтожить Аму… — …да пошла ты!!! — орет Коготь. — Я уничтожу всех и вся! — …даже если ты убьешь Нарана, и захватишь Каганат… ты не изменишь свою судьбу, — тихо и с какой-то горечью говорит Саян, — больше не изменишь… я уже её тебе изменила… — …судьбу, может, и нет — но… зато мне не придется больше иметь дел с тобой, старая овца! — сквозь зубы отвечает Коготь. — Всё, проваливай! У меня ещё дел по горло! Выбраться из рва Мулан решается только под покровом ночи, практически окончательно онемев от холода, — сперва сделав то самое логичное, что можно было, — и почти вплавь добравшись до более безопасного места. Она всё ещё не может переварить то, что услышала: знать о родстве Когтя и Саян на словах — одно, а вот понять, что это не шутки, — совсем другое. Мысли мечутся лихорадочно — бросаясь из крайности в крайность. Она думает о том, должна ли была остаться и вступить с Когтем в бой, должна ли была попытаться найти Ланг, доберется ли Борка живым, выстоит ли Наран в предстоящей битве… Ей хочется разорваться, чтобы иметь шанс помочь сразу всем. Но так, как известно, не бывает. И всё равно придется выбирать и чем-то жертвовать. Нет — уже пришлось. Оставляя позади огни костерков и гуннов, собравшихся в небольшие кучки, — Мулан уводит у них первого попавшегося коня и мчится назад, — вдруг четко поняв, что если она не поможет жужаням — никто не поможет. Мелкий и ушастый, как ишак, конь оказывается быстрым и выносливым. Правда, уже утром Мулан понимает, что сбивается с пути — почему-то всё вокруг не кажется ей знакомым. Или это от того, что она всю дорогу сюда провела в воспоминаниях? Но возникший перед глазами черный конь, бродящий по дороге совершенно потерянным, быстро приводит её в чувство — Борка, вытащивший из себя стрелы, и даже попытавшийся перевязаться, находится неподалёку. Снова без сознания. Вина стискивает ей грудь по мере приближения к Каганату. Мулан старается не думать о том, что Борка может умереть из-за неё, — из-за того, что отдал ей то единственное, что могло его уберечь, — Волчий глаз, который она, хоть и надевает обратно ему на шею, но совершенно не знает, а поможет ли это — парню становится хуже от кровопотери, он больше не приходит в сознание и висит на лошади безжизненным мешком. Мулан же приходится часто останавливаться, чтобы привести его в чувство, снова и снова перевязывая раны, и пытаться удержать готовые вылезти наружу свои внутренние органы. В частности — разрывающееся сердце. А время лишь стремительно убывает. И подумать над тем, успеют ли они добраться, не получается, — когда на исходе четвертого дня на пустынной дороге, где за всё это время она не заметила даже и намека на кого-то ещё, появляются две черные фигуры, — ведь появляется острое чувство, что уже поздно. — …мы думали, что Коготь сам справится… — Мулан стискивает зубы, глядя на воинов тени, поигрывающих мечами. — Сейчас было бы заметно меньше хлопот… — …это ваша работа?! — она спрыгивает с коня, вцепившись в рукоять старого меча Борки. — Вы сообщили ему! — …да, потому что он… — один из воинов делает выпад — Мулан успевает ответить и конец предложения тонет в лязге, — …им должен быть настоящий вожак! — …вожаком был и будет Наран! — Мулан, вынужденная отойти от коня, замечает, как второй двигается по направлению к Борке, съехавшему с лошади и что-то простонавшему. — Даже убив нас, вы ничего не измените! — …а мы и не собираемся менять! — хохочет воин, снова пытаясь её зарубить. — Просто ваши жалкие шкуры давно должны лежать у ног нашего господина! — …сперва стоит расстелить ваши! — Мулан идет в наступление. — …не скули, пёс, скоро ты сдох… Хриплый голос предателя резко обрывается, и Мулан, кое-как отбившись, видит, что занесенный над Боркой меч выпадает из руки напавшего. Тело его падает, тяжело бухнув. Второй, увидев это, спешит сбежать, однако и его настигает выпущенная стрела. Мулан видит, как скачет группа других воинов, а с ними и Лао, продемонстрировавший меткость высшего уровня. Тёмной ночью они въезжают в ворота, и Лао, успевший бегло осмотреть раны, говорит, что дела Борки плохи. Мулан сбивчиво и всё ещё не до конца понимая, что стоит озвучивать, а что — придержать, рассказывает о том, что случилось. И лицо старика мрачнеет с каждым новым словом. А затем он и вовсе уходит к себе — куда-то в далекие «закоулки» протирающейся степи. В это же время, когда взволнованная предчувствиями, терзающими её на протяжении всех этих дней, Ракша видит своего сына, едва дышащего, выясняется, что никакого лекаря в каганате нет. И Мулан остаётся наедине с мыслью, что Борка вот-вот умрет. Не дав себя загнать в тупик этому ослепляющему вдруг, словно белое солнце, ощущению, она ищет Нарана. Который может что-то сделать. Ведь если уж он взялся отвечать за Борку, пусть и по настоянию Ракши, он обязан… — …я не могу ничем помочь… — выдает вожак, посмотрев на неё так, будто она и вправду просит его о чем-то невозможном. — …как?! — не может поверить Мулан. — Это же ваш сын! Наран, сперва явно желающий опровергнуть её слова, вдруг отворачивается, сжимая кулаки. — …вы не можете оставить его умирать только потому, что у вас нет лекаря! Найдите, значит! Слышите?! — …если ему суждено умереть — будет так… — Наран снова пытается уйти от разговора, спрятавшись в своем доме, который никак не похож на крепость, что выдержит любые удары. — …не будет так — это несправедливо! Он ещё молодой! Есть же ведуньи и прочее! — Мулан вспоминает о старушке из клана Сокола, только Наран снова разбивает такую хрупкую надежду. — …ведуньи не могут творить чудес! Они лишь заранее видят самые страшные события и пытаются нас предупредить! — …тогда — кто может?! — выкрикивает Мулан, чувствуя, как слезы подбираются всё ближе. — …да когда ты вообще чудеса видела? Это сказки, — Наран сверкает глазами, собираясь закрыть дверь. — …это не сказки! — возражает она. — И я точно знаю, что… Наран застывает, смотря куда-то за её плечо, и Мулан, обернувшись, видит появившуюся в тёмном коридоре Ракшу. Понять, что их стоит оставить наедине, не составляет труда. Но, уходя, она вдруг примечает одну деталь, которая приводит её в ступор, похлеще чем тот, что был, когда она впервые услышала от той же Ракши историю о волшебном зелье, способном изменить судьбу того, кто его испьёт — монгол, попытавшийся улизнуть, толкает её плечом, и Мулан видит на его шее вместе с монгольскими талисманами в виде тряпичных треугольников- кружков, висит ещё и странно-знакомый ей уже флакончик. Мизерный, на половину пальца. С мутноватой жидкостью внутри. Не проходит и минуты, как слышатся гневные крики Нарана и плач Ракши. Женщина оказывается на пороге, а дверь за ней с силой захлопывается. Мулан кидается к ней, смотря в глаза и с ужасом понимая, что никакие уговоры на вожака не подействовали. — …давайте я ещё с ним погово… — …нет, он… он… н-не мож-жет… — захлебываясь слезами, причитает Ракша, опускаясь на колени. — Не может дать м-м-моему с-с-ыну ум-м-ереть…! — …видимо, как раз он и может… — выдавливает Мулан, со злостью окидывая тяжелую дверь, за которой слышатся шаги и ругань взглядом. — Что это за склянка у него на груди висит? — …это… — Ракша вцепляется в неё, как утопающий в соломинку, — это шанс… из-изменить… — …шанс изменить судьбу?! — Мулан вскакивает, потащив за собой Ракшу. — Тот самый, который… — …д-да, но он… никогда не… согласился бы… отдать его… кому-то другому… — …да-да-да, кажется, мне ясно, на что он рассчитывает в случае проигрыша… — цедит Мулан, сжав кулаки. Ракша только головой мотает и снова плачет. — …м-м-ммой сын не может умереть… — …и он не умрет! — решительно заявляет Мулан, хотя, признаться, у неё совершенно нет никаких идей, как спасти того, на кого всем, кроме них двоих, похоже, наплевать. Ракша утыкается лицом в колени и плачет ещё горше. — …кто ещё может помочь? Есть кто-нибудь?! — Мулан трясет женщину за плечи, стараясь не поддаваться порыву выломать дверь в комнату Нарана и показать вожаку кузькину мать. — Думайте! Кто угодно! Есть?! Ракша какое-то время смотрит на неё, широко распахнув черные глаза, полные слез. — …он… тоже откажется… — и Мулан от этих слов хмурится, качнув головой. — …кто?! Воины тени кладут Борку на холодную землю возле небольшого шалашика, собранного из самых толстых ветвей елей, и молча — Мулан иногда кажется, что они вообще не разговаривают, — уходят. Ракша, едва успокоившись, снова оказывается близка к истерике. И приходится всё делать самой. Она, наклонившись, просовывает голову внутрь, и в тусклом свете треснувшей лампадки, видит сидящего перед иконами Лао. — …помогите ему… — Мулан чувствует, как в горле встает ком, мешающий говорить — да и вообще — она не ожидала, что женщина поведет её сюда, — пожалуйста, помогите… на вас вся надежда… — …я не… — начинает было Лао. — …не говорите, что не можете! Посмотрите на неё! — но Мулан подскакивает и тащит его наружу. А после — указывает на лежащую на земле рядом с сыном рыдающую Ракшу. — Посмотрите! У вас сердце вообще есть?! — …я не лекарь, — опять выдаёт Лао, приседая к раненому, — я — воин, и вообще у меня с болячками тугая история — я даже банальный насморк не знаю, чем лечить… а тут — повреждения органов… надо обрабатывать, потом — шить… Ракша поднимает голову, и смотря ему в глаза, что-то произнося на монгольском. Мулан видит по изменившемуся лицу Лао, что они понимают друг друга. И старик, скрипя зубами, отправляется в свой шалаш, чтобы вернуться с несколькими деревянными банками и заняться врачеванием. Мулан подкидывает сучья в костер, домиком выстроенный напротив шалаша. Лао вот уже несколько часов возится с раненым. Его мать помогает, исполняя обязанности переводчика — на всех банках и склянках Мулан видит монгольские иероглифы. И откуда у старика такая коллекция снадобий от всех скорбей остается только догадываться, но раны Борки вычищены, зашиты и смазаны пахучей мазью — похожей на ту, которой лечили Ракшу. Наблюдая, как они вдвоем ходят вокруг Борки, начавшего дышать глубоко спокойно, Мулан вдруг думает — и сама пугается столь неожиданного вывода, вздрагивая, — о том, что, не будь всё так сложно, Лао и Ракша вполне могли бы создать семью. Да, речь не шла бы о любви или даже страсти, но зато — о каком-никаком комфорте и уважении. За всё время их общения, Мулан отмечает, что между Ракшей и Лао связь куда более крепкая, чем между Ракшей и Нараном, к тому же — к последнему у неё вообще слишком противоречивые чувства в последнее время. — …он останется здесь на пару дней… — говорит Лао, подходя слишком уж внезапно — Мулан вскакивает, смотря на него ошарашенно, — должен выкарабкаться… — …я тоже останусь… — встает за его плечом Ракша, оглядываясь на сына. — …нет, — Лао качает головой, — вы обе — идите отдыхать… Мулан собирается сказать, что она не устала, точнее — устала, но здесь ей будет спокойнее, как вдруг, вбросив взгляд сперва на Борку, чье лицо хорошо освещено пламенем костра, а затем — на Лао, она перестает дышать. В её голове щелкает одна-единственная мысль, которая сметает все прочие — о том, что перед ней сейчас отец и сын… Бороться со сном больше не получается — Мулан, прикорнув совсем ненадолго возле костра, просыпается лишь утром, когда тот почти догорает, пуская в светлое небо струйки сизого дымка. Ракша, бдительно не сводящая глаз с Борки, кивает на стоящую миску с чем-то напоминающим омлет, и говорит, что Лао ждет её на тренировку. — …но у меня есть вопросы… — говорит Мулан, накидываясь на еду, — куча вопросов, а он отказался отвечать… с Нараном говорить — дохлый номер, похоже… может, тогда… — …тебе есть лучше поговорить с тем, кто знает больше всех нас… — Ракша оборачивается и смотрит вдаль, туда где исчезает за возвышенностью тропинка, — я отведу тебя к ведунье… — …а вы знали? — Мулан, доедая, замечает каркающего ворона, сидящего на макушке шалаша, будто звезда на ёлке. — Что перья Саян… могут призывать её, если их сжечь? — …слышала, но пробовать… — Ракша качает головой, поправив повязку, — смелости не хватило… — …а что у них за… конфликт с Когтем? — осторожно интересуется Мулан, понимая, что сейчас одна резкая фраза может заставить Ракшу закрыться. — Его очень задевает, похоже… — …ему есть всё равно, — отрезает тут Ракша, нахмурившись, — это её задевает его безразличие… она же мать, всё-таки, какая-никакая… и ей жизненно-необходимо знать, что она нужна своему ребенку… — Амулет может уничтожить только чёрная ведьма, так? — Мулан поднимается с земли и отряхивает крошки, на которые тут же прилетает ворон. — Она рассчитывает, что он позовет её, дабы она уничтожила… и они… помирятся? — …да, примерно так… — …но он, как я поняла, не собирается… — …ну, ещё бы, — усмехается Ракша, — бессмертие не может даться двоим… — …что-что — бессмертие? — Мулан пытается вспомнить, слышала ли она об этом раньше. — …Коготь использует чёрных ведьм, чтобы узнать, как именно уничтожать Амулет… — …вот как? — Мулан обеспокоенно прохаживается туда-обратно. — Стало быть, придя сюда, он ухватится за… Чандру? Ракша не успевает ответить. — …она что-то знает? — продолжает Мулан. — Есть резон волноваться, что он её соблазнит и переманит на свою сторону? — …опасность есть всегда… ведь Чандра была первой, кого осушила Саян… — в ответ произносит Ракша, — она поругалась с родителями, сбежавшими в Китай и попросивших там убежища… у неё ж была сильная Ци, но по стечению обстоятельств она не смогла ни замуж выйти удачно, ни занять место ведуньи своего клана… и тогда она решила, что став чёрной ведьмой, возьмет всё это силой… — …но она побаивается связываться с Саян… так? Ракша молча пожимает плечами. — …во всяком случае, мне так показалось, — говорит после паузы Мулан. — …с Саян решают связываться только глупцы… — Ракша усмехается, но, увидев её приподнятые брови, мотает головой, — я не об этом… не о тебе… — …выходит, что Чандра слабее Саян? — …естественно… — кивает Ракша. — …значит, и Когтю она не будет нужна… — Мулан для себя решает, что будет придерживаться этой гипотезы. — Саян не допустит никого к Амулету, который планирует уничтожить сама… — …не стоило тебе брать куклу… — укоризненно смотрит тут на неё Ракша, — это слишком личное, Саян могла тебя на куски порвать… — …да, она попыталась… — Мулан вздыхает, — но Лао считает, что я смогла пошатнуть её уверенность в том, что… — …главное, чтобы твоя уверенность, что эта идея может сработать, не рассыпалась раньше… — …а ещё я услышала… что Саян в чем-то отказала Когтю… когда он просил… именно после этого он не хочет иметь с матерью ничего общего… что это? — …боюсь, в такие подробности мы не посвящены, — и затем Ракша, отвлекаясь на застонавшего сына, снова говорит о ведунье, которая сможет прояснить то, что скрыто от всех остальных. — …так-так-так, подскажите, а для того, чтобы увидеть прошлое… обязательно нужен лишь пепел? — …да, нужен пепел… — …пепел… сожженного тела? — …нет, можно по определенным правилам сжечь вещь… — Ракша, повернувшись, смотрит на неё и постепенно её глаза округляются. — …так-так-так, а что… если вещи нет, но есть… — Мулан запускает руку в карман, нащупывая клинок, — это…? — …собралась в прошлое… ведьмы? Оставив вопрос без ответа, — впрочем, чтобы не понять, что именно она задумала, нужно быть круглым идиотом, — Мулан направляется по тропинке мимо арены, туда, куда водил её Лао, говоря, что это место для тренировок просто идеально. В этот раз там и правда нет орущих детей — это даёт взглянуть на местность по-другому. Только вот сосредоточиться не выходит — не обнаружив нигде поблизости и намека на присутствие старика, Мулан решает самостоятельно попробовать научиться держать равновесие, — в голове крутятся совсем другие мысли. Мысли, приводящие её в жуткий мандраж. Теперь Мулан знает, что остаётся только дождаться вечера — Ракша обещает, что отведет к ведунье и лично попросит помочь ей найти ответы на вопросы, если и не на все, то, хотя бы, на самые важные, — и руки трясутся, а ноги — подгибаются, едва она представляет, что сможет увидеть Ланг. Пусть и в прошлом — в прошлом, в котором они даже не были знакомы. Мулан понимает, что даже зная всё то, что Ланг успела ей поведать, она не знает о ведьме, ровным счетом, ничего. Взять хоть ту же ситуацию с вызовом Саян — почему клинок раскалился именно в тот момент, почему поджег эти чертовы перья, почему сделал так, чтобы это произошло? Мулан, чертыхнувшись, соскальзывает с дощечки, в очередной раз не сумев удержаться — вопросов становится слишком много, — и пытается успокоиться, потому что сердце колотится так, словно вот-вот выпрыгнет из груди, а ноги наливаются такой тяжестью, будто к ним гири примотаны. — …хочешь, открою один из секретов равновесия? — неожиданно к ней подходит Лао и внимательно смотрит на её далекие от идеала попытки взять себя в руки. Затем он сам встает на дощечку, делая это легко и абсолютно не напрягаясь, будто под ним вовсе не скользкий чурбак, без конца норовящий выскользнуть у тебя из-под ног. — …не застревай в прошлом, оглядываясь назад — всё уже случилось, — он лишь слегка наклоняет корпус, когда переступает с ноги на ногу, перенося вес, — но и не бойся смотреть в будущее — оно всё равно случится… И вот дощечка встает параллельно земле — Лао стоит на ней прямо, совсем не помогая держать равновесие руками. Он просто стоит, как если бы стоял на земле. Мулан, вздохнув, наблюдает за ним, стараясь понять, что именно делает не так. — …как только ты научишься спокойно принимать своё прошлое и с уверенностью смотреть в будущее — станет гораздо легче… — Лао, ещё пару раз понаклонявшись то в одну то в другую сторону, точно также — полностью расслабленно, спрыгивает и приглашающе косит глаза на дощечку. Мулан снова пробует удержаться, но дольше пары секунд ей это не удается. — …обрести равновесие помогает четкий ответ на вопрос… — Лао выжидающе смотрит на неё, словно ждет, что она сама всё скажет, — о том, кто ты… Мулан морщится, глядя на него — с недавних пор она не знает, как ответить на этот вопрос, — ей делается больно. — …а если всё… что было… осталось в прошлом? — и Мулан опускает глаза. — …значит, нужно выйти на дорогу, что поведет тебя в будущее… — отвечает старик, заметив на верхушке голого дерева сокола, прилетевшего понаблюдать за процессом. — И весь смысл в том, чтобы найти в себе силы жить в настоящем… Мулан, кусая губы, кивает, понимая, что для Лао это действительно так — просто. Но если бы он поставил себя на её место… — …любая сила — это выпущенная энергия, а энергия — это стержень, который у каждого есть внутри… — Лао смотрит на неё совсем не так, как смотрел тогда, во время их первой тренировки, сейчас в его глазах есть что-то, что заставляет ему поверить, — у тех, кому дарована Ци, эта сила может быть безграничной, если уметь ею пользоваться, конечно… если найти равновесие между нею, заключенной в внутри, и этим миром… — …а как ведьмы становятся чёрными? — вдруг спрашивает Мулан, поймав себя на мысли, что Лао — это именно тот человек, который сможет внятно рассказать ей, что же такое эта Ци и как с ней обращаться. — У них какие-то проблемы… с равновесием что ли? — …угадала, — Лао чуть жмурится, сетуя, что она уводит разговор в другое русло. — Негативная энергия, идущая от злых людей ли, от других ведьм ли… слишком сильно впитывается в тех, кто не умеет держать равновесия… — …значит, любую чёрную ведьму можно сделать… — и Мулан хочется произнести слово «белой», но она сдерживается, зная, что это прозвучит чересчур резко и неправдоподобно, — не такой чёрной, если помочь… восстановить равновесие? — …помогая ведьмам восстанавливать равновесие — смотри, своё не потеряй… — Лао становится донельзя суровым, — ведьмы мастерски освоили технику «отдачи» тёмной энергии… поэтому для них сглазить — что плюнуть! И хватит лишних вопросов! Мулан жалеет, что углубиться в эту тему не удаётся. — …пробуй снова — вдохни поглубже и сосредоточься на своём внутреннем мире… И вот она, собравшись с духом, ставит ногу на дощечку, прикрыв глаза и попытавшись сосредоточиться на том, о чем говорит старик — на своём внутреннем мире. — …нужно найти внутри себя что-то, что остается всегда — что-то самое светлое, неважно, связано оно с прошлым или с будущим… просто оно с тобой — всегда и везде, — произносит Лао, а Мулан ставит вторую ногу, максимально расслабляясь и выкидывая из головы все посторонние мысли. — Как только найдешь — держись за него — это и будет равновесием… Когда Лао говорит, что с визитом к ведунье придется повременить, Мулан готова взвыть — её мысли крутились только вокруг этого, а теперь снова придется перестраиваться. Пытаться быть собранной, внимающей каждому его слову. Почему-то теперь это становится едва ли не самым сложным. И ведь в глубине души Мулан прекрасно понимает, что времени совсем не остаётся — вот-вот на Каганат нападет армия гуннов, а защищать его, судя по всему, собирается лишь… кто? Кто, черт побери?! Ещё два воина, вчера павшие от стрел Лао, выбрали не ту сторону. И Мулан уже сильно сомневается, что не найдется ещё кого-то, кому Коготь сумел запудрить мозги. А когда Лао открывает нишу, в которой на месте урны с прахом Великого Хана только пыль и разбегающиеся пауки, Мулан вспоминает резкий ответ Нарана, вдруг испугавшегося того, на что недавно самостоятельно её сподвигал. И даже — взял клятву. По дороге к Нарану они натыкаются на воинов, пришедших с теми или иными донесениями и новостями — они, оказывается, с самого утра стоят возле наглухо закрытых дверей. Оказывается, что вожак совсем не желает знать ни о чем. Тогда-то и подтверждаются самые худшие опасения Мулан — ей становится до дрожи страшно, — каким бы неприятным ни был монгол в определенные моменты, вожаком, кроме него, она никого не видит, больше того — считает, что Каганат, непременно, рухнет, если сместят Нарана. — …я смотрю, ты решил здесь спрятаться от всего мира, — говорит Лао, едва скрывая едкую усмешку, а Мулан просто молча проходит следом, ужасаясь картине, открывшейся её взору, — жаль, забыл, что эта дверь даже не запирается…? Наран сидит, кажется, в той же позе, что был вчера, когда они виделись в последний раз. Только теперь перед ним на деревянной крышке не то стола, не то — сундука, кроме исписанных пергаментов, исчерканных карт и золотых украшений, возвышается большой золоченый бокал. Наполненный чем-то до самых краев. И Мулан, едва взглянув на эту жидкость, почему-то думает совсем не на вино. И даже не на целебный отвар. Хотя, судя по спокойному, — или даже — отстранённому, будет правильнее сказать, — виду вожака, можно подумать, что ему просто налили что-то от нервов. — …чего надо? — монгол не поднимает глаз — его лицо в свете единственного горящего под потолком факела не выражает абсолютно никаких эмоций. — …угадай, — Лао, кажется, совсем не понимает, что происходит, а, может, просто делает вид, — где урна с прахом…? — …я убрал… — отвечает Наран, протягивая руку к бокалу. — …она ещё не всё увидела… — и Лао кивает на неё — Мулан моментально смущается, и пытается спрятаться за деревянной подпоркой, помогающей массивному потолку держаться, — вернее — она почти ничего не увидела… мы будем продолжать… хочешь ты того или нет… — …а есть в этом смысл? — Наран, наконец, смотрит на Лао, но в глазах его по-прежнему пусто. — Через пару дней здесь будут орудовать гунны вместе с Когтем… — …ах, да — я и забыл… ты опустил руки, верно? — опять, будто издеваясь, тянет Лао. — Но ты тут не один, вообще-то… так что — отдай урну… Мулан сглатывает, боясь шевельнуться — она кожей чувствует отчаяние Нарана, и от этого становится страшно. Так, как не было ещё. — …она должна узнать правду… — и Лао поворачивает голову, с задумчивостью смотря на предмет в руках Нарана, — помнишь? — …брось, мы обречены, — вожак тоже останавливает взгляд на жидкости, опасно наклоняя кубок, и несколько зеленоватых капель падает на столешницу, — и эта правда уже никому не поможет… — …и это говорит человек, на чьей груди висит шанс всё изменить? — тогда Лао подходит ближе и, наклонившись, ставит руки на столешницу. — …ты всё ещё веришь в эти сказки? — злобно смеется Наран и дергает за шнурок — тот обрывается. — …ты же верил, — отвечает в тон ему Лао. — …верил, но лишь… потому, что ничего другого не оставалось… — …да, а сейчас что — нашлась альтернатива? Поэтому ты решил отравиться? — Лао прожигает Нарана взглядом, от которого — Мулан-то не понаслышке уже знает, — монгол явно хочет спрятаться куда-нибудь. — Смелый поступок, но глупый… — …лучше сдохнуть смелым глупцом, чем мудрым трусом! — Наран швыряет склянку, которая слишком легко может разбиться, наотмашь, не смотря, куда именно она полетит. — Пошли вон! Мулан успевает среагировать первой — бросившись вперед, ловит маленький пузырек в нескольких сантиметрах от пола. Сжимая его пальцами, она рассматривает его и не верит своим глазам — также, как и тогда, когда она, задыхаясь от боли и страха за Ланг, пыталась осознать, что может сделать эта капля неизвестно-какой-силой-обладающей жидкости. Тогда осознать не вышло — и сейчас, кажется, не выйдет. — …дай-ка сюда… — Лао протягивает руку, и Мулан, очнувшись, подходит к нему, кладя пузырек на оборванном шнурке в раскрытую ладонь. — Оставь нас… В ожидании Лао Мулан обходит церемониальный зал несколько раз, рассматривая колонны и фрески на стенах. Но больше всего её тянет к себе изваяние Великого Хана. Мулан оглядывается на вход и снова подходит прямо к статуе. Как и в прошлый раз, клинок торчащий из груди, не дает ей покоя — она обходит возвышающегося над ней на добрых две головы воина, и долго смотрит на рукоять, покрывшуюся слоем пыли. И затем, поддавшись, неизвестно какому порыву, поднимает руку и просовывает ладонь в темляк, плотно смыкая пальцы на холодной массивной рукояти. Даже не держа в руках этого меча, можно понять, что он был тяжел. И осязался совсем не так, как их легкие цзянь, больше напоминающие сабли. — …не вздумай! — оклик Лао заставляет её неслабо вздрогнуть и чуть было не дернуть рукой. Мулан тут же разжимает пальцы, и высвободив руку из металлической петли, опускает голову, ожидая нагоняя. — Этот меч проклят! Любой, кто возьмет его, умрет! Мулан поднимает на старика округлившиеся глаза. — …стойте, но Наран говорил, что… — …да-да, Хан предрек, что тот, кто возьмется за меч Императора, и пойдет мстить за него, обретет небывалую силу, но в конце, неизменно, его ждет страшная смерть! — Лао недовольно фыркает и ставит на красный коврик вернувшуюся урну. — …но мне же дважды не умирать, верно? — Мулан старается пошутить, но в глубине души понимает — если б не Лао, она бы без задней мысли выдернула меч из статуи и… кажется, всё закончилось бы, даже не начавшись. — По-моему, вы сказали, что тот, кто осмеливается ступить на дорогу прошлого, тоже обречен? — …иногда мне кажется что вас, женщин, убьет только одно — немой закон! — Лао строго смотрит на неё. — Вы же и дня не продержитесь, не открывая рта! Мулан подходит к нему, садясь напротив. И, наблюдая как Лао готовит очередную «пепельную настойку», понимает, что его прежняя реплика — это явный намек, что ей следует поменьше болтать, она не может не спросить: — …как вам удалость… уговорить Нара… — …мне не удалось, пришлось звать на помощь тяжелую артиллерию… — …и кого? — нахмуривается Мулан. — Ракшу, — угрюмо бросает Лао. Мулан ловит его взгляд и снова спрашивает: — …а это правда? — и видя удивленные глаза старика, который, казалось бы, должен знать всё наперед, поясняет. — Что Наран… приложил руку к убийству её матери? — …да, это правда… — …а что ещё он сделал? Лао нахмуривается, уже понимая, что сейчас она выльет на него все свои предположения. Но Мулан не может молчать. — …что он ещё сделал, чтобы она каждый раз валялась у него в ногах и помогала ему после того, как он отказался даже спасти жизнь её сыну?! — …ну-ну, чего разошлась? — кривится Лао. — Представь себе — да, есть такая сила, которая заставляет нас снова и снова прыгать в пропасть, при этом зная, что мы не птицы и не взлетим… Мулан нахмуривается, из-за копошащихся в голове, будто саранча, мыслей, не совсем не видит смысла его метафоры. — …ведь каждый из нас сам выбирает путь… — говорит тогда Лао и размешивает горсть пепла в воде, — ненавидеть всеми фибрами души до конца дней или… простить и принять слабость другого, чтобы приблизиться на шаг ближе к понимаю… — …а я, хоть убейте, не понимаю, что может их связывать! — в сердцах восклицает Мулан. — Ну что?! — …вот об этом лучше поговорить с самой Ракшей… — Лао опять качает головой и дает ей в руки чашу. В этот раз Мулан оказывается на кишащей людьми площади, где туда-сюда снуют продавцы с тележками. Высокие каменные стены, раскаленные за день, отдают часть своего жара, и на какое-то мгновение кажется, что здесь просто нечем дышать. На дозорных вышках она видит редких стражников, и лишь присмотревшись замечает — это монголы. Главный дом стоящий особняком от остальных украшен шкурами и традиционными для монголов оберегами. Пройдясь по длинной улице, Мулан не насчитывает практически ни одного китайца. — …освободите проход! — дети бросаются врассыпную, едва не угодив под тяжелые копыта лошадей. — А ну — вон, щенки! Мулан видит нескольких военных, идущих под незнакомым ей флагом. Толпа вынуждена расступиться. Палатки с приправами и тканями тут же убираются — продавцы спешно убирают товар и складывают всё обратно в повозки, запряженные ишаками. Все гуляющие теперь жмутся к стенам, дети и вовсе забираются на крыши домов. Как только группа приезжих доходит до конца улицы, где та, заметно расширяясь, сворачивает на главную мощеную дорогу, колонна останавливается. — …ты глухой, что ли?! — рявкает на стоящего к ним спиной парня первый всадник, навострившийся уже схватиться за меч. — Отошел с дороги! Генерал едет! И как только парень оборачивается Мулан понимает — это Хан. И теперь она видит, чем занимался — рядом с ним несколько ребятишек, перебрасываются маленьким камушком и стараются попасть в фигуру, вычерченную на песке. — …места, вроде, хватает! — Хан говорит это с едва заметным акцентом, судя по всему, он неплохо, даже очень хорошо, освоил их диалект. — Пусть себе едет! — …да ты нарываешься, парень! — и клинок оказывается выдернут из ножен. — …не тыкай в меня своей иголкой, — выплевывает Хан, опуская руку — Мулан замечает, что он тоже кладет пальцы на рукоять своего меча, — иначе, кому-то будет больно… — …и я покажу, кому, если ты не заткнёшь свой грязный рот! — военный спрыгивает с лошади и угрожающе замахивается. Если бы не подоспевшие сопровождающие, посланные Императором, наверняка, завязалась бы драка. Хан отходит всё же в сторону, провожая конницу горящим взглядом. А Мулан, подойдя ближе, слышит их разговор и те слова, от которых любой бы бросился вдогонку: «Вонючие монгольские псы — вот что бывает, если пустить их в наш мир… забывают, кто хозяин!» И Мулан понимает, что этот отрезок городка населен, похоже, жужанями — к Хану подходят несколько других мужчин, а затем показывается озлобленный отец Алдара, уже приготовившийся к битве. Он говорит о том, что никто бы не стал терпеть то, что терпит Хан, и не смотря на то, что империя больше не воюет с ними, свободы у них больше не стало. Из дальнейших бесед она узнает, что война давно закончилась — жужани владеют несколькими пригородами близ столицы, ведут оборонительную борьбу на стороне Китая с тюрками и подпирающими границы каганата казахами, но с приездом этих неизвестных вояк, всё может измениться. Отправляясь разузнать, в чем дело, Великий Хан, кажется, находится не в менышем смятении, чем Мулан. А дворец встречает их суетой, какой-то нереально-генеральной уборкой и мрачным, задумчивым, даже слишком погруженным в себя Императором. Убедиться в том, что их связь достаточно крепка для того, чтобы монгол мог запросто ходить по королевским помещениям, отдавать приказы слугам и совершенно по-дружески за руку здороваться со стражниками, охраняющими вход, не составляет труда — Мулан видит, как Хан устраивается прямо за трапезным столом. Напротив сидит смотрящий в одну точку глава Китая. — …боюсь спросить — что такое случилось? — наливая себе байцзю, заговаривает Хан. — …хорошо, что ты пришёл сам, — говорит бесцветным голосом император, поднимая наконец глаза, — я собирался за тобой посылать… — …это как-то связано с тем генералом? — Хан, одним махом опрокинув в себя алкоголь, кладет большой кусок мяса на плоскую тарелку. — …да, он сказал мне, что… — начинает было император, но осекается и мотает головой, — ладно, забудь… есть дела поважнее… Монгол снова наливает и опрокидывает в себя порцию ароматного напитка. — …вот что — казахский хан — Егай, обнаглел совсем… — и Хан тут же растягивает губы в хищной улыбке, — разорил несколько деревень на границе… да и вообще — мне он никогда не нравился… — …а кому он может нравиться — падаль такая… за счет баб да продажи детей в рабство живёт! — выплевывает Хан. — Хочешь прижать его? — …я хочу, чтобы вы взяли его под контроль… — император тоже наливает себе, — в полный годичный оборот, а дань будем делить по… — …пополам? — со смешком спрашивает Хан, видя, как замялся его друг. — …потом, — отрезает император, сконфузившись, — согласен? — …понял — всё сделаем, будет теперь не арабам сбагривать своих отпрысков, а нам — на работу быстро определим! — Хан кивает, и улыбка на его лице становится шире, видимо, он, посчитавший, что это была вся проблема, расслабляется. — …но не стоит его недооценивать, подготовьтесь… Хан разводит руками, пытаясь скакать, что он и сам всё прекрасно знает. — …а вообще, я хочу, чтобы на ближайшие пару месяцев… — император встает и странно прячет глаза, — вас всех не было на территории Китая… Хан резко перестает улыбаться. — …что значит — не было? — …то и значит, — теперь в словах императора слышна сталь, — все монголы должны покинуть наши пригороды и любые населенные пункты на время… — …стоп, не понял… — …таков приказ! — обрубает император, повышая голос. — …и чей же? — продолжая сверлить собеседника яростным взглядом, интересуется Хан. — Твой? Или… — …тебя не касается! — …значит, этот генералишка что-то напел тебе… — Хан снова тянется к мечу, — сука, зазнавшаяся, да я его.! — …сядь!!! — и монгол застывает, уже вскочив с места. — Этот генералишка — мой будущий тесть! А ещё — мой единственный шанс заручиться поддержкой самой сильной военной единицы! — …так-так-так… — цокает языком Хан, сжимая пальцы на рукояти, — ты, стало быть, на меня положиться уже не можешь? — …не в этом дело… это генерал настаивает на… — …да и жениться надумал, а мне, другу, ни слова? — продолжает, перебивая, Хан. — …да, делать мне больше нечего — жениться, — бросает император, наконец выпивая и морщась, — говорю же — за меня всё надумали! — …а я уж подумал, что тебя перестали устраивать твои наложницы… у меня всего одиннадцать, а у тебя — сто одиннадцать? — смеется Хан, снова заметно расслабляясь и плюхаясь на место. — Или больше? — …да будь их хоть сколько — это другое… — император ставит кубок на стол и отворачивается, — правителя-то наложницами не испортишь… а тут — императрицей ж предстоит сделать… неизвестно, мать её, кого! — …а-а-а, ясно, чего все как заведенные бегают… — тянет Хан, осматриваясь. — На смотрины везут, значится? Императрицу твою, а? — …везут, да только я не в восторге от этой идеи… Император — лицо страны! А она, может, страшная, как… — император показывает руками нечто неопределенное, — недаром ж её папашка никому доченьку единственную и не показывает! Бережет! Ага! Знаю я, чего можно беречь, — а вот таких, как она, наверное, лишь прятать! — …так, когда ты говоришь, привезут твою ненаглядную? — усмехаясь, спрашивает тут Хан. Император смотрит на него ошарашенно, совершенно не зная, что можно ожидать. — У меня созрел кое-какой план… В этот момент в покои входит с поклоном один из стражников. — Ваше Величество, разрешите известить: принцесса со слугами в пути, и мы… подумали, что быть может… лучше встретить их, дабы не нарвались на кого… Император, состроив жалобную мину, которая, очевидно, должна означать, какой он бедный, раз должен решать столько задач сразу, отвечает: — …и на кого, например? Мы же давно расчистили всю дорогу от разбойников… — …но повсюду зреет смута, Ваше Величество и к тому же — в соседних провинциях очень неспокойно из-за… монго… Тогда Хан грозно сдвигает брови на переносице, и стражник замолкает. — …хорошо, встретьте… её папаше это должно понравиться… одного отряда, я думаю, за глаза… — стражник снова кланяется и удаляется, когда Хан, кашлянув, делает шаг по направлению к другу. — …давай я подстрахую… Мулан наблюдает, как Император взвешивает его слова, задумавшись. — …буду признателен, — наконец возвещает он, а Мулан понимает, что именно это решение и станет отправной точкой для всего того, что как она знает, произойдет в будущем, — и ещё: если уж ты… взялся за это, то… может быть, сумеешь поглядеть на неё? Чтоб знать, к чему готовиться, а? Скачи за ними, потом резво обратно — доложишь, всё ли так плачевно… И Мулан уже чувствует, как буквально рассыпается на части от борющихся в ней таких разных эмоций. От дикой злости, выражающейся гневным: «Ну, почему так?!», до тупой, не покидающей боли: «Ну, зачем так?!» Понять, что остановить то, что затем происходит на её глазах между Ханом и будущей императрицей, невозможно, не составляет труда. И Мулан прекрасно осознаёт, что поступила бы также, — да, поставив себя на место семнадцатилетней принцессы, которую силой отдают замуж за человека, пусть и в бриллиантовой обертке, но крайне скупого на эмоции и, вне всякого сомнения, очень хитрого, она бы тоже скорее обратила внимание на открытого, добродушного парня, явно проявляющего к ней интерес, — выбор с первой же встречи был очевидным. — …ты не сможешь ничего построить над пропастью, которая лежит между нами! — Мулан распахивает глаза, когда слышится до боли знакомый голос — рослая фигура, возвышающаяся над сидящим и смотрящим в пол Ханом, закрывает собой единственный факел в юрте. — Опомнись! — …мы сможем построить новый мир вместе… — …вместе с кем?! — Наран оглядывается, и Мулан замечает, какой злобой мелькают его глаза и как бледно его смуглое лицо, в обрамлении черных, как смоль, густых распущенных волос. — Взгляни вокруг, Хан! Совсем от своей чертовой любви ослеп?! Ты, того и гляди, останешься один!!! — …один я точно не останусь, — чеканит Великий Хан, и Мулан, сделав полшага в сторону, может видеть и его. — Но вот твоя слепота, друг… — …какой я тебе, к шулмусу, друг?! — ревет Наран, сжимая огромные кулаки. — Твой друг вон — на троне восседает да приказы раздает, как бы нас ещё больше унизить! А ты ему в рот смотришь! По лицу Хана пробегает эмоция, похожая больше всего на крайнее огорчение. — …я забочусь не о себе, а о нас… — …да? — издевательски переспрашивает Наран. — Заботишься? О нас? Правда? Хан лишь крепче сжимает губы. — …это благодаря твоей заботе нас вышвырнули из пригорода, который мы собственными силами брали, потом отстраивали, налаживали связь и торговлю?! Что, скажешь не так?! А денюшки-то, если ты забыл, текут в кармашек к импе… — …никогда не думал, что ты… будешь завидовать мне, — перебивает Хан. — Мы же из одной плошки похлёбку ели… — …завидовать?! — Наран громко хохочет, держась за живот, но смех этот — искусственный. — Чему?! Тому, что ты продался с потрохами за жилье получше да за объедки с барского стола?! Посмотри-ка на себя — и ты хозяин степей?! Ха! Замотался в эти поганые тряпки, волосы в пучок собрал, выучил китайский и что… думаешь, за своего у них сойдешь?! Ты посмотри! Да какой ты монгол! Да какой ты потомок Чингисхана! Тьфу! Только тут Мулан, присмотревшись, замечает, что Хан облачен в красиво расшитый золотыми нитями шелковый халат, на рукавах которого четко видно изображение китайских иероглифов, а на голове у него действительно аккуратный пучок, скрепленный традиционной шпилькой — фазаном. — …да ты ж в Каганате-то появляешься теперь раз в месяц, если не реже! — продолжает Наран. — Тебе же плевать, что тут происходит! И на нас, твоих людей, плевать — ты бы всё крутился вокруг императора, как собака! Знаешь, тогда неудивительно, что нам эти грязные мрази прозвища «псины» дали! Хан резко поднимается с места. Мулан чувствует, что ещё одно неверное слово или движение, и случится взрыв. Наран же сам делает шаг к вожаку. — …что ты на меня смотришь, будто ударить хочешь… — и взгляд Хана меняется с яростного на удивленный, но решительной стали в нём столько же, — ударь, давай, только ты знаешь, что я правым окажусь… ты ведь даже своей бабе не можешь сказать, кто ты на самом деле, иначе — полетят твои планы грандиозные к чертям! Знаешь, что будет, если она узнает, что ты вовсе не дальний родственничек её муженька будущего, а жужань? Сказать?! — …для любви происхождение — не преграда… — хрипло отвечает Хан, и медленно опускает руки, которые выставил, чтобы задержать врезавшегося в него Нарана, — и я расскажу ей всё при первой возможности… — …да-да, расскажешь, если его-рогатое-величество не узнает раньше о том, что вы с ней… — и тут Хан не намерен терпеть — он хватает Нарана за грудки и одним движением едва не отрывает того от пола, — лижитесь по углам за его спиной!!! — …да ему плевать на неё! Было и будет! Его волнует только положение её отца! — …ага, зато ему уж точно не будет плевать на то, что станут кудахтать вокруг — мол, император себе уже использованную императрицу берет! — Наран пытается вырваться, но ничего не выходит. — А знаешь, что он с тобой, дураком таким, сделает?! Пусти меня! — …а ты за меня не волнуйся — я справлюсь! — Хан отталкивает друга и тот, запнувшись о сундук, падает. — …я не за тебя волнуюсь, не льсти себе! — рыкает Наран. — Я волнуюсь за Каганат! — …который, ты, видимо, решил себе прибрать? — усмехается Хан. — Что? Считаешь, не знаю, как ты меня подсиживать пытаешься? Не льсти себе! — …думай, как тебе угодно, — Наран поднимается и качает головой, — но знай — потерять — легко, приобрести — сложно! — …не мудрствуй тут! — отмахивается Великий Хан. — Тебе до Шонхора, как до Луны! На лице Нарана тут же вспыхивают яркие красные пятна, а в глазах плещется бесконтрольная ярость. — …может быть… — произносит он, однако же, усмиряя её, — но я не думаю, что буду плохим вожаком! Уж не хуже тебя! А ты, замечу, променял нас на бабу, на китайскую сви… А Хан, вмиг оказавшись рядом, бьет Нарана по лицу. Звенящая тишина, повисшая на мгновение, тут же рассыпается на встревоженные выкрики снаружи. Хан, перепрыгивая через осевшего и держащегося за нос Нарана, выскакивает из юрты. К воротам каганата, которые хорошо видно с высокого холма, быстро приближаются сотни всадников с копьями и мечами наизготовку. Мулан снова не может поверить своим глазам — возглавляет всю эту армию тот самый генерал, опознать которого ей удается лишь по внушительному шлему, увенчанному бычьими рогами. — Хан! — Мулан дергается в сторону, когда мимо проносится жужань, швыряя вожаку его меч. — …нам объявляли войну, или я что-то пропустил?! — орёт Наран, тоже выбравшийся наружу, и свистом подзывает коня. — Они под флагом китайской империи! Хан пялится на него совершенно растерянно и даже с долей ужаса — кажется, что такого внезапного нападения никто не ожидал. Но, как только Хан с воинственным кличем взбирается в седло, Мулан, обернувшись, замечает того, кому всё это, похоже, было известно. — …ну, ведь когда-нибудь всё тайное становится явным, верно? — холодный голос заставляет её всю покрыться мурашками. Мулан приходится напомнить себе, что её не могут увидеть, иначе бы она непременно вскрикнула — на неё, не мигая, смотрят два полыхающих ядовитой чернотой глаза. Такие же черные, блестящие на солнце, подтеки краски до самого подбородка и кривящиеся в злобной усмешке губы, обнажающие ряд — по виду звериных, а не человеческих, — зубов. Высокая, довольно крепкая телосложением женщина, вся в броне с накидкой из вороньих перьев, выглядит не что устрашающе, а дико. Сперва Мулан думает, что видит перед собой Саян в лучшие годы, но едва из-за спины ведьмы показывается тоненькая, как спичка, завернутая в какие-то тряпки, девушка — бледная, будто только выпавший снег, дрожащая и с неподдельным испугом наблюдающая, какая бойня разворачивается в низине, — она, наконец, понимает, кто это. — …ты обещала, что Хан не пострадает! Мама! Мулан чувствует, как разрывается сердце от того, что она знает, чем закончится вся эта история и кем суждено стать этой бедной девочке. — …не смей меня так называть, дрянь! — ведьма лишь едва шевелит рукой, а ударяет Саян по лицу будто не ладонь, а настоящий кнут — надувшаяся, будто нарыв, красная полоса проходит по всей щеке. — Я помню, что сказала — не пострадает твой Хан! Не время ещё ему страдать… С этими словами ведьма берет горсть земли и швыряет её по ветру — тут же поднимает песчаная буря, которая, скрутившись в воронку, несется к сражающимся. А дальше слышатся крики, вопли и тела воинов подкидывает вверх, ломая пополам. — Нагир! — Мулан вздрагивает, когда окликают ведьму. — Однажды ты поплатишься за всё… — …о, жду не дождусь, Башцег! — цедит та, зловеще улыбаясь и, обходя дочь, проводит по её щеке вороньим пером — рана тут же затягивается. — А пока — платить будете вы… И Мулан видит ведунью, провожающую ведьму пронизывающим до костей бормотанием. — Ракша, живо домой! Не на что здесь смотреть! — теперь вздрагивает уже Саян, когда её взгляд на мгновение пересекается с взглядом другой девушки — закрывающей лицо повязкой до самых глаз. И в этом, казалось бы, простом жесте — таком, как кивок, который Ракша незаметно от матери посылает Саян, столько поддержки, которой девчонка, похоже, не видела больше никогда в жизни, что Мулан сжимает кулаки, чувствуя себя загнанной в капкан добычей — у неё тоже нет выбора, кроме как ждать смерти, — она вынуждена лишь наблюдать, не имея никакой возможности помочь.  — …ты — жалкая, вонючая псина!!! — Мулан наконец-то сосредотачивает внимание на сражающихся. В груде тел шевелятся лишь несколько человек, а чуть поодаль бьются двое — бьются явно не на жизнь, а на смерть. — Не смей приближаться к моей дочери!!! — …я её люблю! — Хан размахивает мечом, умело отбивая атаки, но, всякий раз, когда у него есть возможность прикончить соперника, он отскакивает, видимо, до сих пор желая уладить этот вопрос мирно. — И она выйдет за меня! — …да я лучше прибью её собственноручно, чем отдам за тебя! — удар меча приходится на разрисованный монгольский щит — Хан в очередной раз уворачивается. — Но сперва — сдохнешь ты!!! — …я не хочу войны! Опусти меч и давай поговорим! — …а не будет никакой войны — я просто прибью тебя, ублюдок, и успокоюсь! — не желает ни о чем слышать генерал. Со стен каганата спускаются лучники и бросаются в рукопашную на оставшихся воинов. А когда Хан, в очередной раз пытаясь что-то сказать, получает ранение и падает, Мулан начинает нервничать. Скимитар оказывается выдернут из его руки и сапог врага придавливает монгола к земле. — …последнее слово, пси… — но топор, вонзившийся прямиком в спину, не дает закончить фразу. Победный свист и гомон жужаней, — накинувшихся, как свора волков, на генерала, тяжело рухнувшего сперва на колени, а после — прямиком на Хана, — становятся всё громче. — …вот так надо бить этих мразей, Наран! — орет отец Алдара, подоспевший вовремя, и Мулан замечает, что топор возвращают оторопевшему парню, смотрящему на Хана — такого же пришибленного. — Ну и трус же ты! Да ты за вожака должен был грудь подставить первым! После увиденного Мулан, не в силах нормально уснуть, ещё до рассвета уходит тренироваться — несмотря на все советы, данные Лао, уверенно стоять на дощечке у неё всё равно не выходит, — и ужасно злится, ведь уже не знает, то ли это от того, что она думает совершено не об этом, то ли — никакой силы недостаточно, чтобы овладеть идеальным равновесием. В очередной раз закрывая глаза, она вдруг оказывается далеко в детском воспоминании: в тот день она, загоняя курицу в плетеный падок, слегка увлеклась, а внизу на всё это глазели жители и… отец, — в тот день она, поскользнувшись на черепичной крыше, могла сломать себе шею, рухнув на землю, но её тело, практически без участия разума, смогло сделать нечто такое, чему позавидовали бы бывалые акробаты. Да, тогда она уже пару месяцев тренировалась в поле, где её мог найти только Чжоу, но одно дело — махать палкой и отрабатывать простейшие удары, совсем другое — выдать лихой кульбит, совершенно не напрягаясь. Если за неё кто-то и испугался по-настоящему — это отец. А сама Мулан хорошо помнит, что элементарно не могла поверить, в то что произошло — долгое время находясь в неком ступоре, — её спрашивали, каким образом ей всё это удалось, а она только пожимала плечами. Когда Мулан распахивает глаза, перед собой она все ещё видит лицо улыбающегося отца. Эта улыбка вызывает одновременно и слезы, и какое-то очень странное облегчение. — …ну, что чувствуешь? — вдруг раздается голос Лао. Мулан вздрагивает, и стараясь как можно скорее отогнать видение, фокусирует взгляд на старике. Он глядит на неё снизу-вверх, чуть поджав губы. Но в глазах его читается не менее отчётливая, чем её смущенность, радость. И только тогда она осознает, что именно он видит. Её ноги находятся на дощечке, которая стоит в нужном положении — точнёхонько параллельно земле, без какого-либо наклона. — …вижу, ты нашла идеальное равновесие… молодец… — …я просто… — лепечет Мулан, снова ощущая, как краска заливает щеки, — я не знаю, как это вышло… — …зато я знаю, — говорит Лао, — ты нашла тот мост, который соединяет тебя с прошлым и будущим… что это было? — …это был папа… — отвечает Мулан, опуская глаза, и снова возвращаясь к тому, что теперь всё, что у неё от него осталось, — это лишь воспоминания. — …близкие люди остаются с нами, в самих нас, где бы ни были, навсегда… — Лао кивает и подходит ближе, — а в тех, чьи близкие имели связь с силой, не раздающейся, знаешь ли, просто так — энергия имеет свойство умножаться… и главное — это направить её в нужное русло… Но Лао был бы не собой, если б за все этими речами не скрывал подвоха. Мулан, едва сосредоточившись на своем новом состоянии, вдруг видит, как потихоньку выглядывают из-за деревьев, черными сучками торчащих в отдалении, мордахи детей. Тех самых, что когда-то уже закидали её рыбьими потрохами. — …да ладно! — она смотрит на старика, открыв рот. — …первая-вторая тренировка должна, наконец, состояться, верно? — широко улыбаясь, бросает он. В этот раз всё проходит гладко: Мулан удается держаться на дощечке и при этом — не получить рыбьими кишками в лицо или в одежду. Правда, запала у малышни уже через несколько минут становится маловато. А Мулан обнаруживает, что едва ли не срослась с этим куском дерева, что держит её подобно воде — раскачивая и не особо давая расслабиться, — но, если уж научился плавать, смерть от утопления тебе не страшна. Однако, последний оставшийся на поляне мальчишка с яростью бросивший в неё куском отвратительно пахнущей рыбьей субстанции, мог запросто попасть — Мулан отвлекается на Лао, говорящего, что теперь она может перейти на следующий этап обучения, — если бы не сокол, очень удачно кинувшийся наперерез и ухвативший лакомый кусочек. — …эта птица явно неровно к тебе дышит! Того и гляди хозяйкой признает! — смеется Лао, затем потрепав «столь меткого» стрелка по вихрастой макушке. Как только парнишка уходит, утаскивая с собой большую плетеную корзину, а Мулан спрыгивает на землю, вся веселость улетучивается. — …здесь уже завтра будут… гунны? — она серьезно смотрит в глаза Лао, просто не могущего не понимать всей ситуации. — …да, — старик тоже перестает тянуть губы в улыбке, — будут, может, уже сегодня… — …что-что?! Лао смотрит на неё, говоря: «Что слышала». — …но Каганат же не готов… — разводит руками Мулан, — вы... то есть - мы не выстоим! Неужели вы и правда не понимаете, что… — …меня волнует только то, чтобы ты была готова… — …я? — с усмешкой дергается Мулан. — Вы… вообще, что ли?! — …я уже говорил — повторю снова: я собираюсь помочь тебе овладеть той силой, которая есть, всё остальное ты умеешь… да и хочешь честно? — выгибает седую бровь Лао. — Всё остальное в сравнении с этой силой, неважно… — …а что думает Наран? Как он собирается с этим справиться? Он вожак или кто? — Мулан смотрит в небо, нагоняющее серые и тяжелые тучи. — Или как обычно — воины тени будут делать всю работу, а он — сидеть в сторонке и ныть? — …ну, я бы не называл это нытьём… — начинает Лао, задумчиво, — это рефлексия, пожалуй, затянувшаяся, да, но… каждый человек переживает любые происходящие события по-своему… — …секунду, а если я скажу вам, что можно позвать на помощь, — Мулан, покусав губы, решается рассказать Лао о своих мыслях написать генералу Тунгу, — вы тоже не станете слушать? — …да-да, я знаю о ком ты, но поверь мне — это плохая идея, — Лао тут же рушит все её только что выстроенные надежды, — ну, во-первых, писать письмо уже нет смысла — оно попросту не дойдет вовремя, а, во-вторых, Тунг не протянет руку помощи жужаням. И даже твоя просьба его не переубедит. — …почему это? — нахмуривается Мулан. — …помнишь, я говорил, что его отец… — Лао морщится, будто это причиняет ему страдания, — оказался предателем? Мулан, мотнув головой, всё равно собирается сказать, что она прекрасно знает Тунга, который, в свою очередь, обещал ей любую помощь, если друг таковая понадобятся. — …а для Тунга он — предатель вдвойне, потому что мальчишке в раннем возрасте внушили совсем не ту правду… — и Лао кривит губы, — его отец сперва предал своего друга — Великого Хана, потом — предал Императора… — …генерал Тунг знает что-то о том, кем были его отец и Хан? — …нет, он знает лишь то, что было выгодно императору, — Лао качает головой, — и переубедить его, мне кажется, способно будет разве что… погружение в прошлое… ты думаешь, почему император держит его так близко к себе? И почему он перебил всю его родню? — …перебил… кого?! — …ну, кроме дочери, — поправляется Лао. Мулан выкатывает глаза, не в силах поверить. — …да потому, что если бы хоть кто-то сказал Тунгу о том, что на самом деле произошло, я думаю, что его величество быстро бы лишился столь верного слуги, за которым как за каменной стеной при любой угрозе… — …и что же такого сделал… его отец… что…? — Мулан замолкает, не в силах продолжать. — …скоро узнаешь, — отвечает Лао, — но факт остаётся фактом — Тунг ненавидит жужаней и с большей вероятностью поможет гуннам, чем Нарану… — …стоп, но ведь… вы знаете эту правду, не так ли? Лао молча смотрит на неё. — …но почему вы не могли рассказать правду Тунгу раньше?! — Мулан чувствует, как вскипает. — Вы же его крестный отец! Кстати, может, и то, что произошло с его женой — дело рук… — …нет, — отрезает Лао, посуровев, — это — его собственных рук дело! — …но он должен знать, что обман идет от импера… — …сейчас это ничего не изменит… — перебивает Лао, — сначала должно произойти что-то, что изменит его! — …и что же это? — Мулан сникает, понимая, что стучится в запертую дверь. — …не волнуйся, ты обо всем узнаешь… уж император своего не упустит… — Лао разворачивается, оставив её в полнейшей растерянности. — После обеда жду ещё на одну тренировку! Никакая еда не лезет в горло, но восстановить силы организму необходимо, поэтому Мулан через силу запихивает в себя несколько кусков тушеной крольчатины и запивает всё это терпким травяным чаем. Ракша сидит напротив, не подымая глаз — выглядящая крайне вымотанной после ночного разговора с Нараном, она, однако же, первой начинает диалог. — …сегодня вечером пойдем к ведунье — она хочет тебя видеть… — …но Лао считает, что сейчас не до этого, — тихо говорит Мулан, внутренне заликовав. — …он мне сказал, что ты хочешь знать, что именно связывает меня с Нараном? — Ракша смотрит на неё, и Мулан готова сквозь землю провалиться. — …я только хочу понять, почему… — …почему я есть встаю на защиту того, кто никогда за меня не заступится? Мулан кивает, стараясь не давить чрезмерными вопросами. — …потому что, у меня нет и не будет шанса хоть как-то по-другому выразить то, что я… — Ракша замолкает, опуская голову, — к нему чувствую… Мулан замирает, не донеся чашку до рта. — …не вздумай об этом хоть кому-то проболтаться! — Ракша стряхивает крошки с колен и встает. — …а он-то знает? — Мулан понимает, какой идиоткой была, ведь не догадаться о том, что Ракша влюблена в Нарана — верх тупости. — …не знает, — выдавливает женщина, прикрывая глаза, — и не надо… не хватало мне ещё за эти чувства быть виноватой… — …с какой это стати человек, который любит… в чем-то виноват? — она морщится, уже чувствуя, как в горле набухают слезы. И, ощущая, как на сердце ещё больше потяжелело, Мулан приходит к шалашу Лао. Борка, лежащий на том же месте и всё ещё находящийся в полузабытьи, выглядит чуть лучше. Правда, вернуть его в строй никакими чудо-мазями не получается. Что вызывает заметные опасения. — …когда он придет в себя? — Мулан обращает взгляд на Лао, сушащего на последнем солнце травы. — …не уверен, что это произойдет так скоро, как тебе бы хотелось… — …это я виновата…? — скорее утверждает, чем спрашивает Мулан. Лао специально не отвечает, лишь чуть повернув голову. — …если бы он не отдал мне оберег, то… наверняка, его бы не ранили… и всё было бы по-другому… — …как много надежд на какие-то камни, — с усмешкой говорит Лао, — люди до сих пор не могут понять, что никакие обереги не сработают, если судьба умирать… по сути — смерть лучший предсказатель… её предсказания очень редко не сбываются… — …вы хотите, сказать, что Борке… судьба умереть? — сморщившись, спрашивает Мулан. — …но люди устроены так, что могут менять судьбы других людей… — тут же отвечает он. Мулан вперивается глазами в сторону. — …и ведьмы тоже могут…? — …ведьмы вообще очень многое могут, когда-то они были посланниками Дьявола, посланниками смерти… — …вы их изучали, верно? — безошибочно догадывается Мулан, кинув на старика пронзительный взгляд. — …было время — изучал, — не отпирается Лао, — правда всё, что я знал, совершенно не спасло меня от роковых ошибок… которые были угодны ведьме… — …вы изучали… только черных ведьм? — …белых нынче днем с огнем не сыщешь, так что — выбора особо не было… — …а, может, расскажете… откуда взялись эти… — Мулан заминается, чтобы мысли выстроились в нужной последовательности, — зелья, которые могут менять судьбы? И сколько ещё таких флакончиков? Может, это зелье можно сварить в любой кастрюле и, выпив его, обрести силу и всё сразу изменится…? — …думаешь всё столь просто? — усмехается Лао. — Ты знаешь легенду о трех сестрах, получивших силу и… — …да, ставших ведьмами, — кивает Мулан. — …ты спросила, сколько таких пузырьков? — и в глазах Лао читается разочаровывающий ответ. — Их было три. Каждой ведьме был выдан шанс всё изменить… — …стоп, но… откуда они тогда у людей? И почему — было?! — недоумевает Мулан. — Один же есть у Нарана, а второй… — …у людей они оказались потому, что самим ведьмам запрещено их пить…- назидательно говорит Лао, связав последний пучок с желтоватыми кореньями. — Они могли изменить судьбу какого-то человека, а не свою… — …и что было бы, если б ведьма выпила… — Мулан чувствует, как сердце, тяжело бухнув, застыло. — …ну, по легенде… сила ведьмы, выпившей зелье Судьбы, увеличится в несколько раз по сравнению с самыми сильными ведьмами… — разводит руками Лао, — и она сможет менять судьбы не только людей, а всего мира… но цена за эту силу слишком высока — конец очередного жизненного цикла и сокращение последующих до нескольких десятков лет… а ведьмы любят жизнь, как бы парадоксально не звучало — являясь темной энергией и посредниками между Дьяволом и людьми, они очень хотят выжить… и жажде жизни нужно учиться именно у ведьм! — …завершение жизненного цикла? Вы уверены? — глухо переспрашивает Мулан, спрятав затрясшиеся руки. — Но сколько всего бывает у них циклов…? — …зависит от силы ведьмы и факторов окружающей её среды… к примеру, сильная черная ведьма имеет в своем запасе, примерно, три-четыре цикла… — …и к-к-как ведьмы становятся с-с-сильными? — Мулан не может успокоиться — её всю трясет от одной только мысли, возникнувшей в голове после слов Лао. — …считается, что силу они наследуют по родителям… — Лао подозрительно прищуривается, заметив её состояние. — Ты что-то хочешь рассказать? — …н-нет, я не… — Мулан сглатывает и мотает головой, испугавшись. — …тот флакончик, что остался у Нарана… — как бы между делом говорит Лао, — последний. Один был разбит… Великим Ханом. Ещё один — бесследно утерян… Мулан, полностью ошарашенная, поднимает глаза. — …за последней порцией этого зелья идет настоящая охота… — Лао поджимает губы, — его пытались заполучить и Коготь, и Саян, и Чандра, и ещё черт знает кто… — …а тот, что утерян… — Мулан зажмуривается и чувствует, как вспыхивает пожаром под веками картина того, как раненая Ланг сует ей флакончик, говоря, что она должна выпить, чтобы всё изменилось. — Откуда вы знаете, что… — …во время недавней войны Бори Хан отчаянно искал то, что его спасет… ходили слухи, что один из пузырьков хранится в священном Храме феникса, в столице у Императора… Бори Хан со своей бандой обыскал там каждый куст — ничего… — …хорошо, допустим… но тогда, выходит, что… никто ещё не проверил на себе силу этого зелья? Так? — медленно выдохнув, обращается к Лао Мулан. — …да, Нарану предстоит сделать то первым… И Мулан, сквозь грохочущее сердце, слышит едкий голос внутри: «Правда?». — …когда у тебя день рождения? — вдруг спрашивает Лао, выдергивая из прострации. — …что? — Мулан моргнув, смотрит на него, как баран на новые ворота. — Зачем вам? — …раз спрашиваю — значит, надо… — …ну, восьмого сентября… — отвечает она, в упор не понимая, что всё это значит. — …стало быть, ты у нас петух… — Лао цокает языком, — я почему-то так и думал… твоя стихия — металл, твой талисман — тигр, символ воина, а вот начало в тебе Инь — женское, и потому твой путь ещё более интересен… Мулан нахмуривается, пытаясь собраться, но видит бог, теперь все её мысли заняты совсем другим. — …я это к чему веду… умения идеально держать равновесие мало — нужно ещё и с природой баланс найти… — Лао вынимает из кармана плотную черную повязку, — завязывай глаза…