Волчье сердце

Волки всегда жестоки, но те, что походят на людей — в разы страшнее. (Дж. Коннолли)

— …не поймаешь! — счастливый голосок Сью, вертящейся совсем рядом, но в самый последний момент ускользающей из её рук — Мулан с завязанными глазами пытается схватить сестру и стать победительницей в своей любимой игре — жмурках. — Мимо! — …хлопок! — кричит Мулан и замирает, прислушиваясь. За её спиной раздается короткий хлопок. И снова — заразительный смех Сью. На этот раз Мулан уже знает, кто именно хлопнул — она узнает этот звук из всех прочих, — её отец любит отойти подальше и просто наблюдать за тем, как она пытается его отыскать. А ещё он любит в последний момент хлопками приманивать к себе. И затем — взобраться куда-нибудь, чтобы она наткнулась на преграду и начала её покорять. В этот раз Мулан уже через пару подсказок оказывается рядом и с интересом щупает руками новый стол, который её отец выставил на просушку после покрытия лаком. — Мулан, ты не нашла папу! — подскакивает Сью, теребя её за рукав. — Я выиграла! — …конечно, ты выиграла! Кто ж ещё! — Чжоу подхватывает младшую дочь на руки, и она слышит, как ещё заливистее смеется её сестра. — Ну, а Мулан нам сейчас расскажет, что такого особенного есть в этом столе… — …она же ничего не видит! — хихикает Сью, не понимая, что отец преследовал в этой игре несколько другие цели. — …чтобы видеть, совсем не обязательно использовать глаза, — полушепотом говорит Чжоу, приседая рядом с ней, и Мулан чувствует, как большая и шершавая рука отца ведет её ладошкой по поверхности столешницы — горячей и ароматной после раскаливших её солнечных лучей, едва скрывшихся за горизонтом. Пальцы Мулан замирают, когда натыкаются на неровность. Глубокий и ещё влажноватый вырез, который имеет четкие очертания дает понять, что это — узор. Узор не нарисованный, а вырезанный — и это работа более чем искуснейшая, — потому как просто наносить краску на поверхность — слишком скучно, а вот залить её в выдолбленное отверстие, да ещё и в нужных количествах, сделать так, чтобы она не просто впиталась и застыла, как неудачная клякса, а украсила предмет, разлившись по его «жилам», — занятие для увлеченных своим делом мастеров. — …что-нибудь чувствуешь, Мулан? — обращается к ней отец, а она все ещё изучает пальцами вырезы. — Не торопись… прислушайся к себе… — …ой, это же… — Мулан, вдруг встрепенувшись, поворачивается к нему и стремится стянуть повязку, но Чжоу не даёт этого сделать, — это похоже на мой… рисунок… — …верно, умница, — улыбаясь, — Мулан даже сквозь повязку видит широкую улыбку отца, — Чжоу целует её в висок и сдергивает повязку. Она, жмурясь, концентрирует взгляд на столешнице — там действительно вырезан красивый узор, точь-в-точь копирующий её недавний рисунок, изображающий приготовившегося к броску тигра. Плавные изгибы ярко-рыжих полос, смешивающихся с черноватыми — более резкими, дополняющими друг друга и создающими причудливую смесь, и при длительном рассмотрении превращающуюся в самобытный символ. — …это будет ваш со Сью письменный стол… — говорит тут Чжоу, заглядывая ей в глаза. — Нравится? Мулан радостно кивает, проводя рукой по столешнице и напрочь забывая о том, что в сегодняшних жмурках победила вовсе не она. Но тепло, наполнившее её, вдруг ломается, рассыпается как песочный домик, и пропадает, когда в ворота со всего маху влетают закованные в броню лошади, а на них — такие же тяжелые, устрашающего вида, громкоголосые мужчины. — …внимание-внимание! Подданные императора! — Чжоу тут же выпрямляется и, забывшись, слишком резко делает шаг в перед — подбитое недавно на стройке колено страшно хрустит, и мужчина шипит сквозь стиснутые зубы. — На Китай совершено дерзкое нападение! Племена кочевников-жужаней разоряют наши города и убивают людей! Объявлен срочный набор в армию! И Мулан, желающая было рвануть следом за Чжоу, подошедшим ещё ближе к толпящимся вокруг всадников деревенским, чувствует, как её хватают руки матери. Сердце начинает отстукивать совершенно разбитый ритм — её, семилетнюю, бросает то в жар, то в холод. Стоит отцу отойти от них ещё — она ощущает страшную, колотящую её под самые ребра, дрожь. — …что случилось, мама? — невинно интересуется Сью, видящая чуть больше — сидя на руках Ли девчушка вытягивает шею, с удивлением изучая прибывших. — Куда все собираются? — …на войну… — убитым шепотом произносит женщина, а Мулан видит, как из- под густых ресниц матери выкатывается первая слеза. Эти слова стоят в ушах, и темнота повязки душит её, будто та находится не на глазах, а на шее. Мулан изо всех сил старается заглушить воспоминание, столь ярко вставшее перед нею, но ничего не выходит. Каждый шаг даётся с большим трудом, и она уже готова умолять Лао прекратить эту тренировку. Но тот, как специально, заставляет её идти на свой голос. И избирает старик весьма узкую тропинку среди больших камней. А после — нападает, ударив сперва в грудь, а затем — ставя подножку. Она падает, чувствуя себя всё ещё той маленькой девчонкой, которая, спотыкаясь, несется за уходящим отцом, и, срывая голос, кричит, чтоб он остался. — …вставай! — тут Лао грубо кидается в неё чем-то, напоминающим палку. — Вспомни о равновесии! Найди его! И дерись! Ощупав толстый, со свежими зазубринами батог, Мулан поднимается на ноги. И едва может перевести дух перед тем, как уловить нечто, свидетельствующее о том, что противник вооружился чем-то поопасней. Шорох соскальзывающих ножен — Мулан ловит себя на мысли, что и этот звук она знает почти «наизусть», — заставляет её напрячься. Первый удар застает врасплох — свист рассекающего воздух клинка в миг режет её уверенность на лоскутки. Но тело снова выручает — изгибается, быстро позволяя увернуться. Мулан очень хочется верить, что Лао не настолько идиот, чтобы зарубить её здесь и сейчас, а, значит, у неё есть шанс доказать, что она чему-то, да научилась. — …не очень-то честно — нападать на незрячего с мечом, дав ему лишь палку! — Мулан отскакивает и снова уклоняется, когда слышит, как Лао переступает с ноги на ногу перед следующим замахом. — …можем поменяться! — парирует старик, стремясь разозлить её, и снова рассекает воздух мечом. — Мне кажется — результат будет тем же! Мулан же, больше не сплоховав, подставляет батог, и меч входит в него, как нож в масло — упругая, невероятно прочная, древесина не ломается, а лишь гнется, получая новую «рану» острым клинком. И она улавливает густой, травяной запах сока, потекшего ей на пальцы. Запах, будоражащий в ней что-то совершенно новое, дикое. — …советую перекреститься! — Мулан, сделав несколько шагов назад, нащупывает ногой камень и, ловко взобравшись на него, совершает глубокий вздох, который, будто по щелчку, переносит её в состояние, которое она пытается впитать в себя всей кожей — всем своим естеством — то самое, о котором говорил Лао, показывая, как держать равновесие. В этот раз она выуживает из памяти момент, когда после драки с задиристыми соседскими ребятами, пришла домой с рассеченным лбом. Как причитала мать, не желая слышать её, как косо смотрели деревенские. И как отец, который месяц лежащий после ранения, и ни на что не обращающий внимания, позвал её к себе, чтобы сказать всего три слова: «Принеси мой меч». Тогда он впервые рассказывает ей, как в битве, что стала для него последней, он получил фатальное ранение, — тогда же Мулан впервые слышит фразу о том, что потерявший опору в ногах воин, подобен птице с одним крылом, — но не сдался. И Мулан явственно вспоминает, что задала отцу вопрос, ответ на который заставил его-таки встать с постели и заново начать учиться ходить, — она спросила его, почему, если уж он не сдался на поле боя, он сдается сейчас, когда кочевники повержены и угрозы больше нет? И скользкий камень становится устойчивее, а нанести следующий удар Мулан решает первой. Лао, конечно, уворачивается, но ей удается зацепить его — батог дотягивается до старика, и тот, сдавленно охнув, пытается сшибить её с ног. Но Мулан подпрыгивает и, снова вынужденная отбиваться, сама слезает с камня. Лао не дает ей зевать, нанося удар за ударом. А когда, наконец, дискомфорт, причиняемый отсутствием зрения, отходит на второй план — все прочие чувства обостряются до предела, — предугадать его следующие движения и отразить атаки не составляет труда. Это напоминает Мулан тренировки в лагере — с копьями, когда, день за днем, они доводили до автоматизма основные удары и движения, а Чэнг — при вдруг мелькнувшей перед нею роже этого парня, Мулан отчаянно хочется сплюнуть, — решивший, что, раз она с ним разоткровенничалась, то проявила слабость, начал показывать свою силу. Только ни черта у него не вышло. От этих воспоминаний на губах появляется усмешка, и её удары становятся тверже — она чувствует, как Лао вынужден отходить, всё чаще нагибаться, перекидывать меч из одной руки в другую, — Мулан уверенно наступает, размахивая увесистым батогом и намереваясь выбить оружие. Но как только она очередным точным ударом заставляет его руку разжаться, старик каким-то неведомым образом умудряется сшибить её, — только наметившуюся на его потерянное оружие, — с ног, так молниеносно выкрутившись, и из почти-проигравшего, перейти в победители — Мулан лежит на лопатках, вообще не понимая, как всё случилось. — …что? Я просто поддался, позволив тебе отнять меч, ведь ты так этого хотела… — с легкой усмешкой говорит Лао, разрешая снять повязку. — Но не всё так плохо — я вполне доволен результатом, а в следующий раз помни: сила не в том, чтобы идти напролом, а в том, чтобы знать, когда и кому стоит поддаться, дабы обернуть ситуацию свою пользу… Мулан с досадой стискивает кулаки и прикрывает глаза, приводя дыхание в норму. — …не бойся упасть! — Лао убирает меч в ножны и, улыбнувшись, протягивает ей руку, снова становясь «другом», а не «врагом». — Бойся упасть и больше не подняться! Ясно? Глубокий вдох перед погружением в темную и холодную воду немного приводит Мулан в чувство. Узкая бочка, в которой вымыться — сущая проблема, вдруг кажется ей на редкость уютной норой, где можно было бы спрятаться. Ото всех. Моментально расплескав добрую половину воды и, вызвав тем самым недовольное бурчание Ракши, она кое-как смывает с себя грязь после тренировки. Тренировки, внушившей ей хоть какую-то уверенность в том, что ещё не всё потеряно. Однако лишь мысль о том, что им вот-вот предстоит сражаться с полчищами гуннов, а главное — с Когтем, снова бросает в панику. Но на самом деле, Мулан прекрасно осознаёт, что не только эта мысль, гвоздем засевшая в голове, не дает ей покоя. — …что, боишься идти к ведунье? — задает тут вопрос Ракша, явно уловив направление её мыслей. — …ну, вы же сами… — Мулан смущается прямого взгляда, — не в восторге от моей идеи… нет? — …но решение есть у тебя, — Ракша пожимает плечами, протягивая ей одежду, — и я за тебя его не приму… — …да, — вздыхает Мулан, снова отводя глаза, — только… знать бы ещё, что от моего решения никому не станет хуже… — …жизнь — река, и она принесет тебя туда, куда нужно… — говорит тогда Ракша, — главное сейчас — не пытаться плыть против течения… — …вы это о чем? — нахмуривается Мулан. Но Ракша не отвечает, а лишь многозначительно хмыкает, прежде чем они выходят на колющийся подбирающимся морозцем вечерний воздух. Ярко-красный диск солнца, постепенно становящийся черной точкой на горизонте, заставляет глаза слезиться при одном лишь взгляде вдаль. Не переставая думать о том, что именно значит фраза Ракши, Мулан идет следом за ней, лихорадочно взвешивая решение попросить ведунью показать ей прошлое Ланг. Положа руку на сердце, Мулан готова признаться самой себе, что сперва обжегшая душу, точно огнем, идея узнать о Ланг больше, радовала её, а теперь — когда она кое-что узнала и о ведьмах, и о том странном зелье, которое сама же влила в рот одной из них, — вдруг до чертиков нервирует. Её пугает даже не то, что из такого «путешествия» можно не вернуться — Ракша снова предостерегает её, при этом тут же говоря, что не может сама распоряжаться её волей, — а то, что она узнает и увидит что-то такое, чего не сможет вынести. Маленькие мотыльки-искры взвиваются вверх от разгорающегося костерка. Мулан внимательно наблюдает за ними, пока Ракша и ведунья обмениваются новостями, говоря исключительно тихо и по-монгольски. Так и не приняв окончательного решения, стоит ли выворачивать душу, девушка чувствует себя крайне скованно рядом с этими двумя женщинами, которые, кажется, насквозь её видеть могут. Хорошо, что темнота всё больше сгущается, окутывая степь непроглядным одеялом, скрывая её просыпающиеся эмоции. — …ей ты можешь всё рассказать, — неожиданно Ракша касается её плеча, и Мулан вздрагивает, потому что кажется, будто с этим прикосновением женщина забирает у неё хоть какую-то надежду промолчать, — лучше хотя бы озвучить свои желания, чтобы они не висели камнем на душе… Мулан, сжав зубы, мотает головой, борясь с бьющимися, как разъяренные штормовые волны о скалы, мыслями. Она понимает, что если расскажет о том, что произошло с перьями Саян, ей придется спрашивать и о том, причем здесь вообще клинок Ланг. А если она упомянёт имя ведьмы, то остановиться уже не сможет — придется рассказывать, кем та для неё была. Но этого, Мулан уверена, она сама не выдержит. — …зачем она хотела меня видеть? — шепотом спрашивает Мулан, задержав вдруг засобиравшуюся куда-то Ракшу. — …перестань жить прошлым и бояться будущего, — вдруг подает голос старуха, сидящая в свете огня. — Не совершай этой ошибки… Мулан выглядывает из-за плеча стоящей к ведунье спиной Ракши, будто не веря, что обратились к ней. — …ошибки? — едва может выговорить она. — …да, самой распространенной ошибки всех ведьм… Мулан переглядывается с Ракшей, всё ещё не уверенная, что правильно истолковала слова ведуньи. — …ведьм? — она делает нетвердый шаг по направлению к чурбаку, стоящему напротив старухи. — Простите, вы… со мной говорите? — …с тобой, с кем ж ещё! — усмехается ведунья, а после — поднимает взгляд, который буквально в самую душу забирается. — Ты тоже ведьма! И Мулан застывает, открыв рот. — …ну, может не совсем… — начинает тут старуха, — в том понимании, в котором мы привыкли о них говорить, но да — ты ведь тоже имеешь к ним отношение. Ещё какое. Уж об этом-то ты знаешь! Ракша уходит, а Мулан, резко приблизившись, вдыхает запах костра, и её горло схватывает спазмом. Она закашливается, так и не сказав о том, что она знает лишь то, что успели ей рассказать её отец о своей матери и Ланг — о своей. Правда, вторая была уверена, что она, Мулан, никак не может быть ведьмой. Первый же напротив — уверял, что всё именно так. — …неужели ты… ты не знаешь? — с какой-то отчаянной болью спрашивает ведунья. Мулан смотрит на неё, чувствуя себя беспомощной. — …я очень… хочу узнать, почему… — …почему смогла установить связь с Саян? — с места в карьер бросает ведунья, и у Мулан едва не подкашиваются ноги — она ищет опору в виде чурбака. — Не понимаешь, почему клинок ведьмы, что ты носишь в своем кармане, раскалился и призвал её? Почему всё, что с тобой случается, так или иначе, связано с ведьмами? Почему именно ты можешь вернуть миру спокойствие и равновесие? Мулан кивает, сильнее сжав пальцы на прохладной поверхности маленького клинка, за который почти инстинктивно хватается всякий раз, когда чувствует, что ей крайне нужна поддержка. — …так, а ты знаешь легенду о трёх… Мулан тут же кивает, не дослушав. — …да-да, сестрах, ставших ведьмами и… — …нет, я хотела сказать легенду о трёх столпах мира… — глянув на неё чуть исподлобья, говорит ведунья, взявшись за палку и начав водить ею по каменистой земле, — но вообще — да, верно, эти две легенды взаимосвязаны… Мулан решает не озвучивать пришедшую ей в голову мысль о том, что она, в принципе, догадывается, что всё это значит — провести определенные логические цепочки она ещё в состоянии, — но страх в очередной раз что-то сделать не так куда сильнее предположений. — …наш мир держится на добре с одной стороны, — произносит ведунья, быстро вычерчивая на земле символ — Мулан сложно разглядеть его, и приходится встать, — на зле — с другой… а между ними — равновесие, призванное удерживать баланс вечных весов жизни… вот они — три столпа. — …этот символ… — Мулан вынуждена пригнуться и прищуриться. — Он похож на… феникса? — …а этот? — и ведунья снова что-то рисует. — На кого? — …в-ворон? — дрогнувшим голосом выдавливает Мулан, вдруг увидев в нескольких черточках зловещую тень птицы с большим изогнутым клювом. — …ну и… — третий рисунок тоже изображает, скорее птицу, но понять, какую именно — не так и просто. — Ещё один символ… во время Всемирного потопа, если ты знаешь о таком, существовало поверье, что именно эти три птицы разнесли весточки по земле… Ведунья смотрит на неё в упор. — …что именно символизируют эти три птицы пояснять не надо, м? Мулан чувствует, как сердце снова едва не остановилось, а в груди всё заболело. — …хорошо, я скажу иначе, — ведунья, явно сжалившись, разрешает ей сесть рядом, — есть свет, а есть — тьма… каждый из них вполне самостоятелен, но борьба за главенство между ними неизбежна, то один берет верх, то — второй… а бывает ещё одно состояние — это смешение света и тьмы, которое и рождает нечто новое, то что зовется эквилибриум… Мулан стыдливо опускает голову, качнув ею, и немо говоря, что она не в курсе, что значит это диковинное слово и снова придется разжевывать. — …с латыни это — равновесие, — ведунья, начертив ещё какой-то символ, откладывает палку и протягивает свою старушечью, ссохшуюся руку. — На Амулете, что велел хранить тебе твой отец, такой же, вспомни… а ещё — дай-ка мне эту вещичку… Мулан замирает, тушуясь от такой просьбы. — …ту, что лежит у тебя вот тут… — и палец ведуньи указывает точно на клинок. — Дай-дай, я верну… Мулан достает клинок и отдает его. — …ну-ка, смотри сюда… — ведунья подносит клинок к огню и Мулан ясно видит на металлической поверхности, сделанной в виде перьев, появляется, будто всегда там был, символ, которым только что было обозначено пресловутое «равновесие». — Кому принадлежит этот клинок? — …в-ведь… — начинает Мулан, замолкая, но, быстро мотнув головой, собирается с силами. — Ведьме, которая… то есть — нет, Ланг не ведьма! В смысле — ведьма, но не черная…! — …я знаю, что не черная… — усмехается ведунья, — я, в отличие от большинства людей, прекрасно осведомлена, что ведьмы бывают разные… А Мулан вдруг складывает эту головоломку воедино и вздрагивает, ощущая бешено колотящееся сердце, наполняющее её странным теплом, почти жаром, приходящим на смену холоду. — …три птицы, которые являются столпами мира — это феникс, ворон и… сокол? — …да, феникс, символизирующий свет, — подтверждает ведунья, — ворон — тьму, и наконец — сокол, который должен поддерживать равновесие и не допускать перевеса в какую-либо сторону, но чаще — перевеса в сторону тьмы, конечно… — загадочно улыбаясь, говорит старуха. — А сейчас такие времена настали, что… тьма уже совсем близко к людям подобралась… равновесие нарушено… — …но ведь можно… всё исправить? — отчаянно нуждаясь в положительном ответе, Мулан смотрит ей в глаза. — …можно исправить даже то, что кажется не поправимым, если захотеть… — повертев в пальцах клинок, кивает ведунья. — …отец мне рассказывал, что… — Мулан снова смотрит на старуху, боясь ляпнуть что-то глупое, — что моя бабушка… владела сильной магией… белой… — …да-да, она была потомком белой ведьмы, олицетворявшей добро на чаше весов, и имеющей отношение к Амулету… — …сестер было три, верно? — Мулан взволнованно сглатывает. — У каждой из них, я думаю, были дети и внуки… так? — …хочешь узнать, кто является потомками двух прочих? — …кажется я… — тихо произносит Мулан, — знаю… Черт побери. Какая же она слепая! Мулан, стискивая кулаки и злясь на саму себя — если бы она раньше задалась всеми этими вопросами, быть может, давно нашла бы ответы, — ещё ниже опускает голову, сжимаясь в комок. А самым обидным является то, что она, оказывается, слышала о том, что Ланг, вероятно, имеет прямое отношение к Амулету — та же сама ей об этом рассказывала! Но она тогда совсем не вдалась в подробности — да и не в них, — тоже не вдавалась, ведь не до того было. — Саян… — Мулан наконец снова заговаривает, — она тоже… является потоком ведьмы из легенды… — …да, — старуха возвращает ей клинок, тяжко вздыхая, — а её мать — Нагир… сильная черная ведьма, не знающая пощады и не ведающая ничего доброго… — …стойте-стойте! — Мулан трясет головой, в которой от переизбытка мыслей всё шумит и череп едва не трескается. — Вот тут как раз несостыковочка получается, вы не знали? — …и какая же? — …да такая — Саян же не была черной ведьмой — это мать её такой сделала, высосав душу! — вскрикивает Мулан, пугая ночных птиц, вспорхнувших с ветвей голых деревьев, растущих группками по обеим склонам холма. — Значит, она не может олицетворять Тьму! — …верно — она и не должна была её олицетворять… — ведунья, горестно вздохнув, качает головой — даже смотря в огонь, она будто видит её эмоции, и Мулан становится ещё более не по себе, — всё дело в далеком прошлом… и разладе в тогда-ещё-одной семьи… — …что вы пытаетесь сказать? — и Мулан снова напрягается всем телом — до последнего нерва. — …все, знакомые с легендой, безоговорочно верят, что у каждой из трех сестер были дети и внуки… да, опровергнуть этого мы не можем, ведь потомков-то сколько может быть! Но и подтвердить — тоже… рискованно, поди знай, кто и чей, — туманно проговаривает ведунья, — известно ещё и то, что у двух старших сестер дети точно были, а вот у младшей… — …младшей? — …той, что сумела сохранить в себе два начала — темное и светлое… — …угу, у меня вопрос, — оживляется Мулан, — а таких ведьм вообще много? Ведунья укоризненно смотрит на неё, и приходится закрыть рот. — …считается, что за такую силу ей пришлось пожертвовать потомством… — припечатывает ведунья, и Мулан давит судорожный вдох. — …нет, не может быть… но она же создала Амулет и… — …а природа не терпит, когда нарушается равновесие… — продолжает рассказ старуха, — она стремится как можно скорее заполнить брешь… и избирает очень интересные пути… Мулан, держа клинок, снова чувствует, как тот начинает всё сильнее нагреваться. — …ты знаешь, что старшая сестра из легенды стала черной ведьмой, средняя — белой… — и ведунья поворачивается к ней, едва не гипнотизируя взглядом, — они обе быстро растратили свои силы, и дети их знатно так пережили… остались они с теткой своей, снова стало их трое — черная, белая… — …и серая? — хохотнув, спрашивает Мулан, но, видя сузившиеся глаза старухи, улыбку с губ стирает. — Простите… — …этих ведьм называют переходными… — чуть кривит тонкое губы ведунья, — из-за того, что это очень сложно — удерживать в себе два начала, — никто и не верит в существование подобных ведьм, и вообще — таких ведьм очень-очень мало в мире… их почти не осталось… — …правда? — …встретить переходную ведьму — это сродни чуду… — …ну, значит, мне крайне повезло… — грустно улыбается Мулан, сильнее сжав клинок, — я увидела уже несколько чудес… и одно из них — Ланг, та, кому принадлежал этот клинок… — …а ещё — переходные ведьмы всё чаще выбирают не ту сторону, они становятся черными… — старуха скользит недоверчивым взглядом по её руке, — и твоя ведьма не… Мулан тут же вздергивается, поджимая губы — ей дико хочется вспылить, доказывая, что, не зная ситуации лично, нельзя судить кого-то, — но она усилием воли сдерживается и решает дослушать рассказ. — …её мать, как и мать Саян, была черной ведьмой, не так ли? — ведунья улавливает её напряжение и тоже начинает говорить тверже. — Да и она сама не ангел — убивала много лет, выпуская в мир свою разрушительную силу… — …её мать, вообще-то, любила человека и не убила его, не лишила его души… — глухо говорит Мулан, вспомнив рассказ Ланг после встречи с Фениксом. — Правда, неизвестно, почему Ланг оказалась… среди чужих людей… то ли — её отец все же не выжил, то ли… её подкинула туда родная мать, то ли… — …эта история тебе никакую больше не напоминает? — …напоминает! — огрызаясь, бросает Мулан, вставая. — Саян тоже зачата черной ведьмой от обычного человека! И тоже росла с людьми, которые её ненавидели! А потом ещё и души лишилась! Но Ланг — не такая! У неё есть душа! Я это знаю, ясно?! — …а я и не сказала, что у неё нет души… есть, но она едва не сгубила её своими поступками… — …но ей дали второй шанс… это ведь что-то да значит? Ведунья кивает. — …ты говоришь, что её мать полюбила человека и не лишила души? Мулан, смаргивая слезы, и исподлобья глядит на неё. — Саян тоже любила человека… но её мать убила в ней всё светлое раньше, — та качает головой, — и тьма основательно завладела ею… — …и что всё это значит?! — схватившись за резко раскалившийся клинок, спрашивает Мулан. — …Саян и твоя ведьма… они — родственники… — выдает тут старуха, — у них была общая бабка, а их матери — дальние, но родственники… — …подождите, но… этого… не может быть, — выдавливает Мулан, всё ещё лелея надежду на то, что это просто очередные россказни, сродни глупым сказкам. — Откуда вы всё это взяли?! — …я просто знаю… И Мулан усмехается такой банальной формулировке. — …а я говорила, что основательница Амулета дала пророчество двум своим племянницам, когда те, переругавшись из-за того, кто сильнее, захотели её убить, чтобы завладеть силой, данной переходным ведьмам? Тогда Мулан, расширив глаза, поворачивается к старухе. — …она предрекла, что у каждой из них родится по дочери, но обе они не будут владеть магией… и лишь одна из них затем успеет дать потомство — это будут две сильные черные ведьмы, которым предстоит довериться людям, а после — у которой-то из них родится самая могущественная переходная ведьма — намного сильнее даже её самой… — …вы хотите сказать, что этими сёстрами… были… мать Саян и мать… — Мулан едва может произнести последнее слово, — Ланг? — …а самое интересное, что именно Саян должна была… стать той самой переходной ведьмой… — ведунья теперь опускает голову и говорит себе под нос, — но она пошла на поводу у Нагир, мечтающей уничтожить Амулет равновесия… и выпила зелье Судьбы… — …выпила что? — также тихо спрашивает Мулан. — Великий Хан, который старался этого не допустить, знал всё, что случится после… но уничтожил не тот флакончик, он разбил лишь подделку, — и эти слова будто рушат всё, что выстроилось хоть в какую-то цепочку в её голове — Мулан резко выпускает клинок из пальцев, уже получивших ожог. — Саян в корне изменила свою судьбу и судьбу всего мира… — …и ч-что было дальше? — едва в состоянии дышать, выговаривает Мулан. — …равновесие снова было жестоко нарушено и тогда пришлось вмешаться Фениксу, который должен был отыскать последнюю надежду — ведьму, что является потомком той самой первой переходной ведьмы и даровать ей шанс… — …выходит, что этот шанс получила Ланг… — говорит Мулан, ощущая усиливающуюся волну паники, подбирающуюся всё ближе, будто монстр из-под кровати. — Вы хотите сказать, что именно ей выпал шанс стать… самой сильной переходной ведьмой? — …а вот ты чего-то недоговариваешь, девочка… — констатирует ведунья, даже не подняв голову. Мулан испуганно дёргается. — …я не договариваю? Да с чего вы взяли? — она изо всех старается выглядеть невинной овечкой, но понимает — эти два маленьких глаза видят её насквозь. — …в любом случае — до тех пор, пока ты не восстановишь утраченное равновесие –покоя тебе не видать… — проговаривает ведунья, подкидывая тонкие сухие палки в костер, чтобы он продолжал гореть. — Теперь, полагаю, ты не будешь столь же безрассудна, если уж наверняка знаешь о том, что больше надежды не осталось? Кроме тебя… И в голове Мулан снова всплывают слова Лао о том, что зелье Судьбы завершает текущий жизненный цикл ведьмы, испившей его… и сокращает последующие, но вот если переварить слова, которые она слышит сейчас — выходит, что… Ланг мертва, раз «надежды не осталось»? — …кроме меня? — тихо спрашивает она. — Вы уверены? — …я знаю! — повторяет ведунья. — …а я что — правда настолько… безрассудна? — …да-да, ты многие решения принимаешь сгоряча… И Мулан, закусив губу, пытается найти хоть слово в своё оправдание, но ведунья опережает: — …мы все рождаемся на этот свет с определенной миссией… ты сейчас — единственная устоявшая опора, единственный столп в этом мире… от твоих решений будет зависеть всё происходящее… — …что это значит…? — Мулан снова оказывается в пучине полного непонимания. — …это значит, что отныне ты — Феникс… и твоя миссия удержать контроль над тьмой, победить её, вернуть Амулет, восстановив равновесие… — …ох, всего-то… победить тьму, восстановив равновесие… — повторяет Мулан, нахмурившись, — получается, мне нужно победить Когтя. Хорошо. А что делать с Саян? Каким это образом я должна взять над ней контроль? Мне что — в круг из соли её заманивать? Ха! А удастся ли — не спросите?! Взгляд ведуньи чуть смягчается. — …тьма исходит не только от Саян и Когтя, да будет тебе известно… ты поймешь, что к чему, только дай срок… не плыви против течения — плыви по нему, тогда и силы сохранишь, и ума наберешься! И Мулан, морщась от бухающего в горле сердца, смотрит себе под ноги — на черную землю, иногда вспыхивающую отблесками костерка, — туда, где лежит клинок. — …я хотела у вас спросить… — начинает она, подняв его, — можно ли каким-то образом попасть… в прошлое… — …не надо тебе этого делать, остановись, — говорит ведунья, качнув седой головой, — у тебя и так сил не остаётся — чем чаще ты будешь переступать черту, тем больше будешь приближать свою смерть… — …знаю, но, кажется, фениксы не умеют по-другому, — вдруг абсолютно успокоившись, отвечает Мулан, затем выпрямляясь, и всем своим видом говоря, что не уступит, — вы же сами мне сказали в нашу первую встречу, что… они должны сгореть полностью, превратившись в пепел, а затем — воскреснуть… Глаза едва привыкают к полумраку, царящему в юрте. Неподъемная вина, лежащая будто на самой Мулан, придавливает глыбой невысказанного и всех сидящих вокруг вожака монголов. Лицо Великого Хана выражает такой глубокий шок, что она опасается за его моральное здоровье — Мулан, осторожно повернувшись, рассматривает людей, которые, несмотря на их общую ответственность, явно не готовы принимать решения. Наран не поднимает глаз, онемев, будто статуя, только его руки до сих пор потряхивает. — …это они напали на нас! — громко выдает отец Алдара, обращая свое испещрённое шрамами лицо к огню. — Мы лишь оборонялись! — …но мы убили их генерала! — …это была провокация! — …вот именно! — подхватывают тут же. — Провокация — это не убийство! — …да-да, Китай сам объявил нам войну! — …теперь их император подумает, стоит ли с нами так обращаться! — …мы и так выпутались из прежней распри слишком дорогой ценой… — и Наран наконец отмирает, глядя в глаза заговорившего Хана. — Этой ценой стала гибель моего второго отца! А теперь вы предлагаете ввязаться в новую бойню?! — …нет! — орет монгол, сидящий ближе всех, и на него тут же реагируют остальные. — Мы лишь хотим, чтобы никто больше не разделил участь Шонхора! Если нам придется биться, значит… — …я сказал — никакой бойни! — …никакой бойни, говоришь? Может, скажешь, что будет, когда ты расскажешь своему дружку про смерть этого генерала? — отец Алдара резко встает, заставляя всех посмотреть на себя. — …я скажу, что будет! — говорит тут жужань, сидящий позади всех — Мулан видит на его оголенной груди черное изображение змеи. — Хана упрячут за решетку, как проклятого варвара, а нас сотрут в порошок! Мы не можем ждать — мы должны нападать сейчас, пока они не успели опомниться! — …верно — если мы хотим вернуть себе земли… — …да, мы должны действовать! — …я сказал — никакой войны не будет! — орет Хан, вскакивая. — Я не убивал генерала! Я не хотел всего этого! И взгляд жужаня — очевидно, вождя клана Змеи, — мгновенно меняется. — …конечно — хочешь сказать, что это мы… Отец Алдара тоже ощеривается, кидаясь к произнесшему это. — …да пусть мне хоть кто-то скажет, что я не должен был вышибать дерьмо из этого урода — на куски порву! — …потому что ты — монгол! — слышится тут со всех сторон. — Ты — истинный монгол! Ты — сын степи! А мы защищаем своё до последнего! Великий Хан нервно сглатывает — Мулан хорошо улавливает его напряжение, — и обводит растерянным взглядом своих соплеменников. — …на что вы намекаете? — …на то, что тебе пора сделать выбор, — глухо произносит Наран, подняв глаза на друга. — …либо ты с нами, либо… — и отец Алдара выразительно играет густыми бровями. — Если ты не хочешь воевать — это твой выбор. Но нам диктовать, что делать, больше не смей! Хан зажмуривается, не в силах ответить. — …я пока что каган! — рявкает он, через силу беря себя в руки. — И вся власть в каганате принадлежит мне! Хотите действовать по-своему — придётся смесить меня! — …была твоя власть, каган… — Наран качает головой, — да вся вышла, видать… — …ты стал собачонкой на побегушках у императора! — подхватывают остальные. — Это далеко не дружба! — …не вам об этом судить! — сверкает глазами Хан. — …да, а кому же? — усмехается Наран — единственный сидящий и пока не выхвативший оружие. — …да если бы я тогда не предпринял попытки остановить вражду — нас бы уже не было на этом свете! Вы думаете, что Китай останавливается? Хоть когда-нибудь?! Нет! Они идут до конца, и в этом мы похожи даже больше, чем в чем-либо ещё! Все притихают, видимо, осмысливая то, что услышали. — …я сам возьму ответственность за гибель генерала! — Хан выдыхает и обводит всех суровым взглядом. — И если будет надо — полягу за наш народ! За нашу степь и за… — …за свою бабу, на которой ты помешался, видит Тенгри, — хихикает кто-то. — Как будто у нас девок красивых мало! — …закрой пасть! — Хан тянется к мечу, но из-за ранения выдернуть оружие становится проблематично — он лишь сжимает зубы и, скривившись, опускает руку. — …думаешь, что тебе когда-нибудь разрешат на ней жениться? — коверкая слова, продолжают свою провокацию два самых голосистых монгола. — Не смеши! Вы — разной крови! Никогда этого не будет! Она — будущая императрица! — …если я женюсь на ней, мы создадим новое государство! Общее для всех! Где никому не навешают клеймо только потому, что он монгол или — китаец… Слышится лишь недовольное сопение. — …хватит нюни распускать! Бери её силой! — высказывается тогда отец Алдара. — Бери сейчас — мы начнем войну! Потому, что так больше не может продолжаться — империя отняла у нас слишком много — вернее… это ты отнял! Отнял, когда сам всё им отдал! За этот мнимый «мир», который никому не нужен! — …мы хотим всё вернуть! — кричат жужани, распаляясь. — Вернуть свою власть в этих землях! — …этот мир, — выделяя голосом слова, говорит Хан, — нужен мне… и вам тоже… ведь я знаю, что мы можем создать гораздо больше все вместе, чем порознь! — …твоё благородство тебя погубит, Хан! — Наран тоже поднимается во весь рост. — Ты что — не допускаешь даже мысли, что всё это подстроил твой дружок?! А?! Остальные кивают, соглашаясь с таким доводом и пялятся на вожака распахивая узкие глаза шире. — …он не мог так поступить! — уверенности в словах нет, но есть что-то другое — Хан кривит губы и опускает голову. — …боюсь, ты слишком его идеализируешь… — усмехается Наран. — …даже если всё так… я слишком устал от вранья! Мулан успевает заметить только как в вихре поднимающегося пепла Наран, надрываясь, кричит что-то своему другу, который явно не собирается прислушиваться к его словам. Декорация уже меняется, и вот они оказываются во дворце. — …к Его Величеству сейчас нельзя! — на входе Хана останавливают. — …мне можно! — но жужань идет напролом, лихо заломав руку одному из стражников и рискуя навлечь на себя гнев второго. Военные, сидящие за большим длинным столом, резко поворачивают головы к дверям, с грохотом закрывшихся после того, как Хан переступает порог. — Ваше Вели… — начинает тут стражник, не успевший задержать гостя. Император снисходительно машет рукой, но нахмуривается, увидев растрепанного Хана. — …благодарю вас! — все встают и кланяются, едва глава Китая дает им понять, что на этом переговоры закончены. — Завтра в то же время! Мулан замечает, что одно место так и остается пустым — мужчины, попереглядывавшись, медленно покидают помещение, а последним идет довольно молодой, почему-то знакомый ей генерал. Сердце учащает своё биение, когда прямо перед ней мелькает символ, отпечатанный, словно буквы в книге, на доспехах — Четыре стихии. Именно этот генерал задерживается и долго смотрит на Хана. В его взгляде читается… беспокойство. — …почему ты в таком виде? — как только последний человек покидает зал, оставляя их наедине, начинает император, поднимаясь — расшитые драгоценными камнями мантии звякают о каменные ступени. — И что с лицом? Что — пожар? Мы ведь почти закончили совещание… — …ничего сказать не хочешь? — с места в карьер бросается Хан. — Друг? Император на мгновение меняется в лице, но затем снова натягивает добродушно-снисходительную улыбку. — …для начала ты мне расскажи… — …про что рассказать?! — повышает голос Хан, едва сохраняющий самообладание. — Например про то, как на каганат напали?! — …напали? — удивляется император. — Кто? — …отец Джу… — упавшим голосом говорит тогда Хан, и выражение на лице собеседника резко меняется. — …не смей называть её так! — рычит император, подаваясь ближе. — …виноват — отец Её Высочества… — поправляется Хан, правда, это мало, что меняет. — …генерал Хван? — едва шевеля языком, переспрашивает император, знатно побледнев. Хан сверлит его глазами, пытаясь уловить, что тот на самом деле чувствует. — …какого… черта?! — шипит император, хватая монгола за грудки. — Как?! Что с ним?! — …ну, как тебе сказать… — и Мулан видит, как белеют костяшки пальцев, закованных в дорогие перстни, — он сдох…  — …так, кто его убил? Хан мгновение колеблется. — …его убил… — император вперивается в него горящим взглядом, — я… — …а кто ещё об этом зна… — …пока лишь мы… — говорит, сглотнув, Хан и рывком высвобождается из хватки. — …значит так… — император, недолго подумав, выдает то, отчего теперь уже Хан бледнеет так, что его смугловатое прежде лицо, теперь похоже на маску грустного сяочоу — клоуна, который нанес слишком много грима и теперь даже улыбка его будет вызывать лишь слезы. — Никто не должен ничего знать! Ты понял меня?! Никто! Я сохраню эту тайну, друг мой. Всё идет как нельзя лучше… Лучший индеец, как известно, мёртвый индеец, правильно? Правильно! Он уже дал мне всё, что нужно — полностью развязал руки, а значит, никто не пикнет! Теперь остаётся лишь дождаться праздника Чон Ян! — …а при чем тут праздник? — Хан поднимает глаза. — …а я, разве, не сказал? — хохочет неожиданно обрадовавшийся император. — Эх, голова — два уха! Я женюсь на Джун в праздник Чон Ян! Девятый день сентября — самый благоприятный для соединения… да и проблем меньше — её отец вот-вот должен был отправиться в военный поход… теперь я просто скажу, что он свалил раньше… он не любит этих традиций. Мулан кажется, что покачнулась сама земля, а не только Хан. — …нууу, а ты, — друг мой, — и император приобнимает его, говоря елейно-мягким тоном, — будешь на свадьбе почетным гостем… за такую услугу, что ты мне оказал — я тебя озолочу! Чего нос повесил? Всё будет как раньше! Ещё лучше! Иди, готовься… Глубокой ночью, полностью раздавленный, Хан сидит перед воротами во дворец. Тишина нарушается трещанием кузнечиков да гулким эхом разносящихся шагов с дозорных вышек. — …свободен! — раздается властный голос, и стражник, дежуривший у дверей, что-то глухо брякнув, удаляется. Ворота со скрипом отворяются. Хан не оборачивается, даже не шевелится при приближении. — …он знает… — рядом с жужанем опускается мужчина — Мулан удается разглядеть в темноте его лицо — этот тот самый военный, что смотрел на Хана, — о вас с принцессой… И тогда Хан, вздрогнув всем телом, поднимает голову и медленно поворачивается в сторону звука. — …з-знает? — дрогнувший голос выдает волнение почище всяких там отвлекающих действий, вроде опускания глаз, перебирания руками и просто — усмешки. — Давно? Кто ему сказал? Ты, Тунг Чи? Мулан понимает, что не ошиблась в предположениях. Судя по фамилии, это и есть тот самый сводный брат Хана, в будущем ставший предателем по всем фронтам, а также — отец человека, который через тридцать лет станет для неё наставником. — …делать больше нечего! — отмахивается генерал, закуривая. — Я вас давно засек — хотел бы — уже сдал! Без меня злых языков полно! — …я чувствовал… — вздыхает Хан. — Вечно эти прятки не могли продолжаться… — …что будешь делать? — …а что делать? — теперь усмехается Хан, уставившись себе под ноги. — У меня теперь разве есть выбор? — …он давно хотел убрать генерала Хвана… — говорит, посидев в задумчивости, Тунг, — и он знал, что тот побежит тебя на куски рвать из-за дочери… — …выходит, знал! — вскакивает Хан, но быстро оказывается схвачен и усажён обратно. — …теперь он думает, что взял тебя в капкан — ты же не сможешь рассказать Джун о том, что убил её отца, а он будет этим пользоваться и… — …я не убивал его! — Хан вырывается. — И молчать я теперь не буду! — …тихо ты, окаянный! — зажимает ему рот генерал. — …да никого здесь нет… — отмахивается Хан. — …скажи-ка мне лучше — Джун знает, что… — …что я не… один из вас…? — Хан качает головой. — Но недолго ей в неведении ходить… — …неужели будешь ей рассказывать? — ужасается Тунг. — Спятил! — …сколько можно молчать? — с грустью продолжает Хан. — Держу пари, это будет не самой страшной новостью для принцессы… она заслуживает лучшего будущего, чем то, что ожидает её с таким вот… муженьком! — …он собирается вас уничтожить… — выдает тут генерал и тушит окурок в сырой траве. — Так что — готовьтесь-ка вы лучше к войне… — …в таком случае, планы меняются… — говорит Хан, вскидываясь, — помоги мне — я должен увидеть Джун прямо сейчас… — …ты точно спятил! Не суйся пока! Пережди! — …боюсь, у меня нет времени… — Хан встает и оглядывается. Естественно, никакие слова не могут подействовать на разум влюбленного человека — кажется, все влюбленные чем-то похожи. Тунг и Хан расходятся, но ненадолго — первый, делая вид, что проводит обход, по одному вырубает и убирает с пути стражников, а второй тем временем перемахивает через ворота и перебежками пересекает двор. И Мулан снова ощущает растаскивающее её на куски желание вмешаться. Сделать хоть что-то, чтобы каким-то образом изменить ход событий. Надеясь лишь на то, что Хан сохранил остатки здравого смысла и не станет задерживаться — к тому же, украсть девушку для монгола — обычное дело, — она просачивается следом за ним в покои принцессы. Но все надежды рушатся, когда Хану приспичивает начать объяснять всё немедленно — неужели нельзя было просто схватить её и уволочь пока был шанс?! За дверями неожиданно раздается возня и затем, глухо стукнувшись, падает… тело Тунга, взявшегося постеречь парочку. Сигануть в окно тоже никакой возможности нет — мелкая сетка, будто в тюрьме, преграждает путь. Дверь распахивается и двое вооружённых стражников направляют копья в грудь Хана, закрывшего собой принцессу. Проходит ещё пара мгновений, и в комнату вальяжно входит император. — …ничего сказать не хочешь? — передразнивая Хана, с едкой усмешкой начинает он. — Друг? Хан только пытается сделать шаг вперед, но его тут же хватают и бесцеремонно скручивают. — …увести! — коротко бросает Император, кивнув на принцессу, также попытавшуюся было дернуться. — А мы потолкуем… Крепко связав жужаня, стражники направляются к принцессе, но та, гордо вскинув голову, выходит сама, не дав им прикоснуться к себе. Она оборачивается в самых дверях бросает по-настоящему испуганный взгляд на Хана, который не ускользает от императора. — …о чем? — Хан, кажется, всё ещё чувствует себя лидером, хоть и стоит на коленях. — О том, какой ты мерзкий лжец?! — …о да, — тянет губы в противной улыбке император, — но ты забыл одну важную деталь! Каким бы ни был я — ты в десяток раз хуже! Мерзкий пёс! Сильный удар коленом в грудь приходится совсем некстати — Хан закашливается и едва удерживает равновесие. — …а ведь я считал тебя достойным! — император наклоняется, чтобы заглянуть в глаза пленника. — Всегда считал тебя достойным чего-то большего, я думал, что ты хоть на грамм лучше, чем все твои собратья — вонючие отребья… Хан с рычанием дергается на него, и они почти сталкиваются лбами. — …и что ты сделал с моим доверием? Растоптал! — и новый удар не заставляет себя ждать. — Ты за моей спиной посягнул на то, что принадлежит мне!!! Тварь! Пользовался моим расположением?! — …жаль, что для тебя всё в этом… — Хан сплевывает кровь на дорогой ковер, и довольно глядит в исказившуюся рожу напротив, — мире считается вещами, которыми можно пользоваться и выкинуть! Джу — не вещь, да будет тебе известно! Она — живой человек! И я её люблю! — …такой, как она, бесчестной сукой, можно только пользоваться, — император, заложив руки за спину, будто успокаивается и отходит к окну, — что я и собираюсь сделать… Мулан видит, что двери снова распахиваются, и двое амбалов с дубинками, едва император выходит, принимаются превращать Хана в отбивную. Когда он теряет сознание его развязывают и на смену веревкам приходят тяжелые кандалы как у заключенных. Волоком его тащат в сырое подземелье, бросив на прогнившие доски, сплошь усеянные отходами крыс. — …стая без вожака — это курятник без петуха! Не будет порядка, не будет и жизни! — Мулан распахивает глаза, когда в них ударяет яркий свет. Она, уже надеявшаяся на то, что всё закончилось, понимает — нет. Всё ещё только начинается. Утренний свет заполняет большой зал, где длинным коридором выстраиваются стражники. — Не стоит волноваться — мы всё контролируем! Пока он у нас — они не рыпнутся! Император раздает последние указания советникам, и те, кланяясь, убегают с кучей каких-то пергаментов. Звон цепей отвлекает Мулан от императора. Хан, едва пришедший в себя после ночных побоев, лежит, скрючившись, на полу… Вдох-выдох. Её внутренности обжигает будто огнем. Дребезжащее сердце и разламывающаяся голова — Мулан распахивает глаза и начинает понимать, что ведунья говорила правду, — чем дальше она заходит за черту, тем хуже ей становится. После возвращения из плена прошлого она действительно чувствует, что силы покидают её, утекая как песок сквозь пальцы — к горлу подкатывает тошнота, тело слабнет, голова кружится, а сердцебиение не думает приходить в норму. Лао смотрит на неё с обеспокоенностью, однако же, сообщая, что это далеко не всё. — …что ж, отдохни и продолжим… Старик помогает ей подняться, но вдруг за дверями — где ещё стоят туманные предрассветные сумерки, будто становится светлее, — проносится яркая вспышка, разрастается свист, а затем обрушивается нечто, отчего весь зал содрогается. Ещё пара секунд звенящей тишины, сменяющейся на оглушительный гул, заставляют и Мулан, и Лао застыть, переглянуться, не озвучив той самой ужасной мысли, что возникают в голове быстрее, чем приходит настоящее осознание. — …гунны? — …да! Вот принесла нелегкая! — Лао спешно хватает урну и, услышав крики встревоженных нападением жужан, выскакивает наружу. Мулан не успевает даже спросить о том, есть ли хоть какой-то план — попытавшись рвануть за ним, она резко останавливает саму себя — потому что, «какой-то план» явно не поможет. И надеяться на воинов тени глупо. Гуннов слишком много, а если нагрянет ещё и Коготь со своей безбашенной мамочкой, то… И тогда её взгляд снова останавливается на одном-единственном предмете, что манит к себе всё сильнее. Стоит ей протянуть руку к мечу, как в помещение врывается вихрь. Мулан кидается в сторону, но её подхватывают сотни агрессивных птиц. И сквозь скрежет их крыльев она слышит тот самый смех. Разбивающийся о стены глухим, угрожающим эхом. — …ты, я вижу, совсем не любишь следовать правилам? — Мулан падает на пол, едва успев сгруппироваться, как перед ней медленно появляется скрученная старостью Саян. — Быть может, у нас больше общего, чем кажется? Снаружи всё отчётливее слышатся крики, и завязавшаяся борьба становится очевидной, а едкий дым, потянувшийся в щели, заставляет подумать на самое плохое. Мулан встает и протирает заслезившиеся глаза. — …куда это ты собралась? — едва Мулан снова переводит взгляд на меч, торчащий из груди статуи Хана, Саян преграждает ей путь. — Помогать им? — …да, и лучше не стой на моем пути! — подскакивает к статуе Мулан. — …ты выглядишь такой наивной… — хохочет Саян, подходя ближе, источая тяжелый смрад самой смерти, и заставляя её попятиться. — А так ли ты им нужна? Мулан чувствует, как в голове всё начинает перемешиваться — будто чья-то холодная рука копается в мыслях. Она трясет головой, стараясь не дать слабины, чтобы не открываться ещё больше — как говорил ей Лао, — ведьмы превосходно освоили технику отдачи тёмной энергии. И тогда появляется яростное желание ответить. — …не суди по себе! — и Мулан моментально ощущает, как давление на её сознание чуть ослабело. — В твоих проблемах нет их вины! — …ох, я не была бы так уверена… — Саян снова делает попытку приблизиться, но Мулан отпрыгивает. — А в данный момент моей единственной проблемой являешься ты…! — …ох, я не была б так уверена! — огрызается Мулан, окончательно сбивая с себя контроль. — …смелая стала? — ощеривается ведьма. — Что ты знаешь обо мне?! — …всё! — выкрикивает Мулан опять замотав головой и стремясь избавиться от вспыхнувшей с новой силой хватки Саян. — Я знаю о тебе всё! Когда ещё один удар горящего ядра раздается совсем рядом — зал снова содрогается и с потолка ошметками сыплется каменная пыль, — Мулан решительно вскидывается и хватается за рукоять. — …ты хоть знаешь, какую цену придется заплатить за возможность помахать этим мечом? — вопрошает ведьма, всё ещё рассматривая её, как хищник добычу. — …не больше той, что заплатила ты, когда выпила Зелье Судьбы! — Мулан дергает рукой, а в следующую секунду на неё бросается разъяренная Саян. Раздается оглушительный взрыв, кажется одно ядро угодило-таки в постройку, — последнее, что успевает заметить Мулан — это рассыпавшуюся в прах статую, — а после она падает куда-то вниз, в черную бездонную пропасть. Время застывает. В ушах стоят последние слова Саян: «Я покажу тебе, дрянь, что бывает с такими, как ты!», которые разрастаются, как ядовитый плющ, вмиг заполняя всю её до кончиков пальцев. Но вдруг всё меняется: бездна пропадает и перед ней открывается бескрайнее зеленое поле. Усеянное цветами. Мулан пытается понять: взаправду ли то, что происходит — она шокирована тем, что слишком чувствует траву, прохладную росу на ней, и даже то, как солнце, слепящее глаза, обжигает кожу. Это явно не очередное «путешествие» в прошлое. Это что-то совсем другое. — Мулан! — и ей хочется кричать уже от счастья — на небольшом пригорке её ждет отец. — …папа! — она бегом кидается к нему, и на этот раз даже обнимает. — …что ты здесь делаешь? — Мулан наконец отлепляется от Чжоу, вытирая слезы, которые тоже катятся по щекам вполне себе осязаемо. — Как ты здесь оказалась? — …в смысле — как? — она не хочет сейчас думать. Всё, что есть в её голове — звенящее счастье и покой. — …ты умерла… — говорит тут её отец, и его лицо сереет, будто на солнце высыпали горсть чёрного пепла. — Этого не должно было произойти, Мулан… — …умерла? — она снова недоуменно оглядывается вокруг. Чжоу указывает вниз — под зеленым пригорком она видит всё ту же черную бездну — и на дне этой бездны гаснет маленький огонек. — …нет-нет, папа, я не… Мулан пытается найти слова, чтобы высказать всё, что снова оживает в голове. Но слов не хватает — дышать становится трудно, и тогда она прикладывает руку к груди, — на ней будто тяжеленые доспехи, придавливающие к земле. А из её тела торчит окровавленный меч… Похлопывания по щекам кое как перебивают ужас, схвативший её в свои лапы. Сфокусировав зрение, Мулан видит перед собой Лао, что-то орущего — что именно, она не понимает, голова крайне плохо соображает. Внутри стоит дым — ползущие всё ближе языки пламени грозятся напрочь уничтожить постройку. Мулан рывком поднимают на ноги. В своей руке она ощущает нечто тяжелое. И холодное. — …нет уж! Всё! Взялась — теперь поздно бояться! Лао не дает ей бросить меч, и подталкивает к выходу, сунув в нос какую-то ткань. — …это разве гунны?! — Мулан откашливается и успевает увидеть воткнутый в чье-то тело флаг. — Что происходит? — …это пока не гунны… — и Лао резко пихает её в сторону, не давая попасть под удар и позволяя воину тени добить рванувшего на них… жужаня. — Но и они на подходе! — …что это значит?! — Мулан видит, что несколько полыхающих ядер, запущенных из катапульты, очевидно, помяли степь и многие юрты. — …это была первая волна… — Лао выглядывает в едком дыму что-то одному ему известное. — Это жужани! — …стоп — какие жужани?! В смысле?! Что они делают? — Мулан не может понять, почему вместо гуннов на Каганат напали свои. — Это Коготь им приказал? — …да, это кланы, не пожелавшие выступить на стороне Нарана! — Лао снова толкает её и уже сам ранит нападающего на них с диким криком монгола. — Трусливые шавки, готовые грызть глотку даже своему вожаку за то, что кто-то пообещал им больше! Ненавижу таких! — …а где Саян? — Мулан боязливо косится на небо, затягивающееся тяжелыми облаками. — …убралась зализывать раны! — сплевывает Лао, кивая на меч. — И тебе, я смотрю, нравится с судьбой-то заигрывать, а! — …я не знаю, как это вышло… но Саян сама на меня напала! — оправдываясь, бросает Мулан, подскакивая и, схватившись за меч, всё же наносит роковой удар поднявшемуся жужаню. — …она хотела переманить тебя на их сторону! — Лао подбирает чей-то лук и молниеносно пускает в гущу дыма стрелу — по звуку шлепнувшегося тела, можно понять, что чутье у старика отменное. — А когда поняла, что не выйдет — решила убить! Мулан заминается, не зная, стоит ли говорить Лао о том, что она увидела. — …мне пришлось её ранить! — он отворачивается, и Мулан улавливает в голосе дрогнувшие нотки. — …её можно ранить? — тогда она подскакивает к старику. — Чем? — …идем-ка найдем Нарана! — и Лао, оставив вопрос без ответа, кивает на едва виднеющийся острый купол главного гэра. Перебежками им удаётся добраться до холма, откуда рукой подать до дома вожака, и Мулан видит, что в низине неподалеку уже строятся ряды воинов тени, готовых отразить новые атаки. В нескольких сотнях метров от ворот также выстраиваются монголы. Их много, но, кажется, не настолько, чтобы Каганат не справился. — …что всё это значит? — Мулан дергает Лао за рукав, когда они приседают возле смятой, как клочок бумаги, юрты. — …это значит, что кто-то поплатился за свой длинный язык… — говорит с некой усмешкой Лао, взяв в руки кусок от вырванной напрочь двери. — Ядрышко-то не птичка — уж если оно летит и садится, то убивает… — …стойте, это же… — Мулан осматривается и понимает — это центральная юрта в низине. Та самая, в которой её выхаживали и хотели сделать наложницей. — Это… Алдар? — …да, это он приложил все усилия для того, чтобы кланы отказали Нарану и пошли за Когтем! Он сумел послать весточку Тонго! — …стойте, что за… Тонго? — Мулан хмурится — это имя кажется ей смутно знакомым. — …это вожак кла…  — …клана ворона? — она вспоминает рассказ Нарана. — …он сааамый, — тянет Лао, сжимая кулаки. — Падаль похлеще Когтя! — …а что другие вожаки? — …я думаю, что они тоже здесь… — и тут на плечо Лао садится сокол, принеся в клюве какой-то сверток. Мулан же замечает, что ответить на нападение каганат решает таким же методом — несколько капульт уже катят на позиции. И неизвестно, кто кого теперь «перестреляет». Это воля случая — можно и одним ядром убить всех и разом — она хорошо помнит, как её вспыхнувшая совершенно внезапно идея спасла их армию. — …как там Наран? — спрашивает у птицы Лао. Сокол что-то отвечает, смотря на старика своими умными глазищами. И Мулан видит, как Лао прячет маленький пузырек с зельем Судьбы в свой нагрудный карман. — …нечего ему у него делать… — поясняет тут он, глянув на неё, — запаникует и натворит делов… а ему ещё переговоры вести… Пошли! Не очень понимая, о каких переговорах может идти речь, Мулан слушается. В доме вожака людно, как никогда — оказывается, почти всех жителей успели привести в подземелья, чтобы уберечь. Наверху, следом за Нараном расхаживает новый «командир» — воин тени, вставший на место Алдара после суда над Чандрой, — докладывающий обстановку. Мулан успевает встретиться с взволнованной Ракшей, и узнать, что «всё плохо», когда Лао без лишних слов проводит её на бельведер — площадку, открытую для обзора местности. Отсюда отлично видно, какова численность врага. Туман понемногу рассеивается, и теперь удается оценить ущерб, нанесенный всего четырьмя ядрами, пущенными пока в обход жилья вожака. Во время этого короткого затишья прилетает нахохленный одноглазый орел, принесший вести. Наран отстегивает сверток от когтистой лапы и вчитывается в письмо. Мулан видит это из-за спин двух других воинов, что ожидают приказа вожака. — …да, это Тонго… — говорит наконец Наран, по его лицу заметно, как сильно он «рад». — …никто не сомневался, что Алдар придаст красок твоему сообщению с просьбой о помощи, — произносит тут Лао, хмыкнув, — ты же знал, что так будет… Наран прикрывает глаза рукой и сжимает зубы. — …чего они хотят? — Тонго требует, чтобы я сдал власть добровольно, и тогда они оставят в живых людей… — вздыхает Наран. — Сукин сын! — …а если нет? — вкрадчиво спрашивает Лао. — …если нет… — Наран смотрит на него, потом мазнув взглядом и по ней — Мулан тут же опускает глаза, чтобы не выдать своих эмоций. — Они убьют всех, а меня возьмут в плен… Наран кивает воинам — те, поклонившись, убегают вниз, а вожак сминает записку и швыряет вниз — порыв ветра подхватывает пергамент. — …кто ещё с ним? — Аким и Сангар… — всматриваясь вдаль, говорит Наран. — …вот от Сангара я не ожидал… — Лао качает головой, — интересно, что Тонго им напел? — …да ясно что, — монгол поворачивается и снова пронизывает её взглядом, — сказал, что я совсем из ума выжил, раз доверяю китайцам… — …ну, а Аким… — и Мулан, встрепенувшись, вспоминает второго монгола, сидевшего рядом с Нараном на суде, — видимо, сам посмотрел и сделал выводы… В этот момент воин тени обращается к вожаку на монгольском, показывая рукой в сторону установленных катапульт. Наран задумывается, и на мгновение в его глазах загорается надежда, но потом, он сникает и, сморщившись, качает головой. — Когтя, стало быть, с ними нет? — Лао тоже задумывается. — …нет, иначе бы он уже был здесь и пытался перерезать мне глотку, как в прошлый раз… — всё ещё морщась, как от лимона, говорит Наран. — …значит, он доверил это Тонго… и без его команды ни Аким, ни тем более — Сангар не дернутся… у нас есть шанс… — …и что мне ответить? — спрашивает Наран. Пока мужчины совещаются, Мулан рассматривает меч. Ей до сих пор не по себе после того, что она увидела. Было ли это навязанной Саян картинкой, или — своеобразным предсказанием её будущего — она не знает, но убежденность в том, что этот меч несет в себе губительную силу, теперь прочно формируется у неё в голове. Меч Императора. Два слова, которые не складываются для неё в цельное предложение. Меч совсем не похож на традиционный. На широком, весьма затупившемся, лезвии нет никаких гравировок или хоть какого-то намека на истинную принадлежность этого оружия столь могущественному человеку. И тут на темляке Мулан замечает едва-едва нацарапанные иероглифы. Прочесть фразу полностью не получается — металл столь истерт, что первого слова нет: «… сделает любой меч самым острым!». Но от разгадывания очередной загадки её отвлекает птичий крик. Она, взметнув взгляд, видит, что сокол Нарана и орел Тонго сцепились в воздухе и яростно вырывают друг у дружки очередной пергаментный клочок. — …а ну — припугни его! — Лао же что-то втолковывает растерявшемуся после последнего «послания» Нарану. — Если ты не покажешь ему силу — он будет считать себя победителем! В этот момент сокол с победным кличем, рвет в пух и прах орла, — много крупнее себя — последний с подбитым крылом падает вниз. — …так его, Визирь! Молодец! — кажется, Лао рад больше, чем хозяин птицы. Наран же всё ещё стоит, как вкопанный, переваривая информацию. — …отдай приказ, и всё! — орёт на него Лао. — Слышишь?! Сокол приземляется на перила и разглядывает урванную добычу — кусочек пергамента, на котором нарисован какой-то странный иероглиф. — Тонго хочет драться? — Лао недобро усмехается. — Так покажи, с кем ему придется драться! Наран смотрит на старика, а после — на сокола. — …давай, дружок… — и он привязывает к лапке птицы кольцо, которое сорвал сокол с побежденного орла. — Только б не промазали… — …они знают, что делать! — Лао хлопает вожака по плечу, когда тот бросает сокола с перил. Визирь, легко скользя по воздуху, летит по направлению к вражеским войскам. — Не волнуйся! — …да я не за это переживаю — много народу положим! — отчаянно кривится Наран. — …это война — здесь без «положенного народу» никуда! — обрубает Лао, и в этот момент земля будто подпрыгивает — вместе со всем, что есть на ней. Мулан слышит череду оглушительных ударов — их всех отбрасывает назад. Она, кое-как удержавшись на ногах, кидается к перилам и, перегнувшись, встревоженно смотрит вниз. Ворота обдает слоем пыли — кажется, способным снести их к черту. Мулан, прищурившись, видит, что там, где ещё недавно виднелись войска — лежат горящие ядра. А там, где стояли вражеские катапульты — остались лишь черные кратеры. По меньшей мере, шесть последовательных выстрелов уничтожили всё и всех, кто был по ту сторону ворот… — …полагаю, теперь Тонго готов к переговорам? — улыбается Лао. — …если б он был так прост… — хмыкает Наран. И у Мулан появляется возможность убедиться в правдивости этих слов — как только сажа и земляная пыль немного оседают, пачкая жухлую траву и придавливая своей тяжестью кустарники, — у ворот появляются двое чужаков. Каждый из них окружен охраной. А посередине несколько крепких мужчин несут трон, на котором восседает третий незнакомец. Они с наглым видом движутся прямо к дому. Мулан понимает, что первый — Аким — тот, что уже бывал здесь совсем недавно, самый низкорослый и сидящий на странном животном, напоминающем, скорее, гибрид осла и оленя, а второй — это Сангар — крайне погруженный в себя, лысенький монгол. Лица третьего увидеть не удается — оно закрыто самодельной, явно очень тяжелой маской. Шрамированные руки, все в золотых браслетах, сжимают её, подпирая голову. — …стой здесь и не делай резких движений… — останавливают её, когда расстояние между ними — Наран уходит чуть вперед, к нему тут же подскакивают несколько воинов тени, образуя живую стену, — и врагами, тоже постепенно выстраивающихся в оборонительную шеренгу, — становится ещё более незначительным. — …это и есть Тонго? — шепотом спрашивает Мулан у Лао, кивая на вселяющего ужас полной неподвижностью жужаня. Аким тем временем обращается к Нарану, показывая рукой на молчаливую статую, восседающую на троне. — …да, — подтверждает Лао, стараясь не двигаться и даже — рта не раскрывать. — …он не похож на… — морщится Мулан, когда громадная маска чуть поворачивается и смотрит на неё своими пустыми глазницами. — …это лик злого монгольского духа — Эрлика — царя подземного мира, с которым Тонго себя отождествляет… — Лао держится не менее напряженно, чем Наран. Мулан, как никогда, хочется отойти и впредь держаться как можно дальше от этого жуткого человека. Который, даже не произнеся ни единого слова, умудряется посеять в присутствующих такой страх. Но вот на плечо Нарана садится сокол, и Тонго оживляется. Он снимает свою маску, отдав её в руки одного из вождей. И Мулан наконец может его увидеть. Блестящий лысый череп вытянутой формы, в который воткнуты какие-то цепи и короткий чёрный ёж волос, стоящих торчком, притягивают к себе взгляд едва ли не больше, чем вымазанное белой краской лицо — с бешеными глазами, крючковатым носом и острым подбородком. Тонго оказывается намного моложе любого из собравшихся — Нарану и Лао он сгодился бы в сыновья. Голос у него и правда каркающий, и, может, потому он является вожаком клана ворона. — …что он сказал? — Мулан обращается к Лао, когда в ответ на какую-то реплику Тонго, вожак буквально готов кинуться на него и порвать. — …он давно жаждет власти… — коротко бросает Лао, не сводя внимательных глаз с Акима и Сангара, ведущих себя куда спокойнее, но оттого не менее враждебно, — и предлагает Нарану сдаться… — …значит, он и правда хочет захватить Каганат… — …этого хочет Коготь… — Лао обменивается очень красноречивым взглядом с повернувшимся Нараном, — они старые друзья-приятели… — …что-что, и вы молча… — Мулан не успевает договорить — Тонго, выхватив, какую-то палку с загнутым наконечником, тычет ею в её сторону и что-то орет. Сокол на плече Нарана ещё раньше хозяина встает на дыбы и угрожающе взмахивает крыльями. Аким и Сангар испуганно пятятся назад. А воины тени, встрепенувшись, выхватывают оружие. Тогда и Мулан, крепче вцепляясь в меч, боязливо косится на Лао, выражение лица которого остается спокойным, но решительным. И Мулан вздрагивает, когда её руки касается чья-то чужая — тёплая и маленькая, — мимо них с тихим шорохом проскальзывает ведунья. И тут Мулан начинает молиться всем известным ей богам, чтобы та не допустила кровопролития — эта маленькая, согбенная старушка, подошедшая к Нарану и что-то быстро сказавшая ему, имела по истине небывалую силу и власть, — все, кроме Тонго, опускают мечи и, склонив головы, слушают то, что она тихо и очень невнятно бормочет. — …для Тонго не существует границ… — говорит Лао, продолжая стоять неподвижно, — и в этом он весьма похож на Когтя… — …а если они не договорятся? — спрашивает Мулан, показав взглядом на ведунью. — …мне кажется, что договариваться поздновато… — губы Лао дергаются, изображая усмешку. — И сейчас Наран обязан показать, кто он такой… — …нет! Он не должен драться, если не хочет! — Мулан, не до конца понимая, что именно ею движет, всовывает меч в руку Лао и кидается в гущу людей в чёрном. Она встает перед Нараном, желая предостеречь от опрометчивых поступков. Трон с Тонго с грохотом опускается прямо перед ней — Мулан едва успевает сориентироваться и пригнуться, как его багор рассекает воздух. А следом на неё сыплются грубые и хриплые ругательства. Мулан пытается резво вскочить, но, как назло, ничего не выходит — Тонго уже приближается и едва не наносит удар — Наран вовремя хватает его за руку. — …не совершайте ещё одной ошибки! — повышает голос ведунья, когда Мулан, поднявшись, сталкивается прямым взглядом с Тонго, рвущемся из прочной хватки. — Мы должны объединиться! Мулан не хочется показывать, что ей страшновато бросать ему вызов — от этого типа исходит крайне тяжелая энергетика, — а Тонго, кажется, только того и ждет. Тем временем Наран, что-то яростно прошипев, отшвыривает задиру в сторону, а затем — она видит, как воины тени, снова вдернув мечи, атакуют оголтелых головорезов, кинувшихся защищать своего обиженного вожака. Долго сражение не длится — защитники Тонго терпят крах. Аким и Сангар, не принимая в битве участия, смотрят на Нарана, который одним только взглядом высказывает им всё, что думает по этому поводу. — …если они не идиоты, — к Мулан подходит Лао, — согласятся на всё наши условия… — …что за условия? — …они должны выступить на стороне каганата… — Лао переводит взгляд на Нарана, — и Тонго в том числе… — …что, простите?! — давится воздухом Мулан. Тонго со смаком вытирает кровь, брызнувшую на его лицо из раны одного из павшего за него жужаня. И улыбается как сумасшедший — Мулан готова поклясться, что он делает это в точности как Коготь. Он медленно приближается к ведунье, застывшей с искаженным ужасом лицом. И наклоняется, что-то шепча ей в самое ухо. Она по цепочке передает это Нарану, а вожак меняется в лице ещё более очевидно. Тонго указывает рукой куда-то в сторону ворот — там всё ещё стоит пыльная завеса, но Мулан уже чувствует тянущийся вместе с пылью тяжелый запах брони и крови. — …да, мы не ошиблись — он привел гуннов, сукин сын… — говорит тем временем Лао, чертыхаясь. — …сколько их? — и Мулан чувствует, как затрясло Нарана. — …думаю, что на нас хватит с лихвой… — Лао вертит в руке меч и затем смотрит на Нарана, всё ещё не знающего, что делать. — Он привел всех… Тонго, снова мерзко ухмыляясь, что-то тараторит на монгольском. И расхаживает перед вожаком туда-обратно, явно любуясь собой. — …но ведь мы только что… положили их…! — Мулан оглядывается назад. — …положили лишь часть, — цедит Лао, подходя к Нарану, — я же сказал — то была первая волна… а сейчас самый сок остался… Тонго, видя, что не него почти не реагируют, принимается орать ещё громче и скакать перед ними, размахивая своим багром. Мулан же подскакивает к ведунье. — …вы можете его как-то успокоить? — …нет… — качает та головой, — его успокоит только… смерть… — …и какие проблемы? — нервно усмехается Мулан. — Пусть воины тени разок ему съездят — вот и готов! Он же хлюпик! — …воины не имеют права трогать вожаков! К тому же, он бросил вызов Нарану и ждет что тот будет сражаться… — с укором глянув на неё, говорит ведунья. — Он знает, что Наран — не боец… — …да вы издеваетесь?! — вскипает Мулан. — Пусть тогда Лао… — Лао не станет вмешиваться… — отвечает ведунья, горько качнув головой, — это дела Кагана… Тонго держит свой багор на вытянутой руке, направляя крюк в грудь вожака. Другие вожди стоят молча за его спиной и как можно реже стараются поднимать взгляд. Все знают, что они вовсе не одобряют такого подхода, но деваться некуда — их заставили. — …что он изображает…? — Мулан хмурится, когда Тонго подходит ближе и ещё раз потрясает в руке своим посохом. — …он ждет ответа, — ведунья поднимает глаза к небу, будто мысленно молясь о чем-то. — Наран должен преодолеть свои страхи и… ответить на вызов, коснувшись лезвием оружия противника… Мулан же с тяжелым вздохом смотрит на Нарана, которому протягивает меч Лао. Она знает, что тот не возьмет его, тем самым признавая поражение. И снова что-то внутри заставляет её броситься вперед и самой схватиться за рукоять. Глаза Тонго готовы вылезти из орбит, когда он видит, как она, снова не особенно задумываясь, поднимает меч и, резко ударяя лезвием по крюку, вздергивает подбородок. Раздается неприятный металлический лязг. И все будто отмирают — начинается ор, едва не перерастающий в новую перепалку теперь уже между Акимом, Сангаром и ошалевшим от такого Нараном. — …ты позволишь ей, этой чужачке, защищать свою честь и… каганат?! — Мулан скашивает глаза, и видит, как на Нарана лезет Аким, плюнувший на холодную маску, которую он, наверняка, должен был сохранять до самого конца переговоров. — Ты рехнулся что ли?! Во имя Великого Тенгри! — …прекрасно… — плотоядно ухмыльнувшись, говорит Тонго, и Мулан удивляется тому, что даже он весьма чисто говорит на китайском, — мне будет очень любопытно, как громко умеет пищать эта сука и что вообще может такая свинья… даю ровно три дня…! Багром, лихо перевернув тот в ладони, Тонго чертит на земле какую-то фигуру. — …стиль выберу я в день сражения, биться будем насмерть… Мулан всухую сглатывает, чувствуя, как дрогнуло всё внутри. — …проигравшая сторона отдает всех женщин клану Ворона! — продолжает Тонго, сверля взглядом багровеющего с каждым новым словом Нарана. — А ещё — переходит на сторону Когтя и приносит Зелье судьбы… — …стой! — властно окликает его Наран, тоже наплевав на родной говор. — Мы не поговорили о том, что достанется победителю! — …ты им всё равно не станешь! — выплевывает Тонго, садясь на свой трон и удаляясь на хромых воинах. — Посмотри, кому ты всё доверил? — …не смей поворачиваться спиной к Кагану! — орет Сангар. И тогда ярость, выплеснувшаяся из Нарана, пугает даже Мулан, считающую, что этот человек не способен в принципе так злиться. — …ты не слышал?! — подхватывает и Аким. — Мразь! — …для меня он — никто! — отвечает Тонго, даже не повернув головы. — И вы скоро в этом убедитесь! Наран в этот момент дает знак воинам тени — и четыре стрелы вмиг пронзают спины оставшихся в живых людей Тонго — те падают, а трон плюхается на землю, не удержавшись на коротких деревянных ножках, и разваливается. Разъяренный вождь хватается за лук и без какого-либо стеснения пытается выстрелить в Нарана. Того закрывают собой воины тени, а на Тонго налетает Визирь. — …не гневай и без того разгневанного Тегнри, Каган! — верещит Тонго, отмахиваясь от нападок сокола. — Ты — слабак! Хватит прятаться за спинами других! — …один разгневанный бог — ещё не два! — выплевывает Наран, подзывая птицу к себе. — …мы ещё посмотрим! — в глазах Тонго не видно ничего, кроме дикой ярости, и Мулан уже начинает сомневаться в том, правильно поступила, встав между ним и Нараном. — …ты хоть понимаешь, что наделала?! — Мулан не успевает и рта раскрыть — едва они оказываются в доме, на неё набрасывается Наран. — Кто тебя вообще просил вмешиваться?! — …быть может, скажешь спасибо? — вкрадчиво интересуется подошедший Лао. — Она за тебя вступилась, и я как бы ни на что не намекаю, но… — …я бы смог с ним договориться! — и Мулан съеживается под гневным взглядом. — …да неужели?! — злобно хохочет Лао. — Ты его видел? С кем ты собрался договариваться? Такие понимают лишь силу! Наран, не найдя аргументов, просто машет рукой. — …если бы ты с ним в следующей жизни и договорился — я очень сомневаюсь, что Коготь бы оставил тебя в живых, едва получил зелье! — …я не могу убить его! Я — Каган! — Наран в отчаянии принимается наматывать круги по комнате. — Я должен беречь племена! Объединять их ради общей цели и ради будущего! — …не надо его убивать! — Лао качает головой. — Надо дать понять, что ты здесь вожак! Мулан снова ёжится, ощущая себя полностью подавленной. Будто она — это игрушка в руках этих людей. — …да ты хоть понимаешь, чем я рискую?! — Наран хватает Лао за грудки. — Я могу потерять Каганат!!! — …тогда ты можешь не усложнять, — старик легко выкручивает монголу руку, и тот, морщась, вынужден стиснуть зубы и слушать. — Иди и сдайся с потрохами этим мразям! А мы понаблюдаем издалека! Иди — принеси Когтю это на блюдечке и вылижи ему пятки! Лао швыряет пузырек на ковер, отпустив Нарана. — …если тебя не пугает перспектива вручить своих дочерей и жен этому выродку — валяй! Я умываю руки! — …сделаю так, как считаю нужным! — рыкает Наран, поднимаясь и хватая зелье. — Тогда меня уж никто не сможет упрекнуть в том, что я слушаю китайских свиней! И Мулан ощущает почти физическую боль от этих слов. — …да выпей ты хоть десять таких склянок, — тихо говорит Лао, тоже неслабо уязвленный словами монгола, — но знай — ты ничего уже не исправишь и не отсрочишь. Да и судя по твоим решениям — ты не собираешься… — …а самое забавное в этом, думаешь — что? — буркает тут Наран в спину Лао. — Ты ведь тоже знаешь, что ничего не исправишь, но почему-то упрямо гребешь против течения… — …да потому, что я — воин, — отрезает старик, замерев на выходе. — Судьба у нас такая — грести против течения! Дверь захлопывается, и Мулан, вздрогнув, смотрит на Нарана. — …судьба, значит, говоришь… — усмехается монгол, все ещё морщась и разминая руку, которую Лао запросто мог повредить. — Хорошо тем, кто знает о своей судьбе… а что делать остальным, смертным? И Мулан улавливает, что вожак, сжимая пальцами пузырёк с зельем, всерьёз задумывается над тем, чтобы выпить его. Как никогда — всерьёз. — …нет, не говорите так — вы не понимаете… — она рискует сделать шаг к нему. — Намного лучше тем, кто ничего о своей судьбе не знает… ведь всё самое лучшее случается тогда, когда мы этого не ждем! — …и всё самое худшее — тоже! — глухо смеется Наран и вдруг его улыбка исчезает. Мулан следит за ним взглядом и понимает, что он увидел меч. — …откуда он… — Наран беспомощно разводит руками, — как ты… — …не знаю… — она опускает голову, — так вышло… я не хотела, но в какой-то момент рука сама потянулась… — …значит, ты… — Наран становится странно-посветлевшим на лицо, — поверила нам… и решила отстоять правду, которую скрывал от всех нас Великий Хан? — …ну, я… — Мулан, краснея, заминается, — стойте… как вы сказали? — …этот меч… — и Наран, чуть наклонившись, рассматривает лезвие, — принадлежал вовсе не императору… он принадлежал Великому Хану… — …правда? — выкатывает глаза Мулан. — …да… — кивает монгол, — он получил его в награду за очередное спасение жизни императора… когда они ещё только начинали общаться… — …тогда… — Мулан подносит лезвие к глазам Нарана, — вы знаете что здесь было за слово! — …ты его уже проговорила… Мулан задумывается, перебирая в голове все слова, что она произнесла за последние несколько минут и тут её озаряет: — …правда… — и она готова скакать от радости. — Правда — вот самый острый меч! И Наран кивает, смотря на неё с надеждой. С той самой надеждой, которую он то и дело пытался погасить в себе, идя на поводу у эмоций и страхов. — …теперь ты — Избранная… Мулан вынуждена скривиться от этого слова. — …да-да, мне об этом уже сообщили, вроде как… — Хан предрек, что тот, кто сможет удержать этот меч в своих руках, смо… — Наран замолкает на полуслове, пряча глаза. — Сможет остановить тьму и принести равновесие в мир… и… объединить нас… Мулан пожимает плечами. — …под словом «нас» Хан подразумевал жужаней и… — Нарану явно непросто произнести последнее слово, — и китайцев… Мулан поднимает на него удивленный взгляд. — …когда он умирал на моих руках… — сглатывает вожак, — то сказал, что жалеет лишь об одном — о том, что не смог объединить нас сам… — …а вы… — начинает Мулан с заминкой, — сами о чем-нибудь жалеете? — …да, слишком о многом… — говорит Наран, отвернувшись. — …вы бы хотели всё исправить? — …это невозмо… — начинает Наран. — …вы боитесь, что ничего не выйдет и потому даже не пытаетесь? — перебивает Мулан. — Так ведь? — …я боюсь, что… даже тогда, когда я начну пытаться… — Наран сжимает кулаки, и Мулан волнуется за то, чтобы не треснул пузырёк с зельем, — этого будет мало… — …как сказали мне однажды — попытка намного важнее результата… — …держу пари, что тот, кто тебе это сказал, не наделал столько ошибок, сколько их сделал я… — повернувшись, усмехается Наран. — …уверены? — Мулан ловит его взгляд. — А если я скажу, что это была ведьма, которую как раз из-за её ошибок все считали чёрной…? Несмотря на брошенный вожаку вызов, Тонго остается поблизости, нагло занимая самый большой шатер. А по всему периметру каганата — как докладывают вожаку спустя пару часов, — уже караулят полчища шавок-гуннов. Полчища, готовые по щелчку пальцев Тонго напасть. Кажется, Коготь и правда стянул все силы, имеющиеся в его распоряжении, чтобы поставить каганат на колени. Тогда и приходит осознание, на что она подписалась — Мулан пытается уложить в голове фразу о том, что они бьются насмерть и проигравший обязан перейти на сторону Когтя. И вариантов развития событий становится совсем немного: либо она убьет Тонго и отстоит честь Нарана, либо — её убьют, и уж тогда тьма окончательно поглотит весь мир. От этих размышлений становится дурно, и хочется сбежать. Куда-нибудь далеко-далеко. А поскольку сделать этого в буквальном смысле нет никакой возможности, приходится искать спасение в прошлом. — …не передумала? — Мулан качает головой, когда ведунья, разводя костер, пристально смотрит на неё. — Попасть в прошлое ведьмы не так-то просто… — …но вы же сможете? — …а ты сможешь? — старушка забирает у неё клинок и усмехается. — Не наделать глупостей? — …я постараюсь, — выдавливает Мулан, чувствуя, как вспотели руки и часто забилось сердце. Пока ведунья проводит ритуалы, чтобы сначала снять магию с клинка, а затем — под нескончаемое бормотание на своём сжигает соколиные перья и ещё что-то бросает в огонь, после чего тот вспыхивает огромным ярко-красным пламенем, — Мулан, мысленно уговаривая саму себя не паниковать, старается успокоиться. Кажется, когда она в первый раз готовилась «переступить черту» такого не ощущалось — этого доводящего до тряски мандража. — …тебе предстоит войти в особые ворота… — Мулан, очнувшись от своих мыслей, смотрит на ведунью, указывающую на землю, где начерчено два набольших круга. Внутри — странные рисунки, изображающие не то солнечное затмение, не то — что-то ещё. — Ты установишь связь с ведьмой, в прошлое которой хочешь попасть… если она позволит тебе — ты пройдешь, если нет… — …связь? — Мулан сглатывает, тут же подумав о том, получится ли это сделать, ведь она не знает точно, жива ли Ланг. — Какого рода? — …это что-то вроде чтения мыслей… — старушка выглядит не до конца уверенной, — на моем веку ещё никто такого не проделывал… — …а как же пепел? — спрашивает Мулан. — …пройдешь, и тогда я сожгу клинок… Решиться не так-то просто. Мулан вдруг снова пугается того, что собирается сделать — теперь, зная хоть что-то, полностью забыть о том, что Ланг — ведьма, становится невозможно. С другой стороны — Мулан прекрасно осознаёт, — для того, чтобы ей открылась полная картина происходящего, нужно собрать все осколки. Абсолютно все. Если она будет знать о Ланг чуть больше, то сможет понять, как именно можно всё исправить. Как только Мулан ставит одну ногу во второй круг, её голову пронзает такая дикая боль, что она едва может стоять. Перед глазами вспыхивают видения: полыхающий лес, высокие языки пламени, напоминающие отчего-то лисьи хвосты, куча мужчин с оружием в руках, а ещё — волки. Волки, бегущие от пожара — столь ярко изображенные, что у неё перехватывает дыхание, — кидающиеся то в одну, то в другую сторону. Падающие и рассыпающиеся в пыль под натиском стрел, летящих в них. В ушах стоит нескончаемый вой, затем стихающий и перерастающий в нечто странное, напоминающее плач ребёнка. Голову едва не разламывает пополам — она падает на колени, умоляя всё прекратить. А в подсознании шевелится мысль, что она должна сделать этот последний шаг. Должна. Девушка еле собирает оставшиеся силы, чтобы толкнуть своё тело вперед и заволочь вторую ногу в круг. Проходит несколько секунд, и всё прекращается. Мулан утыкается носом в землю и переводит дух. После — ощупывает свою голову, чтобы убедиться, что та на месте, ведь боль все ещё отдает в виски. Перед глазами возникает красная пелена. Это костер, что разводит ведунья — она, снова что-то забормотав, кидает клинок в пламя. Раздается яростное шипение, огромные искры с треском взмывают высоко вверх, будто испуганные птицы, а затем — на глазах изумленной Мулан, — металл медленно расползается блестящей в уходящих солнечных лучах лужицей. Ещё через пару минут он подсыхает, кристаллизуется и превращается в пепел — огонь сразу же гаснет будто его и не было. — …тебе удалось… — с тихим восторгом говорит ведунья, — попробуй это обычный человек — его ждала бы мучительная смерть, я думаю… — …и что теперь? — Мулан поднимается на ноги и смотрит на горстку пепла, по правде — слишком ничтожную, чтобы рассчитывать на несколько «погружений». — …ты установила связь с ведьмой… Мулан прислушивается к себе — пока ничего нового она не подмечает. — …а когда она проявится? — …проявится… я пока не знаю, как и когда именно… — …это опасно? — Мулан усмехается, и понимает, что уже поздно спрашивать об этом. — …в какой-то мере, конечно, опасно — ты ведь знаешь, что ни при каких обстоятельствах нельзя вмешиваться… — …угу, вмешиваться в прошлое… — кивает Мулан. — …и да — я не сказала… — ведунья, будто вспомнив что-то важное, вскидывает указательный палец, — ты сможешь увидеть прошлое ведьмы с того момента, как у неё появилась та вещь, что была предана огню… — …я должна выпить всё сразу? — Мулан оглядывается по сторонам на предмет воды. — …нет, лучше раздробить… и пить совсем не обязательно… — ведунья собирает горсть пепла на дощечку и протягивает ей, — можешь вдохнуть… Пепел, попавший в ноздрю, будто растворяет её изнутри. Это гораздо тяжелее, чем выпить раствор. Мулан хочется закричать, когда земля под ногами расходится, и она падает куда-то глубоко вниз. Её подхватывает бешеный вихрь, затем резко опуская на землю. Приземлившись, она видит обтянутую чёрной блестящей тканью, с едва заметным узором из монгольских рисунков, фигуру. Это высокий и крепкий мужчина. Спадающие на спину и плечи спутанными хвостами, волосы перетянуты атласной лентой, и эта лента до боли мозолит ей глаза. Мулан, сглотнув, — что тоже дается с неимоверным трудом, — переводит взгляд. Кругом простирается степь — бескрайняя и высушенная жарящим солнцем. Вдали виднеются шатры поселения. Но дыхание у неё перехватывает вовсе не от их вида — рядом раздается шорох. Лишь чуть повернув голову, Мулан видит Ланг. И замирает, боясь даже дышать. Диким усилием воли заставив себя держаться, она рассматривает её, будто впервые видит. Отчаянно хочется, чтобы её ущипнули — кажется, что едва она мигнёт — всё исчезнет. Сжимая кулаки, Мулан делает вдох. Грудь сжимает тисками боли — хочется орать и плакать сразу. Но вместо ора, по закону этого загадочного места, изо рта не вырывается ни звука. В следующую секунду на Мулан смотрят глаза, затягивающие в себя, как в омут — Ланг тоже поворачивается, и глядит так, будто видит её. Становится жутко — вдруг что-то пойдет не так, и её всё же заметят. А с прошлым такие фокусы могут и не пройти. Мулан делает шаг в сторону и опускает глаза, но кажется, что взгляд Ланг всё равно направлен на неё. Может, это и есть та самая связь? Ощутив озноб от посетивших её мыслей, Мулан снова смотрит на ведьму. И сперва не может понять, что именно видит: кажется, это всё та же Ланг, которую она увидела в первый раз… стоп! Нет ни короны, ни доспехов, ни нарисованной маски на лице! Вот, что не так! Да и вообще — Ланг выглядит слегка уставшей — нет-нет, не слегка. Сильно. Она крайне худа, а на шее виднеются свежие следы от цепи или другого какого-то очень травмоопасного приспособления. — …если я говорю: «Ко мне, псина!», значит, ты подчиняешься!!! — Мулан вздрагивает, видя, как к ним подскакивает Бори Хан — и как она сразу его не признала. — Иначе я скажу: «Кушать подано!», и голодные собаки разорвут тебя в клочья! Ты этого хочешь?! Ланг медленно поворачивается к нему. — …не ори — я не глухая… — …не заметно! — Бори Хан засовывает вытащенный скимитар обратно в ножны и указывает в сторону поселения. — Это тебе не полоротые тюрки! Это Найманы и Шах — его племени только мой очень плохой братец от скуки бросает вызов! — …я могу пойти первой… — говорит Ланг, в раздражении дёрнув крыльями носа, — как, собственно, и всегда… — …нет! — отрезает Бори Хан, сгибая руку в локте и кивая ей. — Я хочу, чтобы они подчинились без драки! Это выгоднее! Ланг поджимает губы, собираясь, было, возразить, но монгол, оскалившись, отрицательно качает головой. Понимая, что выбора нет, ведьма превращается и садится к нему на предплечье. И Мулан на своей шкуре ощущает, как колотится у той сердце, отстукивая рваную чечётку — в голове тут же проносится воспоминание о том, как она впервые сумела подержать Ланг в руках, — оказывается, с Бори Ханом они это уже проходили. У главного шатра Хана встречают с ног до головы закованные в доспехи воины, обыскивают его, отбирают оружие и лишь затем пускают к вожаку. Обменявшись долгим приветствием с перечислением, кажется, всех родственников со стороны этого Шаха, Бори Хан, низко поклонившись ему, отпускает сокола на жердь, располагающуюся на почетном месте — над столом. За который жужаня усаживает смуглокожий, невероятно красивый мужчина, больше похожий на араба, чем на монгола. Начинается разговор, за ходом которого Мулан не особенно следит — она рассматривает коллекцию мечей, висящих на тросах под самым потолком. И вот на одной из стен она видит самодельную мишень — разрисованную иероглифами, правда, совсем не похожими на монгольские или — китайские, — а в центре красуются маленькие клинки в виде птичьих лап. Крайне похожие на те, что были у Ланг… — …нет, я не буду проливать кровь своих людей, только потому что ты, обиженный наследничек, мстишь за отца… Мулан отрывает взгляд от стены. — …а я не уговаривать тебя пришел, — цедит Бори Хан, качнув головой. — Будет война… и проливать кровь совсем скоро придется, дорогой, потому что пора выбирать сторону! — …ты ведь хочешь отомстить императору? — выгибает бровь Шах. — Так зачем война? Его и убей! — …к нему ещё подобраться надо! Этот выродок засел за своей стеной! А я хочу показать ему, как сильно можно обидеть нас, кочевников! Я хочу, чтобы он умылся кровавыми слезами! И молил меня о смерти! — рыкает Бори Хан, рванувшись вперед и зацепив бокал, разлетевшийся на осколки. Вино проливается, оставляя на узорной скатерти темно-вишневое пятно, больше напоминающее кровь. — Мне нужны мощные союзники! Золотом не обижу! — …золотом ты вряд ли кого заинтересуешь, Хан… — …я тебе так скажу: золотом можно заинтересовать кого угодно! — улыбается Бори Хан. — Особенно, когда его очень много и если скоро оно станет нашим! — …среди моего народа таких нет… — ставя в вопросе точку, хозяин дома поднимается. — …и это твоё последнее слово? — сдвинув густые брови на переносице, спрашивает Бори Хан. — Ты подумай ещё раз… — …подумал, — обрывает Шах, точно также нахмуриваясь. — Найманы не пойдут воевать с Китаем! Точка! — …нуууу, а если, скажем, Китай пойдет воевать с Найманами? — провоцируя выпад собеседника, спрашивает Бори Хан. — Ты по-другому заговоришь? Вы же мало чем от нас отличаетесь! Если он спит и видит, как бы нас поскорее уничтожить нас, то… вы явно окажетесь следующими! — …закрой пасть, чертов пёс! — ругается Шах, опрокидывая стол и хватая Бори Хана за грудки. — Не гневи богов! — …а мне они больше не нужны! — вырывается Бори Хан. — У меня теперь есть кое-что, с чем никакой бог не поспорит! И Мулан сразу же смотрит на Ланг, грозно восседающую на жерди. Шах, не восприняв слова всерьёз, собирается выпроводить незваных гостей взашей, но Бори Хан отталкивает его и орет: «Давай!». Сокол тут же подрывается с места и вылетает наружу. Там уже идет бойня. Найманов окружают, непонятно как взявшиеся здесь, жужани. Вторые берут неожиданностью и числом. Мулан видит, как людей беспощадно режут и расстреливают — лишь нескольким удается кое-как отбиться. Но их тут же настигает Ланг — рассыпаясь агрессивным роем птиц, она убивает молниеносно — хватает одного налета. Шах выскакивает из шатра, когда повсюду валяются тела. Он тут же хватается за меч, но Бори Хан, вальяжно вышедший следом, советует ему сдаться. Ланг, наконец, обретает человеческий облик и голыми руками рвет последнего оставшегося в живых воина. — …ты ведь не хочешь, чтобы с тобой было также? — смеясь, спрашивает Бори Хан и кладет огромную ручищу на плечо хрупкого на вид Шаха. — …это… ведьма? — глухо интересуется тот. — …как ты догадался… — Бори Хан поворачивается к нему чуть больше, и тогда Шах предпринимает попытку отбиться — Мулан же успевает только рот разинуть, когда, не дав сделать даже движения, Ланг врывается в его «личное пространство». Его меч выпадает из заблокированной руки. Яростно вцепившись в глотку огромными когтями, ведьма валит его на спину и, прильнув максимально близко, смотрит в глаза. Но ничего не происходит. Кажется, вселиться в него она не может — Мулан тут же вспоминает их разговор, когда Ланг сказала, что мужчина должен быть слабее её, чтобы всё удалось. — …видишь, Шах… — Бори Хан наклоняется к нему, чуть оттащив Ланг. — Если я скомандую этой псине «фас!», от тебя мокрого места не останется… так что — подумай ещё разок, точно ли ты не хочешь присоединиться ко мне! — …к нам! — Мулан стискивает зубы, едва не покрошив их — откуда-то вываливается невероятно счастливый Коготь. — Братец, ты чего — я, значит, пашу на тебя, а ты меня в долю не берешь? Непорядок! — …тогда уж лучше убейте! — выплевывает Шах, тоже заметив его. — …ай, ты ж мой хороший! — кривляется Коготь, вытаскивая из-за спины два изогнутых меча. — Я тебя тоже люблю! Соскучился? Помнишь, как мы с тобой махались три месяца к ряду? И никто никого? Я вот помню! Бори Хан подбирает меч притихшего Шаха и разрешает Ланг слезть с него. — …но если уж ты так хочешь сдохнуть… — и Коготь с глумливой улыбочкой проводит одним из мечей в нескольких сантиметрах от своего горла, — я с большим удо… — …завязывай! Он нам нужен живым! — обрывает Бори Хан и дает команду собирать всё, что можно унести. — …хорошая работа, псина! — Коготь переключает внимание на Ланг. — Братец, а ты чего — не скажешь ей спасибо? Она же спасла тебя от меча этого пройдохи! И Шаху достается пинок. А Ланг изучающе смотрит на него, кажется, всё ещё отходя от того факта, что не смогла вселиться. — …обязательно, — бросает Бори Хан, наблюдая, как жужани выносят из шатра старинное оружие и другие сокровища, — лишняя трепка всё скажет за меня! — …ну, братец, — тянет Коготь, подмигнув Ланг, фыркнувшей на слова о трепке. — Не только кнутом воспитывают, правильно? Нужен и пряник… Мулан передёргивает плечами от его взгляда, холодной змеей проскользившего по женскому телу. — …пойдем со мной, псина! — Коготь манит Ланг, не двинувшуюся с места, за собой, в шатер. — Пошли, сказал — пока я добрый! Может, найдем тебе новый ошейник, старому на замену… Оттуда он выходит спустя пару минут. И тащит тот самый щит, с торчащими из него клинками. — …ну что, Шах? — опять принимается за своё Коготь. — Скучаешь по своей птичке, небось? Это ж я твоего коршунка драгоценного стрельнул… так что кишки наружу были! Ах-ха-ха! Тут Мулан понимает, на чьем месте недавно сидела Ланг. — …ну, так… это я, пожалуй, себе заберу, никто не против? — он вытаскивает клинки из щита и потрясает ими. — Красивые безделушки, чай… Псина, ты как — не обидишься? Тебе в другой раз чего-нить перепадет… И Ланг медленно переводит взгляд с трясущегося от гнева Шаха на Когтя. — …попадешь в цель этой безделушкой с закрытыми глазами — забирай! — проговаривает она.