Волчье сердце

Мулан видит, как брови Когтя изгибаются в удивлении, а лицо делается красным, затем приобретает уродливые складки и становится похожим на раздавленную вишню. Он всё сильнее сжимает в пальцах клинки, обрезаясь, но, кажется, его это нисколько не заботит. Мулан поворачивается, смотря на Ланг, по-прежнему сверлящую монгола прямым взглядом. Взглядом, в котором только идиот не прочел бы вызова. — …ты хочешь их забрать у меня, псина? — цедит Коготь, дёрнувшись на полшага к ней. — …да нет, — полулениво отвечает Ланг, — просто хочу посмотреть, какой ты ловкий… Коготь снова дёргается на неё, — его уже трясет от злости, но между ними встает Бори Хан. — …эй-эй-эй, остыли, вашу мать! — рявкает он. — У нас нет времени на ваши раз… — …заткнись! — властно бросает Коготь, вскидывая руку и почти ударяя его по лицу. — Заткнись, братец — лучше займись делом! Пора бы тебе знать, что никто не смеет бросать мне вызов! Особенно такая шваль! А Ланг кривит губы в злорадной улыбке, снова взглянув на приподнявшегося и явно заинтересовавшегося их стычкой Шаха. — …установить мишень! — орет Коготь, мечась туда-обратно в приступе гнева. — Сейчас я покажу тебе, псина, кто я такой! И на кого ты пасть разеваешь! Жужани, попереглядывавшись, исполняют приказ, а сами устраиваются посмотреть, несмотря на неодобрение своих действий вожаком — Бори Хан единственный из всех, махнув рукой, уходит складывать оставшееся богатство. — …я разнесу эту размалеванную доску в щепки, — Коготь стоит к Ланг максимально близко, теперь тоже смотря ей прямо в глаза, — а после — тебя ждет порка, сука… и уж поверь мне — я умею наказывать так, что в следующий раз ты явно передумаешь связываться со мной! — …а если нет? — и Ланг чуть оборачивается, когда он, грубо толкнув её плечом, идет проверить, как держится конструкция из двух сучковатых батогов и круглой мишени посередине. — Что меня ждет, если что-то пойдет не так, как ты себе нафантазировал? — …тебя, я думаю, в любом случае — ничего хорошего… — усмехается Бори Хан, тащащий какую-то завернутую в тряпки штуковину. — Коготь! Хватит страдать херней! За работу! — …ещё одно слово, и мишень мне не понадобится… — Коготь резко подскакивает к нему и, похлопав по щеке, нагло ухмыляется. — Понял? Не лезь… — …ты не ответил на мой вопрос! — Ланг решается прервать их диалог, спасая Бори Хана от необходимости прятать испуг — Коготь снова переключается исключительно на неё. — Раз уж я дерзнула бросить тебе вызов, мне хочется знать, что я получу, в случае… — …боюсь, у меня слишком ограничен выбор того, что я могу предложить, псина… — смеется Коготь. — Хотя, стой, может, дело в нём? Мулан, проследив за пальцем монгола, видит Шаха. — …не может быть — он тебе понравился? — глумится Коготь, обходя Ланг кругом. — Ох, да ладно — можешь не скрывать! Он смазливенький! Это факт! Что? Что ты хочешь? Хочешь, чтобы он тебя отымел? Шах брезгливо фыркает почти одновременно с Ланг, а Коготь ржёт над собственными шуточками, продолжая этот спектакль. — …а кто тебе вообще сказал, псина, что ты получишь этот приз? — он снова демонстрирует маленькие клинки в своей руке. — Сомневаюсь, что у тебя вообще будет возможность бросить! Ты сказала — попаду в цель с закрытыми глазами и могу забирать? Так? Что ж, смотри! — …если не попадешь — их забираю я! — четко, будто уже метает клинки, проговаривает Ланг. — Три попытки! И завяжи глаза! Коготь деланно раскланивается со словами: «Как скажете, ваше величество!» и сдергивает с пояса черную ткань. — …а жребий? — подает голос Шах, уже вставший на ноги. — …че ты вякнул? — Коготь, не успевший завязать глаза, оборачивается. — …но вы же должны знать… — он обводит взглядом всех присутствующих, — и мы тоже — кто будет первым… Когтя ещё больше перекашивает. — …я кидаю первым и… единственным! — в это время Ланг косится на Шаха, немо говоря что-то вроде: «Дохлый номер — взывать к совести этого человека». Первый клинок легко входит в центр мишени — Коготь не напрягается ни единым мускулом. Второй — и снова четкое попадание в маленький красный круг. Расстояние до мишени составляет шагов тридцать — довольно много, если учесть, что клинок — не стрела. Перед третьим броском Коготь снова пытается строить из себя пуп земли и отпускает разного рода пошлые шуточки. И Мулан поражается спокойствию Ланг — даже она, зная, что, в итоге, клинки окажутся у ведьмы, нервничает, ведь Коготь явно не тот человек, который привык проигрывать. — …я брошу левой! — Коготь перекидывает клинок в левую руку. — А могу с разворота! Есть пожелания? — …да хоть ногой, бросай уже… — сквозь зубы отвечает Ланг, устав наблюдать за его кривлянием. — …кто-то обещал щепки! — подает тут голос Шах, и Мулан в очередной раз ловит себя на мысли, что этот парень не так прост, как кажется. — А мишень всё ещё цела! — …тебя не спросили! — огрызается Коготь, готовясь бросить. — …ну, ты же заикнулся про пожелания… — …к тебе это не относилось, безмозглый тупица! Коготь швыряет клинок, кажется, переборщив с замахом — тот, вертясь словно волчок, летит, и в мишень попадает, оказываясь у самой кромки центрального круга, очень близко, буквально в нескольких миллиметрах, — но затем отскакивает от дерева, и, издав глухой стук, падает на землю. Жужани, наблюдающие за этим, ахают и даже закрывают головы руками. Коготь какое-то время стоит, не двигаясь. А когда он понимает, что произошло, стягивает повязку, не дыша. — …это ты… — и медленно поворачивается к Шаху, — ты мне под руку тявкнул… Все затихают, стараясь не малейшим движением не привлекать к себе внимания. — …урод! Мерзкая тварь! Сволочь! Падла! — бешено орет Коготь, не на шутку разозлившийся. — Да я тебя сейчас на нитки порежу! — …обязательно порежешь! — Ланг, обретя небывалую уверенность, срывает с его шеи повязку и завязывает свои глаза. — Но сперва — моя очередь, так? — …только не надейся, что это что-то изменит, чертова псина! — рычит Коготь, сжимая зубы и, кивая одному из жужаней, отходит. — Это ведь твоя работа, не так ли?! — …не понимаю, о чем ты… — …сейчас поймешь! Шаха тут же берут в захват — к его горлу приставляют меч и снова заставляют опуститься на колени. Клинки же выдергивают из мишени и затем приносят Ланг. — …если ты промажешь — я зарежу его! Слышишь? — угрожает Коготь. — А даже если и попадешь — я всё равно его прирежу! А после — тебя! Это твоя последняя минута славы, шакалья тварь! Пользуйся! — Коготь! — Бори Хан, оставшийся всё же неподалёку, решает вмешаться. — Угомонись! Отпусти его! Живо! — …я сказал тебе не лезть в наши дела!!! — истерично орет Коготь, едва не срывая голос. Он кидается к Шаху, оттолкнув жужаня, что держал пленника, и сам занимает его место. — Я их обоих лучше грохну, чем позволю… — …нет уж, дружок, — цедит Ланг, ощупывая оружие. — Если я попаду — мне и решать, что с нами будет! — …с нами?! — взвизгивает монгол, услышав её тихие слова. — Ты, сука, поторговаться со мной решила? Коготь бросает Шаха и подскакивает к ней, держа меч наготове. — …да, представь себе! — Ланг, повернув к нему голову, и лишь легко дернув рукой, совершает первый бросок — клинок со свистом рассекает воздух и вмиг оказывается в центре мишени. Мулан, затаив дыхание, наблюдает за этим поистине совершенным зрелищем — если забыть о том, что Ланг использует свои способности для убийства, то вполне можно восхититься тем, как красиво она это делает. — …и ты знал это, когда согласился посоревноваться со мной! — чеканит она, всё ещё не повернув головы к мишени, и швыряет второй клинок — снова в цель. Коготь стоит и трясущимися руками пытается убрать меч, но не находит ни единого слова в ответ. — …твоя беда в том, что ты слишком самоуверен! — третий клинок Ланг кидает так же, как и он — левой рукой, при этом сильно закрутив. — Так что — запомни мой совет: не говори «гоп», пока не перепрыгнул! И умей проигрывать! Клинок достигает цели — и Мулан наконец выдыхает, — с громким хлопком он вонзается в самый центр мишени, в ту же секунду разрывая её на множество мелких кусочков. Жужани, что-то заголосившие, резко притихают. Все они смотрят на Ланг, беспомощно открывая рты, как рыбы. — …она права, тебе надо научиться выжидать… — неожиданно подошедший Бори Хан, теперь сам снисходительно хлопает Когтя по плечу и снова приказывает остальным, чтоб те пошевеливались. — …тогда и ты кое-что запомни, псина, — шипит тот в ухо Ланг, стянувшей с глаз повязку и любующейся своей работой, — я никогда не проигрываю… а эти безделушки — да подавись! Коготь, ещё раз зыркнув на Шаха, — который уже оттолкнул-таки от себя жужаня, — и пиная всё, что видит, удаляется с громкой руганью. — …но ты не расстраивайся — трёпку я ей всё равно задам…! — слова поддержки от Бори Хана летят ему в спину. Ланг тем временем с улыбкой, полной удовлетворенности, забирает свой трофей — клинки. — …мне нужно думать о том, что ты можешь стать таким же самоуверенным болваном? И сбежать? — Бори Хан, пристально наблюдая за ведьмой, подходит к пленнику, а Шах морщится, но качает головой, говоря, что никуда он сбегать не собирается. — Отлично. Тогда ты и присмотришь за этой псиной! — …с чего это я должен? — ещё больше морщится Шах, останавливая его. — …а с того, дорогой, — ёрнически замечает Бори Хан, — что мой полоумный братец может враз её пришить темной ночью! А она мне пока нужна! — …не боишься, что это она его пришьёт? — усмехается Шах, оценивающе глянув на Ланг. — …вот ты за этим и проследишь! — рыкает Бори Хан. — Как я успел заметить — у вас с ней искры аж из задницы сыплются с первого же взгляда! Так что — общий язык найдете! — …лучше бы я сдох, о, всемогущий Аллах! — вздыхает Шах. — Кстати, вы что-то говорили про ошейник… может, на неё лучше намордник подойдет? Она точно не опасна? — …для нас — нет, — повернувшись к подошедшей Ланг, громко произносит Бори Хан. — Для других — ещё как… — …да? — Шах тоже смотрит на Ланг, наклонив голову. — И как же это? — …скоро всё узнаешь, Шах! Скоро! — смеется Бори Хан. — Шевелитесь! Поднявшийся в ту же секунду пепельный вихрь уносит Мулан в уже другую локацию. Теперь перед её глазами предстает сухая пустыня, и очередное кочевое племя, — старающееся унести ноги от лезущих со всех сторон людей Бори Хана — терпит крах, когда в игру вступает Ланг. Правда, в этот раз ведьма лишь вырубает самых сильных и кое-как обороняющихся мужчин. Затем их связывают и кучей укладывают в повозки. Всех, кто не желает отдавать богатства или лошадей — убивают. Особенно наслаждается этим Коготь — которого выпускают, будто разъяренного голодного тигра из клетки, — «подчищающий» всё то, что «вдруг осталось» после набега. — …встать! Здесь ваш Господин! — Мулан видит, как все те люди, которых поймали, словно диких животных, теперь содержатся в странном загоне, по периметру которого наставлены огромные колья, а вокруг ходит голосистый монгол с огромной длины палкой. — Встать, сказал, шавки! — …оставь, Гирей! — подошедший Бори Хан машет рукой, давя улыбочку. — Это для тебя я — господин, а для них — черт знает кто… так — что представь-ка меня лучше! А потом мы поболтаем! Пленники нехотя поднимаются с земли и затравленно глядят на своего нового «господина», за спиной которого появляются ещё двое. Ланг и Шах, встав по обе стороны от Бори Хана, — взобравшегося на возвышение, наверное, чтобы действительно казаться главным, — переглянувшись, внимательно сканируют взглядом толпу, высматривая что-то, только им ведомое. — …вы наверняка думаете, что я притащил вас сюда, дабы сделать рабами… — начинает Бори Хан после того, как его представили. — Но я скажу — нет! Я не собираюсь этого делать! Я хочу предложить вам стать моими союзниками! Вы ведь собирались биться за свободу, верно? Раздаётся взволнованный гомон. — Да! Верно! Я тоже бьюсь за свободу! И за справедливость! — что-что, а говорить, при случае, Бори Хан действительно умел — и Мулан, слушая его, вдруг ловит себя на мысли, что… верит ему. — Вы получите свободу, как только я получу то, что мне нужно! А пока — я предлагаю вам стать моим щитом — воинами, которые всегда будут на шаг впереди остальных! И тут Мулан понимает — перед ней будущий отряд воинов тени. Воинов, которых Бори Хан «слепил из того, что было». В это же время Ланг и Шах входят в загон и по одному отбирают мужчин. Их разделяют на две группы. — …то, чему вас научат здесь — бесценно! — продолжает вещать Бори Хан, правда, его мало кто уже слушает, ведь, едва людей разделяют и пытаются построить в две шеренги, они, обезумев, кидаются друг на друга. — …ох, да тут жарко! — Коготь подскакивает к брату и, усмехаясь, показывает на побоище, которое пытается предотвратить только Ланг. — Жаль, что у них нет колюще-режущих, да? — …просто закрой рот, — не смотря на него, выдает Бори Хан. — Закрой, от греха подальше! — …ха-ха-ха, думаешь, этих олухов можно чему-то научить? — …думать уже поздно, — отвечает Бори Хан, ещё больше помрачнев. — Пора действовать… Как только он свистит, Ланг обращается роем птиц и, взмыв в небо, с угрожающим воем обрушивается вниз, чем здорово пугает всех дерущихся. Драка наконец-то прекращается, правда, группа особо вошедших в раж парней и не думает успокаиваться. Они кидаются на Шаха, и тут он демонстрирует свои способности — сумев парой движений уложить сразу нескольких, а ещё одному — даже перерезать горло малюсеньким карманным ножом. К убитому кидается кто-то из толпы и принимается истерично орать — Мулан понимает, что они — скорее всего, родственники. Возможно даже, отец и сын. Толпа моментально притихает — слышно только невнятное бормотание причитающего над телом мужчины. Шах вытирает нож о рубаху и, перекрестившись по-своему, целует маленький амулет на своей шее. — …эх, меня там не было… — вздыхает тут Коготь. — Только глоткой бы я не ограничился! — …да-да, ты бы и одним трупом не ограничился! — отмахивается Бори Хан. — Вот поэтому я и доверился Шаху! — …ага, братец, но своя-то рубашка должна быть ближе… может, ты всё перетасуешь? С чего это их будет тренировать этот недоделок-Шах, а не я? — …нет, я уже тебе говорил — забудь! Ты и близко не подойдёшь! — …но братец! — …и я надеюсь, что это… — Бори Хан, качнув головой, указывает на труп, валяющийся посредине загона. — Будет уроком! Всем! Коготь, покосившись на Ланг, приземлившуюся и идущую сквозь расступающуюся в страхе толпу, буркает себе под нос, что-то вроде: «Помечтай». — …а ещё — сегодняшняя голодовка явно придаст вам сил! — Бори Хан снова берет слово и повышает голос до максимума, когда все, размазывая кровь по физиономиям, расходятся и плюхаются на солому. — Всё! С завтрашнего дня вас начнут тренировать! Любой, кто будет сопротивляться — сдохнет! — …что скажешь? — спрашивает Коготь, когда Шах подходит к ним. — Потенциал есть? — …трудно сказать, — Шах оглядывается на пленников. — Им ещё нужно адаптироваться… привыкнуть к новым обязанностям и ролям… — …привыкнут — никуда не денутся… — фыркает Бори Хан, — у тебя будет два месяца на всё… — …сколько?! — выкатывает глаза Шах. — …что такое? — не понимает Бори Хан. Или — делает вид. — Мало? Шах злобно усмехается. — …с нуля обучить воинов тени — это тебе не посрать в поле выйти! И Мулан думает о том, что Шах, скорее всего, и сам является таковым. — …а че — не справишься? — поддевает Коготь, дёрнувшись вперед. — Херовый значит, ты воин тени! Братец, видишь — я же говорил! — …закройся! — рыкает Бори Хан, снова глянув на Шаха. — Два! Месяца! Ни днем больше! — …опомнись, я не волшебник! — восклицает Шах. — …самое время им стать, — безапелляционно заявляет Бори Хан. — Я сказал — два месяца! — …мне такое не под силу! Лицо Бори Хана искажается в гримасе. — …тогда ты знаешь, что с тобой будет! — …тогда мне нужен помощник… — заявляет Шах, разведя руками. Коготь принимается выпрямлять спину и, безумно улыбаясь, тянется к своему мечу. — …я всегда готов! — …ты — заткнись, — тут же обрывает его Бори Хан, и указывает на Ланг, стоящую в стороне. — …что?! Псина?! — орет Коготь, пытаясь ещё как-то столковаться с Бори Ханом, уходящим по своим делам. А Мулан видит, как к Ланг подходит весьма довольный Шах. — …поздравляю с повышением! — усмехается он, глянув на неё сверху-вниз. — …пошел ты! — бросает Ланг, отворачиваясь. — …это вместо «спасибо»? — Шах обходит её, становясь совсем близко. — …намекаешь, что я теперь тебе что-то должна? — вынужденная смотреть ему в лицо, спрашивает Ланг. — …а чего ты так щеришься сразу? Поживем — увидим, кто кому должен… — подмигивает Шах, — и знаешь, я всегда хотел собаку… Ланг сжимает губы — Мулан чувствует, что ведьма сдерживается из последних сил, — и как только Шах отходит чуть дальше, чем на три шага, она швыряет в него клинок, который он ловит у самой груди. — …хочешь показать зубки? — хохочет он. — Не забывай, чьи это клинки! А вообще — помни, что это мне велено следить за тобой, а не наоборот! Ланг лишь усмехается. — …мы должны научиться быть единым целым! Мулан, не успевшую отойти от прошедшего, настигает голос Шаха, выдающего новичкам бяньгань — длинные палки для отработки простых ударов — мечи выдавать им было бы крайне рискованно. Многие с абсолютным непониманием принимают их и вертят в пальцах, роняя или ударяя соседей по строю. — …может, вы? — выдает тут кто-то, стоящий с краю шеренги — высокий монгол с лоснящимся от пота лицом и нагловатой ухмылкой. — …нет, — цедит Шах, тут же ударяя его палкой в колено — тот морщится, а колено подгибается и, будто против воли мужчины, валит его на землю. — Как раз мы! Мулан замечает, что многие из вчерашних буянов на сей раз ведут себя максимально тихо — то ли до них начинает доходить смысл сказанного Шахом, то ли — они просто боятся, что их грохнут. — …разбейтесь на пары! — командует Шах. — Начинаем с отработки шагов, после — синхронность ударов! Кто-то снова начинает переговариваться, и он повышает голос: — …воины тени — это не куча болванов, которые стараются перегрызть глотки друг другу, это — единый организм! Они работают четко, без каких-либо сбоев! И каждый всегда знает, что ему нужно сделать на общее благо, но каждый — не значит, повторяю, — отдельный! Любым организмом управляет центральный орган — сердце! — …а мы думали — мозг! — хохочут мужички. — …мозг можно обмануть! — Шах небрежно подходит к одному из учеников. И отдает ему свою палку — тот, обрадовавшись, берется за неё, но, не зная, как ею пользоваться, стоит с открытым ртом, а на первый же свой выпад получает удар. Ещё и ещё. Палка летит на землю — сначала одна, затем и вторая — и вот уже вооружённый, казалось бы, удвоенным орудием, воин, остаётся с голыми руками. — Сердце обмануть не выйдет! Шах, сделав всего одно движение, подкидывает бяньгань носком сапога, тут же занимая прежнюю расслабленно-вальяжную стойку. — …следуйте за своим сердцем! — он, явно окрыленный своей речью, показывает, как именно нужно двигаться. — Слушайте его! Два шага — один выпад! И ещё два шага! Не забывайте про дыхание! Начинайте! Сперва шеренга стоит, не двигаясь и тупо косясь друг на друга. Потом одна из пар кое-как начинает пытаться повторить всё, что им показали. Затем постепенно подтягиваются и остальные. — …и не пытайтесь угробить друг друга, — говорит на всякий случай Шах, усмехнувшись. — Вы не противники — вы партнеры! Изучайте друг друга! Пока вы не научитесь читать язык тела — ничего не выйдет! — …язык тела… бред, бля, — буркает какой-то монгол, скривившись в гримасе отвращения, — чьего? — …своего, хотя бы… — в тон ему бросает Шах. Так выходит, что у него пары для тренировки нет, и тогда он, повернув голову, смотрит на Ланг, наблюдающую за этим с ветки хиленького деревца. — …угу, говоришь складно, палкой, вроде, тоже машешь ничего так… — оценивающе фыркает Ланг, мягко опускаясь на землю, когда новички входят в ритм и начинают, наконец, свои неуклюжие попытки освоить изящные движения. — Одного понять не могу — я тебе зачем? — …я за этим стадом не услежу — да и вообще, должен им кто-то подавать пример? — Шах вытаскивает из-за спины ещё одну гладкую палку и галантно протягивает её Ланг. — …я не владею этими штучками… — чуть помедлив, сообщает ведьма, — у меня есть свои… — …да, я на них уже насмотрелся… — со смешком говорит Шах. — Покажешь что-то новенькое? А после Мулан видит, что он, наклоняя голову, явно приглашает Ланг занять место среди тренирующихся, пустующее по какой-то причине. Однако, чуть погодя Мулан понимает, почему у Шаха нет партнера — он убил одного из пленников, а тот, что рыдал над телом, тоже, судя по всему, долго не нажил: жужани, подгоняемые слугой Бори Хана — Гиреем, оттаскивают два тела к краю скалы и сбрасывают их. Очень скоро Ланг и Шах становятся главными действующими лицами — все остальные быстро сворачивают свои упражнения и окружают их — понаблюдать за поединком двух сгустков странной, но притягательной силы, куда интереснее, чем пробовать сделать то, в чем, кажется, преуспели лишь они — их новые учителя. Мулан, неотрывно следящую за каждым движением Ланг, вдруг начинает заедать зависть — она пытается не думать о том, что, продемонстрируй ведьма все свои навыки на поле боя, она бы сумела отразить её атаку, но факт остается фактом — Ланг не обязательно показывать все свои приёмы, чтобы взять верх. Да и она теперь прекрасно знает, что тягаться с ведьмами мало, кому действительно по силам. Правда, зависть рассеивается в ту секунду, как Мулан понимает — этот опасный танец, который все созерцали с открытыми ртами, не укрылся и от ещё одного взгляда — едкого, злого, — способного разверзнуть землю под ногами. Что, собственно, и случается — пепел, вихрем подхвативший её, с едва уловимым шипением оседает, формируя фигуру Когтя, быстрым шагом пересекающим степь и скрывающимся в юрте вожака. Мулан тут же оглядывается и видит Ланг — недвижно вставшую при самом входе и явно слышащую всё, что говорят внутри. — …не рано ли ты расслабился, братец? — утробно рассмеявшись, начинает Коготь. — Работы ещё не початый край! А с такими идиотами, как Шах… — …и чем он тебя не устраивает? — теперь говорит Бори Хан. — …да всем! — бросает Коготь. — Ты видишь результаты его работы? Я пока не очень! Кроме того, что он строит из себя главного и распустил псину — которая тоже, с хуя-то, считает себя особенной, и теперь даже ошейник на себя надеть не дает… — …стоп-стоп-стоп! — прерывает его словесный поток Бори Хан. — Мы же договорились — о псине ни слова! И ты сам нарушаешь правила! — …да потому, что ты не въезжаешь — Шах и она… Мулан видит, как дёргаются в подобии улыбки губы Ланг. — …закрой рот! Меня не волнует твоя антипатия к Шаху! — Бори Хан начинает повышать голос. — А твоя симпатия к псине и подавно, блядь! Меня волнует только дело! А оно продвигается! Очень хорошим темпом! Скоро у нас первая вылазка — и всё пройдет гладко! Понял?! И эта улыбка становится шире по мере произнесения каждого нового слова. — …да-да, брат, витай в своих фантазиях и дальше! Только собака, которую забыли посадить на поводок, рано или поздно захочет сбежать! И вот тогда ты меня вспомнишь! — …хорошо, пусть будет так… — устало вздыхает Бори Хан. — Как только псина провинится… — …она уже провинилась, оглянись! — визжит Коготь. — С каких херов ты позволяешь ей разгуливать где ей хочется? С каких херов она не носит ошейник! Почему ты её больше не порешь?! С каких таких херов, я тебя спрашиваю, она идет с нами на дело?! Я сам справлюсь! — …с таких — она тренировала этих придурков, — Бори Хан начинает говорить медленно, максимально четко, разжевывая собеседнику то, что тот никак не желает воспринять. — Она и несёт за них ответственность… ну, кто знает, как они себя поведут на деле — может, всё, чему их научили, по твоим словам, пустое место? И что, блядь, тогда?! А я скажу тебе — тогда ведьма сделает всю грязную работу! Сделает всё, чтобы не подвести меня! — …нас! — горячо подхватывает Коготь. — Почему ты всё время забываешь о том, что я… Дальше Ланг решает не слушать — она, резко развернувшись, удаляется к войску, готовящемуся пойти на первое свое дело. Как слышит Мулан из обрывков разговоров — их целью является маленький, но хорошо укрепленный городок, стоящий в нескольких днях езды от границы Китая. Там они должны посеять панику, взять всё, что можно унести, а главное — доказать Бори Хану, что готовы стать его «щитом» в приближающейся войне. За прошедшие два месяца — летний пейзаж начинает меняться в сторону холодного, осеннего, — новички, которых Мулан видела ещё пару мгновений назад, стали другими людьми. Теперь они все, как один, были завернуты в чёрное, вооружены до зубов, сидели на красивых вороных конях и, стоит сказать, — уже одним своим видом внушали тревогу. Во главе отряда она замечает Шаха — тоже изменившегося, — из пленника явно выросшего и вновь ставшего вожаком. Пока он даёт последние наставления своему немногочисленному войску, Мулан вдруг задумывается над тем, что было бы, если б воинами тени командовал не Бори Хан, а именно Шах? Каков был бы исход войны? А ещё — ей в голову приходит закономерный вопрос: что же стало, в итоге, с Шахом, подающим немаленькие надежды? Она пытается воспроизвести в памяти битву с воинами тени тогда, возле дворца императора, — она до отчаяния хочет вспомнить, был ли Шах там. И понимает — его она бы узнала. — Коготь! — Мулан вздрагивает, когда всю эту картину — в принципе, достойную пера какого-нибудь летописца или уж — кисти какого-нибудь художника, безвозвратно портит всего один человек. — Без фанатизма там! Понял меня? — …понял-понял… — лениво отмахивается Коготь, залезая на своего гривастого гиганта. — Сиди в тепле, братец, не лопни от нетерпения только… мы привезем много подарков! Но подарки в этот раз ожидали, скорее, не Бори Хана, а выдвинувшихся воинов — Мулан наблюдает за ходом операции практически с высоты птичьего полета — Ланг присматривает за всем происходящим с воздуха. В самый неожиданный момент в городке обнаруживаются солдаты из имперского города — и завязывается-таки бойня. Новоиспеченные воины тени, ясное дело, теряются, и не могут дать отпор большому отряду, тоже не стесняющемуся в методах — всех гражданских они валят тут же, невзирая, дети ли это, или — старики, торгующие табаком и специями. Коготь, видимо, в кои-то веки решивший последовать совету Бори Хана, остаётся в стороне и не предпринимает ни малейших попыток выровнять ситуацию — воины тени теряют уже третьего человека, и едва не теряют Шаха, — Ланг успевает метнуть клинок в одного из солдат, очень искусно владеющего луком. А после — когда их окружают, и вот-вот произойдёт что-то непоправимое, она применяет свой излюбленный метод — рассыпаться птицами и снести к чертям сразу всех. Но не тут-то было — солдаты императора отстреливаются огненными стрелами, встав группками, и не давая напавшим отступить. Те тоже предпринимают попытку разделиться — одна группа продолжает сражаться, а другая — даёт дёру. Положив болт на любое благородство, Ланг приходится выбирать — убираться вместе с теми, кто выжил, или — оставаться и, возможно, самой полечь рядом. Но Мулан почему-то уже знает, что ведьма останется — хватает одного взгляда… Пространство темной и довольно тесной таверны заволакивает сизый, очень густой дым. Разглядеть в нем что-то — это надо постараться. Мулан чувствует, как в нос ударяет терпкий запах алкоголя, мужского пота, стали оружия, — кучей сваленного в углу, — эти ароматы, столь явно перебивающие друг друга, заставляют голову кружиться. Но Мулан настырно продвигается вперед — неотрывно следуя за Ланг и ещё парочкой мужчин. Присмотревшись, она понимает, что это — та самая таверна, недавно украшавшая площадь городка, где случилась бойня. Значит, объект жужани всё же взяли. Пирушка в самом разгаре — Мулан замечает в стельку пьяных монголов, без конца поднимающих кружки и выкрикивающих хвалебные речи. Ланг занимает местечко в самом дальнем углу, откуда можно наблюдать за происходящим. Мужики разбредаются по сторонам, радостно чокаясь. Двери вдруг резко распахиваются, и внутрь входит Коготь, таща на себе тушу барана. Он бросает её одному из своих собратьев, видимо, выполняющего обязанности повара, а затем, обведя всех присутствующих туманным взглядом, останавливается посредине помещения. — …теперь все в сборе? Братец? — спрашивает Коготь, и Бори Хан, сидящий неподалеку, машет ему. — Тогда — гуляем! Коготь вытаскивает из-за пазухи ещё одну бутылку — большую, пузатую и запечатанную диковиной пробкой. Он ловко откупоривает её — срезав, к чертям, половину горлышка. Все поддерживают его криками и подставляют кружки. — …победа наша! — Коготь салютует бутылкой Бори Хану, затем — повернувшись, — и тут Мулан моментально напрягается всем телом, — смотрит прямо на Ланг, снова приподнимая пойло. — Все, кто сомневается — будут иметь дело со мной! — …да, только чтоб до тебя добраться, им придется пройти мимо нас… — хрипло сообщает подошедший вдруг Шах, и Мулан видит, как он с наглым видом, — а наглости, ему, к слову, вообще не занимать, — забирает бутылку у оторопевшего монгола и, сделав из неё большой глоток, направляется к столику в темном углу. Коготь тут же решает рвануть за ним, но его вовремя перехватывает Бори Хан — советуя расслабиться, наливая по полной и усаживая за свой стол. Тот же, по-прежнему не сводя глаз с Ланг, делает вид, что слушает всё то, о чем ему изливает душу братец, но Мулан уже кожей чувствует — его заботит вовсе не это. Далеко не это. — …скучаешь? — …нет — веселюсь! — …значит, выпьем? — Шах ставит бутылку на стол, и без разрешения плюхается напротив Ланг. — …и ты не боишься? — она чуть опирается локтями на столешницу, придвигая к себе бутылку и, поведя носом у распазганного горлышка, морщится. — Я предпочла бы знать, что здесь намешано кроме алкоголя… — …да брось — он сам собирался пить! — Шах снова прикладывается к напитку, обливаясь и вытирая блестящую от пота грудь. — И явно не один — видела, как на тебя пялится? — …ты тоже пялишься… — взявшись за бутылку, Ланг усмехается и всё же делает глоток. А Мулан чувствует, как горько стало во рту. — …и ты не догадываешься, какого черта, да? — пьяно хохочет Шах, перехватывая её руку. — …догадываюсь, — сквозь зубы бросает Ланг, будто нехотя вырываясь. — Закатай губу… — …а что — Коготь лучше? — Шах двигается ближе. И тогда горечь становится невыносимой. Мулан нестерпимо хочется выбраться из этого болота, что затягивает её. Глубже. И хуже. Если и есть момент для того, чтобы пожалеть, что она вообще в это ввязалась — не он ли это? Она ощущает себя насекомым, которое попало в сети к пауку — никуда уже не деваться, остается только ждать. Вопрос — чего? Просто смерти или — мучительной смерти? — …эй, слышь, свали от греха подальше… — Ланг трясет головой, пытаясь прогнать хмель, забирающий в свои объятия быстрее, чем тлеющая самокрутка в пепельнице, стоящей перед нею. — …а вот и девочки! — раздается тут из-за дверей, и в таверну вваливается какой-то араб, бесцеремонно заталкивая в проём несколько девушек — тоненьких, испуганных, связанных. — Нальёте, братцы? — …ну, наконец-то! — радуются жужани, вскидываясь и забывая про попойку. — …а ну — сидеть! — рявкает тут Коготь, уже прилично принявший на грудь. — Голодные шавки! Это мои девочки! Ответом ему служит невнятный гомон жужан, перерастающий в оскорбительные выкрики. — …у меня для вас, господин… — принимается кланяться ему торговец людьми, — есть кое-что особенное… клянусь Аллахом — есть особенное! Всего-то мешок золота! Господин! — …ты мне, нахер, зубы не заговаривай! — Коготь подходит к нему и грубо оглядывает девушек, будто это — товар. Впрочем — чему удивляться. — Никто, как я, не разбирается в бабах! Эти — просто подстилки! А особенных среди них не больше, чем съедобных грибов на моей памяти! Понял?! Жужани быстро разбирают девочек, уводя их в закуток — туда, где разделывают барана и варят какое-то зелье в большом котле. — …может, присоединимся? — опять интересуется Шах, теперь напоминая по своей упёртости чертового Когтя. — Смотри, прогадаешь! Я предлагаю только раз! — …тогда, может, не будешь капать на мозги? — Ланг поворачивается к нему, с прищуром смотря в глаза. — Я уже отказала, правильно? Он, ещё какое-то время погипнотизировав ведьму задумчивым взглядом, докуривает сигарету и шаткой походкой удаляется к мужчинам. Активно принявшимся делить девушек. И Мулан молится только о том, чтобы у Ланг хватило ума сейчас же покинуть этот «праздник». — …что — всё ещё дуешься, псина? — но тут к ней, потягивающей алкоголь, подходит Коготь. — …не твоё дело! — Ланг отталкивает от себя почти пустую бутылку — та едва не падает — Коготь подхватывает посудину и, усмехнувшись, садится. — …ну, а если я пришел мириться? — …ха, а твоё перемирие… — ведьма подпирает неслушающуюся голову рукой — Мулан чертыхается и не может поверить своим глазам, — неужели Ланг не понимала, как может влипнуть, если напьётся, — недорого стоит, знаешь ли… — …уверена? — сверкает глазищами Коготь. Ланг кивает, а монгол вытаскивает из кармана мешочек и кладет его на столешницу. — …загляни-ка, моя радость… — он с нахальной улыбочкой наклоняет голову вбок, чтобы видеть её выражение лица. — Давай-давай — вот и проверим, сколько стоят мои извинения… — …меня ты не купишь! — фыркает Ланг, всё же подцепив указательным пальцем, на котором блестит острый коготь, мешочек, чтобы посмотреть, что там внутри. — Запомни! — …а кто сказал, что я буду покупать тебя? — Коготь смеется, доставая самокрутку и подкуривая её в засаленном очаге, разгоревшемся с новой силой после того, как туда подкинули дров. — Я лишь покупаю у тебя определенную услугу… как здравомыслящий человек! — …здравомыс… — Ланг становится трудно произнести четко такое длинное слово. И она просто проглатывает окончание, затем также глухо смеется — на мгновение Коготь перестаёт ухмыляться и смотрит на неё с некоторой опаской, — уж кому-кому, но тебе это не грозит! Знаешь? — …не забывайся, псина… — дым свирепым вихрем летит в лицо Ланг, а она ловит его, жадно раскрывая рот и втягивая в себя. Алкоголь всё больше дает о себе знать — её глаза подергиваются туманной пеленой. Поза становится всё более расслабленной. — Тебе что — мало? — …ну, смотря чего… — цокнув языком и с наслаждением сделав затяжку, отвечает она, — предварительно вырвав сигарету из губ Когтя, — если ты о своём божественном обществе, то — с лихвой… — …а ведь я сразу понял, что ты — сука, — шипит монгол, до хруста сжимая пальцами кожаную ткань мешочка, — но решил дать тебе шанс… — …ведьмам не положено давать шанс! — Ланг клацает зубами, раскусив сигарету и выплюнув её практически ему в рожу — Коготь вовремя отодвигается. — Или ты и этого не знал? — …теперь знаю! — он, резко вскочив, хватает мешок с золотом — то, тяжело брякнув, снова оказывается в надёжном кармане. — Но и ты уясни — я всегда получаю то, чего хочу! Псина! — …ох, боюсь, тебе в этот раз придется засунуть свои хотелки далеко и надолго! — не может удержать язык за зубами Ланг — Мулан дёргается, будто ужаленная, ведь Коготь, только отошедший — возвращается. — Зря ты не согласился на сделку с этим арабским болваном… — …ты хочешь, чтобы я разложил тебя прямо на этой лавке, псина?! — и столик вмиг оказывается перевернут — Коготь кидается на ведьму, которая не успевает среагировать — слишком пьяна. — Так я сделаю это! И поверь, тебе будет куда хуже тех вонючих шлюх, что за гроши раздвигают ноги — я тебе теперь не заплачу! Ланг прижимают к стене две грязные руки, она пытается выбраться из этого капкана, изворачиваясь, но хватка Когтя — железная, — Мулан не понаслышке теперь это знает, — и все попытки исправить ситуацию терпят неудачу. Его искривленное яростью лицо приближается к её — тоже исказившемуся в гримасе отвращения. — …всё могло быть по-другому! Если бы ты не была такой су… — Коготь пытается поцеловать Ланг, но она с силой мотает головой и ударяет его — разбитые губы будто придают азарта этому невменяемому. — Кажется, ты любишь пожестче, шваль?! — …вся в тебя! — Мулан несказанно радуется, когда Ланг, наконец, берет контроль над своим положением — и, высвободив руку, хватает удачно попавшуюся бутылку — один легкий удар об стену, и в руке у неё весьма опасная «игрушка». — Отвали! Иначе тебя будут сшивать по лоскуткам завтра утром! — …давай, порежь… — Коготь прижимается к ней больше, а его руки, удерживающие её плечи, сползают ниже — на грудь. — Я буду с гордостью носить эти шрамы! И они меня не испугают — у меня их много! Ланг сжимает зубы и дёргается, всё же всаживая край бутылочного осколка в тело, придавливающее её. Коготь, издав короткий вскрик, отскакивает. Оказывается, вся его уверенность в том, что получить новый шрам — плевое дело, рассеивается, едва кровь выступает на грязной рубахе. — …помахаться хочешь?! — и он тут же решает проблему, но по-своему — хватает свой меч из груды оружия, валяющегося совсем рядом. — Давай! Сейчас ты будешь скулить! Ланг быстро бросает осколок и вытаскивает клинок — всё, что у неё есть. И если бы Мулан не знала, кто перед ней и что она может вытворить с этим малюсеньким произведением оружейного искусства, — решила бы что баба просто с головой не дружит. Лезть на чокнутого мужика с мечом, будучи фактически с голыми руками. — …бляди, да че вам никак не сидится-то! — Бори Хан замечает их возню одним из первых. — …а мы бои в грязи не заказывали! — кто-то дерет глотку. — Но я поставлю на Когтя! — Шах, мать твою!!! — Бори Хан бросается в закуток, где развлекается его подчиненный. — Кончай ебаться! Я тебе велел следить за псиной! Что ты мне сказал — всё в норме?! Блядь! Если это норма — то я — уже Бог! Разними их, нахуй! В этот момент Мулан видит, как Коготь делает первый выпад — слава всем богам, что промахивается, — Ланг успевает увернуться — его меч входит в деревянную скамью и застревает. А Шах, кое-как успевший натянуть штаны, бросается в гущу обступивших дерущихся. Коготь, оставив попытки вытащить оружие, снова бросается на ведьму, но теперь встречает более успешное сопротивление. Шах, слишком долго соображающий, что и к чему, правда, получает по морде, но, затем собравшись, ухитряется вмазать в ответ, а после — ставит четкую подножку и вот Коготь летит кубарем через все оставшиеся столики, сметая всё, что стоит на них. Ланг пошатываясь, намеревается покинуть таверну, но Шах останавливает её. — …дай сюда, блядь! — пьяный ор Когтя слышен даже сквозь громкие обсуждения случившегося. — Я её или трахну, или — ебну на раз! Мулан, повернувшись, видит, что Коготь, борется за стрелу, которую Бори Хан, издеваясь, держит на вытянутой руке. — …так, ты не пробовал ей просто сказать, что хочешь трахнуть? — снова слышится откуда-то сбоку. — …много чести, суке! Коготь вытаскивает всё же стрелу из колчана ползущего мимо воина тени. И, моментально пристроив её в лук, целится. Тут Шах пытается предотвратить самое ужасное, что может случиться — закрывает Ланг собой, — но Мулан всё равно до трясучки переживает, что этого не хватит, — стрела преодолевает то ничтожное расстояние между ними за пару мгновений, и вот уже почти дотягивается своим смертоносным концом до тела, как вдруг маленький клинок врезается в неё, обрушив на таверну ударную волну, и расщепляет стрелу на две половины. Ланг швыряет клинок точно в цель — Мулан совсем не хочется думать, что это алкоголь сделал её бросок столь резким. Ведьма порывается сделать ещё один бросок, но руки Шаха удерживают её. В следующую секунду на Когтя обрушивается удар сзади — Бори Хан решает-таки предпринять столь агрессивные действия. — …живо уведи псину! Шах! — командует он, на фоне прочих выглядящий совсем даже трезво. — Пусть протрезвеет! Я с тебя три шкуры спущу за неё! И Мулан вдруг смотрит на него совсем другими глазами — неужели, он и правда что-то, да соображает и его волнует не только месть? Шах выводит Ланг на улицу, Мулан спешит сделать хоть глоток свежего воздуха, — если в прошлом вообще можно об этом мечтать. Ночное небо усыпано сотнями звёзд — маленькими сияющими точками, при взгляде на которые Ланг зажмуривается и лишь растягивает губы в улыбке — той самой, которую Мулан видела так много раз. Но не поверила бы в то, что та улыбается, кося на сумасшедшую, от счастья. А вот Шах, кажется, поверил — она видит, как он наматывает вокруг Ланг круги и отчитывает, будто строгий отец — непутевую дочурку. — …ты совсем ку-ку, с головой не дружишь?! — Ланг продолжает смотреть на небо, никак не реагируя. — Вы, блядь, два сапога — пара! Он ж тебя грохнет скоро! И будет прав! Ты все равно с такими закидонами долго не проживешь! — …тебя правда волнует моя жизнь? — усмехается она, наконец переведя взгляд. — Или — твоя, зависящая от воли Бори Хана? А? — …мы оба знаем ответ… — Шах выдыхает и смотрит на неё долгим, изучающим взглядом, — и я не ошибусь, если скажу, что наши жизни, по удивительному стечению обстоятельств, оказались связаны и зависят друг от друга… так что — если ты снова заторопишься на тот свет — подумай сперва, и не тащи меня! — …рыцарь, твою мать… — фыркает Ланг, отходя и явно смущаясь его столь пламенного высказывания. — У тебя всё на лбу написано! Понял?! Я не слепая! — …я бы не был так уверен! — всё ещё изучающе смотрит на неё Шах. — И ты мне должна, помнишь? — …мы в расчете! Не забыл?! — огрызается она. — …о нет, я свои цены знаю… — скалится Шах, подаваясь ближе. — …может, скажешь тогда — чем ты лучше Когтя? — …а ты сама не в курсе? — Шах нагло ухмыляется, заходя ей за спину. — Тогда есть лишь один способ… Задний двор таверны уставлен огромными, уже разваливающимися корзинами и бочками, в которых собрана дождевая вода. Ланг, опираясь на край одной из них, опускает лицо в воду. Старается прогнать хмель. Но когда Шах сжимает волосатые пальцы на её талии, она дёргается вверх, закашливаясь от глотка, неудачно попавшего прямо в горло. И, кажется, трезвеет столь быстро, что Мулан не успевает моргнуть. — …ты охренел? — Ланг поворачивается настолько, насколько ей позволяет мужское туловище, прижимающееся к её. — Убери руки! — …убрать руки? — переходит на интимный шепот Шах. — Тогда я достану кое-что другое… — …но не удивляйся, если я тебе это кое-что оторву! — пихает его локтем Ланг. — …и кому ты врешь? — пьяно скалится Шах, подаваясь вперед до конца и почти вгрызаясь в её скулу — Мулан с ёкнувшим сердцем замечает, что тот рассчитывал на губы, но Ланг отвернула голову. — Я ведь тоже не слепой — видел, как ты на меня пялишься… — …не льсти себе! — все ещё лается Ланг, но позиции уже сдает. — …пялишься ещё как! — победно заявляет Шах, сдергивая с себя штаны. — Так, что слюни текут! Подотри — я здесь! И готов действовать! Довольно вялые попытки вырваться не приводят ни к чему, кроме того, что Шах, сделав ещё выпад, прижимает Ланг к бочке и лезет руками под одежду. Мулан хочется взвыть от появившейся перед глазами красной пелены. Сколько б она ни утверждала, что сейчас в ревности нет никакого смысла — в голове шипит расползающийся по телу змеями концентрат злости, обиды и давящего изнутри чувства бесполезности. Всплески воды в шатающейся бочке становятся всё более рваными — Мулан, не в силах открыть зажмуренные глаза, замирает на месте, чтобы просто переждать. Но даже под веками стоит эта картина: она словно видит, как чужие пальцы до белых следов впиваются в бёдра Ланг, как ведьма царапает дерево на ободке бочки, как сильнее закусывает губы и прогибается в пояснице больше и больше. Кажется, что чаша терпения вот-вот перевернется — Мулан открывает глаза, когда слышится стон Шаха, и ещё один толчок, который заставляет дерево хрустнуть под хваткой Ланг и рассыпаться к черту, — вода с шумом плещется на жухлую траву. Шах, вздрогнув всем телом, наконец отпускает Ланг. Оба дышат будто загнанные лошади — Мулан тоже чувствует тряску во всем теле и делает шаг по направлению к ним, но увидеть лица ведьмы не получается — та, как специально, опускается на колени и утыкается лбом в землю. Мулан отворачивается, не в силах больше видеть это. То — что она надеялась не произойдет. Ни при каких обстоятельствах. Но вот — произошло. И тут её прошивает ледяной иглой страха, проникнувшего, кажется, в самое сердце — оказывается, за происходящим наблюдает не только она, — из темноты выходит Коготь. На степь опускается вечер. Мулан на негнущихся ногах добирается до поселения. Её переполняют настолько противоречивые эмоции, что кажется, будто вот-вот её разорвет напополам, и она рассыплется в прах, точно также, как и вся та пепельная страна. Головная боль давит настолько, что она едва может соображать — можно, конечно, попытаться притвориться, что всё нормально, но нет, — теперь это не просто временные последствия, а преследующая её навязчивая проблема. С тех пор, как она переступила черту, приведшую её в прошлое Ланг, становится ясно, что в следующий раз всё может кончиться плачевнее некуда. Спросить о значении того видения, что она увидела во время того, как прорывалась в круг, у ведуньи Мулан не решается. Она лишь с усиливающейся тревогой ожидает того момента, когда будет установлена связь между ней и Ланг — появляется стойкое ощущение того, что эта связь не поможет ей, а наоборот — будет мешать. Придя в дом, она замечает Нарана, неожиданно сидящего у постели Борки. А позже — Ракша с ошарашенным видом сообщает, что он принял решение разместить Борку в доме, в хорошей комнате, а не в подземельях, где и так полно народу. И более того — попросил у неё прощения за то, что не сумел помочь тогда, когда от него этого ждали. — …ты ему что-то сказала? — выкатывая глаза, шепчет ей Ракша, когда они выходят в темный коридор, дабы не мешать. — Ты есть разболтала ему о том, что я тебе сказала?! — …нет, вы что! — Мулан косится на двери, за которыми слышен тихий разговор Нарана с Боркой, наконец-то пришедшем в сознание. — Я ничего ему про вас не говорила… — …тогда что всё это значит? — …видимо, он понял, что был неправ… — говорит Мулан, понимая, что это её последние слова так подействовали на него. — Это же хороший знак, когда человек начинает меняться… — …да, но кое-что лучше оставлять неизменным… — произносит Ракша. — …и что же? — Мулан улавливает напряжение в её голосе. — Чего вы так боитесь? Того, что он узнает о ваших чувствах? — …нет! — отрезает Ракша. — Он не должен узнать о том, что Борка… И Мулан решает озвучить то, что сидит у неё внутри с того самого момента, как она впервые увидела Борку и Лао рядом. — …о том, что Борка — сын Лао? Ракша, закусив губу, прячет глаза за повязкой. А она понимает, что предчувствия её не обманули. — …но он ведь знает, что Борка не… чистокровный монгол? — едва шевеля языком, спрашивает Мулан. — Или… нет? — …нечистокровным есть тоже можно быть разным… — выдавливает Ракша. — Лао — член королевской семьи! И если Наран узнает, что… Мулан нахмуривается. — …что у Борки в жилах королевская кровь — то… что он сделает? — …он испугается за свою власть! — …ах, за власть, значит? — Мулан в ярости сжимает кулаки. — …поклянись молчать! — хватает её за руки Ракша. — …хорошо, но у меня другой вопрос, — она смотрит в глаза Ракше, не давая той снова спрятаться. — А Борка хоть знает, что Лао ему отец и что он — его сын? — …нет, и об этом ты тоже лучше молчи! — женщина сильнее сжимает её запястья, когда Наран выходит из комнаты и, окинув их тяжелым взглядом, удаляется к себе. — …ну, а Лао, я так понимаю, в курсе? — глухо интересуется Мулан. — …да, — Ракша прислоняется к дверям, — да это и не… его ответственность… — …не его? — удивляется ещё больше Мулан. — Как это? — …вернее — он не пожелал нести ответственность… — поправляется Ракша. — …из-за того, что стало с Когтем? — спрашивает Мулан, а в голове у неё вертится совсем другая мысль — мысль о том, что ей чего-то недоговаривают. — …и из-за этого тоже… — морщится женщина. — …вы не думали, что пора перестать молчать? Ракша лишь качает головой, ещё раз посмотрев на неё и сказав таким образом, что молчание, порой — самый лучший союзник. Утром выясняется, что Лао сдержал своё слово и… ушел. Мулан, не найдя его в шалашике, и пока ещё не думая о том, что без него всё покатится по наклонной, возвращается по той же тропинке, по которой пришла, но, отчего-то, оказывается не совсем там, где нужно: на самой окраине поселения, где почти нет народу и условия для жизни так себе — отсутствие воды, колючие кустарники и ямы от прошлых болот на каждом шагу, — именно тут, оказывается, обосновалась Чандра. Мулан не видит ведьмы, но чувствует её дух. Ледяной, покрывающий своей неприступной коркой каждый участок и без того страдающей земли. Мулан едва успевает спрятаться, как к ведьме, нагрянув слишком предсказуемо, заваливается Тонго. — …здравствуй, красавица! — язвительно начинает он, сделав шутовской полупоклон. — …завали хлебало и проваливай! — слышится в ответ, и наконец показывается сама хозяйка — Мулан успевает чуть выглянуть из-за большого камня, чтобы разглядеть её. — Будто мало мне проблем без твоих шуточек! — …какие шуточки! Радость моя! — Тонго, по-свойски осматриваясь, проходит дальше. — Я к тебе с предложением… Вселенная, явно долго соображая, как бы поиздеваться, решает, что пора удаче отвернуться от неё — Мулан готова головой об камень биться, когда они продолжают диалог уже по-монгольски. Не понятно ни слова. Остается только догадываться, что там предлагает Чандре этот прохвост. Ведьма, к слову, по мере продвижения беседы, становится всё мрачнее, если к черным ведьмам это вообще применимо. А ещё — денег она не берёт, когда Тонго сует ей горсть золота, — впрочем, в этом-то можно было не сомневаться, зачем ведьмам деньги? Мулан ползком выбирается из укрытия и уходит, правда, останься она ещё на несколько минут — увидела бы, как Тонго, воспользовавшись замешательством ведьмы, схватил склянку с непонятного вида жидкостью и, насвистывая что-то очень жизнерадостное, удалился в свои покои, отгороженные от других юрт высоким забором, который его оставшиеся полторы слуги-калеки день и ночь вкапывали в сухую землю. Холодная решимость, не маскирующая, увы, страха, но горящие диким пламенем ненависти глаза и слова: «Я вас всех уничтожу!», — как нельзя лучше характеризуют человека, который сейчас стоит над связанным пленником. Мулан, даже находясь под защитой невидимого покрывала, что раз за разом позволяет ей незамеченной втискиваться в прошлое, чувствует себя крайне неуютно — и дело вовсе не в том, кого она видит, — обстановка с последнего её «визита» сильно накалилась. Нет, вернее… сгорела к черту. Сгорело всё, за что можно было чисто гипотетически ухватиться, и если раньше Мулан наивно полагала, что Великий Хан и Император ещё смогут построить шаткий мостик между своими «мирами», то теперь убедилась — это невозможно. И желание «идти» дальше, чтобы узнать всю правду, резко исчезает. — …вот и конец… — император крайне немногословен, он лишь прохаживается туда-обратно, пока зал наполняется стражниками — их всё больше. — Если бы мне кто-то раньше сказал, что так будет — я бы… наверное, сдох, но не взялся за твою протянутую руку, мразь… Мулан переводит взгляд на Хана — тот едва поднялся на колени, его руки связаны за спиной, вся спина покрыта кровоточащими ранами от ударов. Видимо, его успели выпороть. — Ваше Величество! — обращаются к императору двое — те самые, что недавно отбивали Хану ребра. — Её Высочество… с самого утра рвется к вам, пустить? Хан тут же шевелится, поднимая голову, чем привлекает к себе внимание — глаза императора суживаются до змеиных щелок. На губах расцветает злорадная усмешка. — …пустите, я думаю, что ей будет очень интересно узнать кое-что… Будущая императрица очень плохо маскирует страх за Хана — за ночь она, кажется, выплакала себе все глаза, что не может скрыться от пронизывающего безразличной жестокостью взгляда главы государства. — …полюбуйтесь, Ваше Высочество… — сквозь зубы бросает император, — пред вами — убийца вашего отца… Великий Хан дёргается, пытаясь что-то проорать, но изо рта выливается густая черная масса крови, и Мулан отворачивается, кусая своё запястье. — …принести доспехи! — велит один из стражников — в зал тут же вносят доспехи, все забрызганные кровью. — …о, не волнуйтесь, — елейно продолжает император, подходя к побледневшей дальше некуда принцессе, — я уже позаботился о достойном погребении генерала Хвана, а этот… сукин сын… поплатится сегодня же… жизнью! Взгляд Джун меняется ещё раз. Она моргает, — и крупные слезы просто скатываются на шею, переливаясь яркими точками в драгоценных камнях, — переводя ошалелые глаза то на Хана, — качающего головой и смотрящего на неё так, как может смотреть лишь самый верный пес на самого безответственного хозяина; то на императора — на удивление, остающегося почти спокойным. Кажется, лишь она, Мулан, замечает, его подрагивающие губы и сжатые в кулаки руки. — …нееет, я… — выдавливает, наконец, Хан, наверняка, раскрошив себе остатки зубов, — н-не хот-тел… у-убивать! — …вы слышите?! — взвизгивает император, почти подпрыгивая на месте, а Мулан смекает — у всех его слов и движений есть только одна цель — обратить на себя внимание Джун. — Он не хотел! Такие вонючие псы, к коим ты относишься, не могут хотеть ничего другого, кроме крови! Как же я ошибался в тебе… — …он же… — шепотом, будто тоже лишилась голоса, произносит принцесса, — говорил мне, что является… — …моим родственником? — усмехается император. — Он — лжец! Жалкий монгольский пёс, которому я, по дурости, слишком многое позволял! Джун неверяще смотрит на присутствующих. Но все они застывают будто статуи с одинаковыми каменными лицами. Только Мулан, сжав зубы, качает головой, изнутри у неё рвется дикий крик о вопиющей несправедливости, которую невозможно перекрыть никакими благими намерениями. И сейчас в её глазах «жалким» является вовсе не Хан. — …и вы, — император наконец дотягивается до её предплечья своими цепкими пальцами, — Ваше Высочество, имели грех запятнать себя связью с ним… Принцесса молчит, но её губы приоткрываются, а плечи — мелко-мелко дрожат. — …в виду особых обстоятельств, — неспешно проговаривает император, явно для собственного удовольствия растягивая эту пытку, — а именно — в виду нашей с вами скорой свадьбы, я готов смягчить наказание… просто признайтесь в своём падении сейчас, и я подумаю над тем, чтобы… Хан снова дёргается, звеня цепями, держащими его ноги. — …что такое? — заглянув в распахнувшиеся глаза принцессы, спрашивает император. — Вы не готовы? Что ж, я подожду… но жаль, конечно, что он не поприсутствует на нашей свадьбе… Тогда Джун, подняв глаза, встречает взгляд Хана. Император при этом даже отходит чуть в сторону — и Мулан убеждается в том, что он абсолютно точно смакует каждый момент их боли и унижения. — …что ты смотришь, мерзкий пес? — смеется кто-то из стражников, стоящих ближе всех. — О тебе точно не сложат легенды! Твоё место с самого рождения было предопределено — и оно вот тут — в ногах! В ногах нашего Великого Императора! Да здравствует Его Величество! И громкое эхо прокатывается по залу, а затем — остальные подхватывают остатки предложения. А Мулан готова отдать что угодно, лишь бы здесь появился хоть один человек, понимающий её чувства, хоть краем, хоть самым ничтожным осколочком мозгов осознающий, что именно они сейчас делают. В этот момент двери распахиваются — входит генерал Тунг. Голова его перебинтована, на лице есть синяки. — …ещё один! — фыркают стражники, гогоча, пока Чи Тунг, пытаясь сохранить невозмутимое выражение, проходит к императору и с поклоном, — Мулан чувствует, как тяжело ему это даётся, — сообщает, что войско построено и можно начинать. — …что ж, будем начинать, устал я от ваших рож, — цедит император, смерив генерала самым презрительным взглядом, на какой только способен, — что ты на меня так вылупился? Ты ожидал, что я скажу как-то по-другому? Не смеши! Тунг, поджав губы, оглядывается на Хана. — …давай, командуй, — вздохнув, говорит император, попутно кивая страже на пленника. — В последний раз! И Мулан с ужасом понимает, что именно ждёт Тунга после проведения казни. — …а ну — поднимайся! — воины дергают Хана, который, по понятным причинам, совсем не может самостоятельно стоять. — Рано ещё падать! Вот, когда тебя через строй погонят… Как только Хан с чужой помощью принимает вертикальное положение, падает принцесса — схватившись за мантию императора, она захлёбывается словами и слезами одновременно, умоляя даровать пощаду пленнику. Но её грубо оттаскивают в сторону, Хана уводят на плац. Император размеренным шагом выходит на балкон с чаркой вина, будто не на смерть идет смотреть, а на запуск воздушных змеев. — …что замер, Тунг? — со смешком спрашивает император. — Веришь, что я всё же передумаю? Нет, дорогой. Тунг, ещё раз глянув на рыдающую принцессу, разворачивается, собираясь выйти, но снова останавливается. — …я не желаю руководить казнью… — говорит он, сжимая кулаки. — …тебе и не придется больше ничем руководить! Тунг шумно вздыхает. — …дело не в этом, Ваше Величество… — …да знаю я, что вы с ним едва ли не побрататься хотели! — машет рукой император. — И снова за моей спиной! Молодцы! Водись ты с кем угодно, знаешь, мне всегда было плевать… но пока на тебе эти доспехи — не забывай о том, кто ты! А уж если забыл — пеняй на себя! — …и я к этому готов, Ваше Вели… — вскидывается Тунг. — …иди, отдай приказ начать, — чеканит слова император, — пока я не отдал приказ поставить тебя рядом с этим выродком! Чи Тунг тяжелой поступью покидает зал, громко хлопая массивными дверями, а Мулан чувствует, будто её разрывает на куски, — пропуская через себя всё то, что случилось много лет назад, она, кажется, совсем не учитывает того, что накапливающаяся отрицательная энергия должна рано или поздно выйти. Её переполняет столь яростная ненависть к человеку, за чьей спиной она сейчас находится, что у неё чешутся руки придушить его на месте. Длинный коридор — Мулан не может даже увидеть, где он кончается, — из воинов, стоящих наизготовку и держащих в руках не то кнуты, не то — ещё что-то, чем можно нанести тяжкие телесные, кажется прямой дорогой на тот свет. И император выстроил здесь больше пятисот человек, чтобы у Хана не было ни единого шанса «свернуть». Генерал Тунг, подошедший после того, как был зачитан приговор и озвучены все те «грехи», которыми запятнал себя сей преступник, — на удивление, император позаботился даже об этом, — встает позади приговорённого. Он должен контролировать исполнение казни — в случае, если тот упадет, Тунг обязан его поднять, привести в чувство и гнать через строй дальше, а если преступник оказывается крепким и доходит до конца строя живым, то в обязанности командующего, естественно, входит добивание. Мулан, чувствуя, как наливаются свинцом ноги, медленно поворачивает голову, чтобы ещё раз глянуть на одинокую фигуру императора, оставшегося стоять на балконе, надеясь на то, что он одумается. Хотя, конечно, это абсолютно глупые надежды — император, оставаясь той же каменной глыбой, просто поднимает руку вверх, давая таким образом разрешение. И Мулан слышит едва уловимые слова, произнесенные Тунгом, бледнеющим на глазах, адресованные Хану: «Прости… я должен». — …знаешь, если бы я делал то, что должен — мы поменялись бы местами… возможно, вас бы уже не было на этом свете… — усмехается тут Хан, глянув на него. — Но я… всё понимаю, давай, не тяни… Мулан замечает слезы, блеснувшие в глазах Великого Хана перед тем, как его толкнет в спину генерал, а войско подберется, с гордостью выпрямляясь. И в тот миг, когда на уже избитого дальше некуда Хана обрушивается первый удар, она понимает, что просто не в состоянии видеть это. И ей стыдно, что она, вроде как, принадлежит к этой великой и несокрушимой династии. Ничего великого в этих людях нет. А уж несокрушимого — и подавно. Она больше не согласится идти дальше. Не согласится больше заглядывать в прошлое. Ни за что. Это слишком. Неудивительно, что никто не мог справиться с этой миссией — Мулан, наконец-то, осознаёт, какой была дурой, когда полагала, что сможет. Чем дальше продвигается Хан, тем сильнее её одолевает приступ слепой ярости — ей, как никогда, хочется вмешаться, сделать хоть что-то, чтобы потом, когда она вернется в будущее, не в чем было себя упрекнуть. Даже если для неё всё закончится. Мулан решительно заходит вперед и останавливается, она намеревается остановить и Хана — да, перед первым «погружением» ей было сказано, что её не увидят, но могут почувствовать, — так пусть почувствуют, что не всё в этом мире зависит только от решений китайского императора. Тем более, от несправедливых решений. Но Великий Хан падает, так и не сделав ещё одного шага. Позади, примерно, треть войска. А впереди — сотни голов с двух сторон. И если подумать — никакой нормальный человек не выдержит такой пытки. Тунг, вынужденный засунуть любую жалость и человечность куда подальше, принимается расталкивать едва что-то соображающего пленника, требует воды, на что слышится едкое замечание от стоящего ближе всех солдата: «А гланды ему вареньем не намазать?». И тут генерал Тунг чуть было не срывает казнь — он кидается к подчиненному и, схватив за грудки, собирается вытрясти из того душу. Но наглый солдатишка вырывается. Оскорбляя ещё и Тунга — кажется, его авторитет среди гвардейцев окончательно потерян. Хан приходит в себя без воды и даже — самостоятельно предпринимает попытку подняться. Но, Мулан знает, что, если бы не правила казни, то его давно бы уже забили — по рожам, смотрящим на это, можно понять, что благородством, равно, как и мозгами, этих индивидов жизнь обделила. Всех. Казнь продолжается. Ещё пару мгновений назад, Мулан считала, что ей будет очень страшно сделать такой выбор. Но сейчас, — когда её и этот выбор разделяет всего пара шагов — кажется, что она должна была поступить так давно. Она должна была попытаться исправить то, что теперь расхлёбывают потомки этих людей. Не подозревающих, что своим «прошлым» они неизбежно меняют и «будущее». И вот Мулан протягивает руку, чтобы дотронуться до груди Хана — и гадает, судорожно хватая ртом воздух, — что же будет если её почувствуют? Но случается что-то странное — совсем не то, признаться, на что она рассчитывала, — рокового шага Хан так и не совершает, ведь в грудь замахнувшегося солдата прилетает стрела. Стрела, посеявшая такую панику, что разобраться кто и где — нет никакой возможности. По идее, королевские лучники, которым не положено ни есть, ни спать, ни нужду справлять как людям, — насколько знает Мулан из рассказов военных, — не должны были сплоховать все и разом. Но — сплоховали. Таинственный стрелок не обнаруживает себя, и уверенно косит одного стражника за другим. А Тунг, недолго думая, закидывает Хана на лошадь. Перед самыми воротами появляется группа вооруженных мечников, но генерал берет их на себя, и невероятной красоты белоснежный конь, словно сбежавший сюда из сказки, успевает вынырнуть из эпицентра заварушки… Когда она приходит в себя, в комнате есть ещё кто-то — ей требуется время, чтобы рассмотреть его, голова перестает кружиться через пару минут. Это один из слуг Тонго — с поклоном переступивший порог, он отдает Нарану какой-то сверток. Вожак внимательно читает текст и затем поворачивается к ней. — Тонго выбрал стиль… Мулан перестает дышать, напружиниваясь и чувствуя, как потеют ладони, упирающиеся в шероховатые доски пола. — …вы будете сражаться послезавтра, на арене, в полдень, — Наран выдерживает паузу, во время которой Мулан кажется, что она задохнётся, — стиль наш, монгольский… называется бөхийн барилдаан… Мулан приходится кивнуть. Отпустив гонца, вожак поднимает её и, усадив на стул, протягивает деревянную плошку с белесой, мутноватой жидкостью — по запаху можно определить кумыс. — …это вид борьбы, основанный ещё нашими далёкими предками, и сейчас он является больше развлекательным, чем опасным… бой сводится к тому, чтобы опрокинуть противника на спину, живот или — левый бок, — Наран берет с полки старинный фолиант и, полистав, раскрывает ей разворот, где изображены монгольские борцы, — но, поскольку, вы условились биться насмерть… то правила, вероятно, будут изменены… Мулан какое-то время пялится в книгу, не очень понимая, каким образом эта иллюстрация связана с Тонго — он явно не станет придерживаться каких-то там правил. — Лао не объявился? — спрашивает тут Наран. Мулан с испугом отмирает, качнув головой. — …тьфу, не хватало мне ещё за ним бегать! — сплевывает монгол. — …а где он, вы знаете? — …да, знаю… — вздыхает Наран. — …а если он уже на пути в Китай? — …к своим он не вернется, поверь, — лучше сразу сделать себе харакири, а вот забиться в угол в городе воинов — самое то! — усмехается Наран. — Ладно — я заварил эту кашу, мне и расхлебывать… — …вы собираетесь за ним? — Мулан с усилием поднимается на ноги. — …без него мы загнемся… — вынужден признаться Наран, — так что — да, я поеду за ним… — …возьмите меня с собой, — просит она, потирая виски — в голове всё ещё стоит шум. — …нет, тебе надо отдохнуть… а после — и потренироваться не помешает… — …пожалуйста, возьмите… — звучит ещё жалобнее, но лишь потому, что голова у неё тяжелеет с каждой минутой, — я должна… задать ему очень важный вопрос… — …я привезу его обратно — задашь, — стоит на своём вожак. — …нет-нет-нет, вы не поняли, я не могу ждать… — Мулан качает головой. — Я срочно должна его спросить о том, что увидела в прошлом… это очень важно, прошу… Выезжать из каганата приходится поздним вечером, так как гунны не дремлют — они устраиваются группками неподалеку от границы поселения и нагло разводят огромные костры, ставят часовых, которые крайне настырно интересуются, а куда это они направляются. Воины тени, что были взяты Нараном для подстраховки, отвечают на все их вопросы быстро и четко — Мулан оборачивается и видит, как несколько гуннов уже валяются с проткнутыми животами, а другие — улепетывают, сверкая пятками. — …ты хотела о чем-то спросить Лао? — нарушает молчание Наран, пуская своего коня шагом. — Может, и я смогу ответить тебе? Мулан, поравнявшись с ним, выпрямляется в седле и, зажмурившись, качает головой — он боится, что не удержится и начнет выбалтывать всё то, о чем они поговорили с Ракшей. — …мне бы не хотелось, чтобы ты от меня что-то скрывала… — Наран отворачивается в сторону — на мрачнеющий степной пейзаж. — Это сейчас нам точно не поможет… — …хорошо, я скажу… — Мулан заставляет вожака посмотреть на себя, — только если вы пообещаете… — …обещать не могу, прости, — сразу говорит он, — но если от меня что-то зависит, сделаю… — …помните, при нашей первой встрече с Лао… — Мулан, собравшись с силами, решает зайти издалека, — вы бросили одну фразу, которая… не даёт мне покоя… до сих пор… — …что за фраза? — хмурит густые брови Наран. — …вы сказали, что именно вы помогли Лао остаться в живых… — Мулан проклинает саму себя — она подумала только о том, как начать разговор, но как закончить — нет. — Мол, если бы вы не вмешались, его порвали бы на куски… я хочу спросить — за что? Что он сделал? — …а ты уверена, что оно тебе надо? Мулан тут же кивает, однако же, напрягаясь. — …но ты же общаешься с Ракшей — почему у неё не спросишь? — Наран поднимает глаза, когда в небе проскальзывает тень Сокола. — У них с Лао есть, о чем поведать… Мулан пронзает мысль о том, что монгол тоже всё прекрасно знает. Но она по-прежнему молчит. — …ты ведь в курсе, что Борка не мой сын? — начинает подтверждать её догадки Наран. — Двадцать с лишним лет назад… случилось кое-что, что сделало из Ракши и Лао изгоев в любом обществе… — …но… почему? — чувствуя сдавливающий ком в горле, спрашивает она, очень боясь услышать ответ. — …потому, что они вступили в запретную связь! Мулан медленно выпускает воздух из легких и снова делает глубокий вдох. — …то есть — вы хотите сказать, что Борка… — …я хочу сказать, что Лао изнасиловал Ракшу! — Наран смотрит на неё суровым взглядом. — А она уже тогда была беременная, носила ребёнка… черт знает от кого! Мулан останавливает коня — она готова была услышать что угодно, но не это. — …что — не ожидала ты такого поворота, а? — Наран усаживает сокола на плечо и пристегивает ремешком — они приближаются к пещерам, где начинается подземный переход в город воинов. — Я умею помнить не только плохое, но и хорошее… я вступился за Лао только потому, что он когда-то спас Хана… и вообще — кого попало Хан бы своим Хранителем не назначил! Тогда Мулан пришпоривает коня и догоняет вожака. — …значит, я правильно… увидела… — морщась от ветра, говорит она. — Человек, который не позволил имперским солдатам убить Хана — это был Лао… и он же является хранителем его урны! Надо же… — …да уж, — с некой иронией говорит Наран. — Как любил говорить Хан: воин воина видит издалека… должен видеть, во всяком случае! Мулан тут же вскидывается — точно так же говорил и её отец. — …да, у них было немало общего… — пытаясь говорить ровным тоном, произносит монгол, — наверное, больше, чем у него со мной… Мулан понимает эти чувства. И ей ужасно хочется подержать его. — Хан хотел быть охотником, а не воином… — она вспоминает момент из прошлого, когда тот, ещё будучи мальчиком, спорил с отцом о том, кем должен стать, — он хотел обучаться у вашего отца… обучаться тренировать соколов… Наран, слишком низко опустивший голову, сильнее сжимает в руке повод. — …я долгое время винил его в смерти отца, но сейчас начинаю понимать, что… мне далеко до них обоих… — и голос мужчины снова становится тихим, надломленным, — прав был Хан, когда сказал мне, что власть, находящаяся в твоих руках, это далеко не подарок, а скорее — ноша, вынести которую могут лишь сильные духом люди… Город воинов с последнего её визита не изменился — изменилась она. Мулан пропускает Нарана вперед, зная, что ему необходимо поговорить с Лао, а сама отправляется побродить по разрушенным улицам. Ей вовсе необязательно знать, куда она придет — Мулан доверяет своему внутреннему голосу, который приводит туда, где, по-видимому, случилось что-то страшное: все строения здесь разрушены до основания, земля усыпана огромным слоем сажи, покорёженными доспехами и лошадиными скелетами. — …людская ненависть, помноженная на силу ведьмы — вот результат… — раздается за её спиной голос Лао. — Это работа Саян, если что… Мулан оборачивается. — …что произошло? — едва в состоянии шевелить языком, спрашивает она. — …император боялся нападения со стороны жужан — велел уничтожить город… — …то есть — Саян служила императору? — …он ею умело манипулировал, скажем так… — губы старика, видные в отблесках факелов, дергаются. — И сделать это было просто — он знал о её чувствах к Хану… Мулан понимает, что старик на грани истерики — поэтому она старается не давить на него своим любопытством. — …насчёт Хана… — спустя пару минут, снова поднимает взгляд девушка, — почему вы сразу не сказали, что были его Хранителем? И что… — …ты что-то увидела? — …да, я увидела, как вы спасли его от казни… это ведь бы ли вы? — старик молча кивает. — …вот и я об этом говорю — раз уж ты прошел такой путь — в самом конце поздно поворачивать! — Наран останавливается в темном проходе, запыхавшись — ему явно пришлось догонять Лао. — …я уже сказал — без меня! — старик с раздражением косится на него. И Мулан с тяжелеющим сердцем понимает, что Нарану не удалось убедить Лао вернуться в каганат. — …уходите… я хочу побыть один! Мулан кидается к старику, удерживая его за рукав. — …нет-нет-нет, постойте… выслушайте… — …я уже выслушал достаточно! — Лао явно намекает на оскорбления, брошенные Нараном. — Тонго прислал гонца… — подает тут голос вожак. Мулан приходится грозно глянуть на него — она хочет поговорить с Лао сама. — …что ж, если удача всё ещё на твоей стороне, Наран… — отвечает Лао, вырвавшись из её пальцев и повернувшись, — она справится… А если нет — у тебя всегда есть запасной вариант, не так ли? — …нет, без вас я не справлюсь, — Мулан, ещё раз посмотрев на приблизившегося Нарана и надеясь, что тот всё понял, продолжает. — И каганат без вас не справится… — …нет, — качнув головой, произносит Лао, — я сделаю только хуже… — …и кто после этого трус? — говорит Наран, и Мулан хочется дать подзатыльник этому мужику. — Всё как тогда — двадцать пять лет назад, а? Глаза Лао вспыхивают, а вожак, резко развернувшись — заставив даже сокола на своем плече проснуться, затрепыхать крыльями, — быстрым шагом уходит. — …я только хочу сказать, — Мулан боится посмотреть в лицо Лао, но хорошо, что Наран забирает с собой её факел, и становится темнее, — я хочу сказать, что… не верю в то, что про вас говорят… — …ты знаешь? — скорее, утверждает, чем спрашивает старик. — Наран? Или Ракша? — …я поняла всё сама! — спешит оправдаться Мулан. — Про то, что вы… отец Борки… — …нет — я не могу быть ему отцом… — Лао поджимает губы. В голове Мулан проносятся недавние слова Нарана. — …значит, это правда? Ракша была беременна от кого-то другого? — …нет — от меня, — ещё больше запутывает Лао. — Это её легенда… — …что? — Мулан уже не знает, сошла ли она с ума лишь в прошлом, или — ещё и в настоящем. — Как это? — …так это — если бы кто-то узнал, что она беременна от меня — её бы уже убили… — …так-так-так, стоп… ну, а насчет того, что вы её… — …да, — Лао смотрит совершенно серьезно. Мулан пытается собрать мысли в единое целое, но они рассыпаются. — …то есть — это правда? Вы изнасиловали Ракшу? — …я уже ответил… — …стойте, но… как? — Мулан пытается сглотнуть, но в горле абсолютно сухо. — За что вы так с ней?! — …это было не моё желание… — морщится старик, тоже собираясь уходить, — и я не хочу об этом больше… — …не ваше, тогда — чье? — Мулан понимает, что должна узнать всё. — …думаю, ты знаешь ответ… Первая мысль, посетившая её голову, оказывается правдой. — …это… Саян? — едва она произносит имя ведьмы, в городе взвивается бешеный ветер, поднимая пыль. — …оправилась, значит… — проговаривает Лао, утащив Мулан в безопасное место. — …оправилась? — …после ранения… — поясняет он, — а я переживал… В глазах старика Мулан видит слезы облегчения. — …вернитесь в каганат… — снова просит она, — вы нужны Нарану… — …это он тебе сказал? — …после нашего с ним последнего разговора… он изменил свою позицию… — …ещё нет, — Лао задумчиво смотрит куда-то вдаль. — Ракша очень переживает из-за того, что Наран может узнать правду… — говорит тогда Мулан, желая хоть чем-нибудь убедить. — …ну, он так и так узнает, ему придётся… — Борке будет что-то угрожать? — спрашивает тогда Мулан. — Когда он узнает? — …всё будет зависеть от того, когда и как он это узнает… — вздыхает Лао, — если после того, как всё кончится — то, возможно, нет… — …отец командира Тунга… — начинает сыпать очередную порцию вопросов Мулан, когда они медленно выползают из укрытия — ветер стихает. — Я видела, что он… тоже помогал Хану… что с ним стало? — …с Ханом? — будто издеваясь, выгибает брови Лао. — …нет — с генералом! — …генералом он был тогда в последний раз… — произносит Лао с сожалением. — потом всё пошло наперекосяк, когда Хан сумел добраться до каганата… Чи Тунга попытались убить — ему пришлось пуститься в бега… — …а что с его семьей? — …его жену и сына привезли в имперский город, поселили на полном содержании императора… он уже тогда прощупывал почву — наговорил им с три короба — мол, Тунг давно организовал заговор, помогает жужанам и всё в таком духе… — …вы говорили, что он… — …он помогал Хану украсть императрицу… но в последний момент испугался и чуть не сорвал всё мероприятие… — пожимает плечами Лао, — впрочем, ты всё увидишь… — …нет, я не хочу больше, — морщится Мулан, — простите… — …правда — вот самый острый меч, — проговаривает тут Лао, покосившись на её оружие, висящее на поясе, — боюсь, что тебе придется пройти этот путь до конца, иначе нечего ждать перемен… Облегчение, испытанное после того, как Лао соглашается вернуться, резко испаряется, когда она видит, что к поединку начинают активную подготовку — воины тени сосредоточенно приводят арену в порядок, ремонтируя места для зрителей и втыкая по периметру небольшие, яркие флаги с изображениями ворона и сокола. — …всего двадцать четыре флага — по двенадцать на клан… малый круг солнца и большой… каждому из сражающихся изначально устанавливают по шесть… — Мулан вздрагивает, когда к ней подходит Наран, — это значит, что у вас будет по шесть попыток уронить противника… Ей становится до жути не по себе — бой уже завтра, а она до сих пор не знает ничего о том, что и как делать. И если бы не обрывочные рассказы вожака, наверное, проще было бы сразу пойти и сдаться Тонго. — …если попытка удаётся — флаг вытаскивают и ставят вместо него флаг противника… как только весь круг заполнится флагами одного клана — бой завершён, — объясняет Наран, очевидно, чувствуя её состояние, — это были правила обычного поединка, но у вас могут быть дополнительные условия… — …и как же о них узнать? — …это только завтра, перед началом… — Наран разводит руками, когда она, выкатив глаза, смотрит на него. — …кто-то будет за этим наблюдать? — Мулан всё ещё не может перестать смотреть на трибуны и не представлять того, какой её может ожидать позор. — …да, конечно, будет присутствовать весь клан Сокола, вместе с другими вожаками… — …а судить… или… — …да, уже выбран смотрящий… — вздыхает Наран, — человек, который будет следить за тем, чтобы противники не применяли запрещенные приёмы или оружие… — …кто-нибудь ещё участвовал в этом? — стараясь унять дрожь от пронизывающего ветра — она старательно убеждает себя, что это из-за погоды, а не из-за страха, — спрашивает Мулан. — Кто-то может мне как-то показать, что это вообще за борьба такая? — …смотря на других, мало чему научишься… — Лао явно против такого подхода. — Завтра перед вашим выходом будут сражаться дети — вот и увидишь, что это… — …дети? — моргая, ещё больше напрягается Мулан. — …первая инициация, — отвечает Наран, — в десять лет каждый мальчик обязан показать, на что он способен… — …завтра монгольский праздник… — напоминающе бросает Лао, а Наран, похоже, забывший об этом, хлопает себя по лбу. — …что за праздник? — День сбора урожая… — говорит Лао, когда Наран покидает их, — означает, что малый круг солнца прошёл — остаётся большой… это день перед последней неделей осени — затем для монголов наступает новый год… — Тонго специально выбрал этот день? — …нет, я не думаю, — отвечает старик, — так уж совпало… — …что будет, если я… — начинает Мулан, но Лао вскидывает руку, не давая закончить. — …пошли — надо расслабиться, перед тем, что будет завтра…