Волчье сердце

— Я подумала, может, сперва стоит… потренироваться? — спрашивает Мулан, едва поспевая за Лао. — Может, завтра вздохнём свободнее, когда… всё будет позади? — …завтра всё только начнется… — говорит старик, улыбнувшись через плечо, — так что расслабляться не придется… а вот сегодня — самое то! Идем! — …и что же мы будем делать? — …я же сказал — отдыхать! — Лао пропускает её вперед. Громкий хохот настораживает Мулан, когда они выходят на большое плато, поднявшись по крутому склону. — …вы уверены, что это хорошая идея? — она видит сидящих вокруг костра мужчин и парней. — …ну, никто тебя здесь не съест, — фыркает Лао, подталкивая её прямиком к ним. — Шагай! Сконфузившись ещё больше, Мулан садится на освободившееся место, после того как Лао обменялся приветствиями с каждым из воинов тени — она замечает на груди одного из них табличку, ту самую, которые собирал Борка. Ощущение того, что Лао специально всё это устроил разрастается по мере того, как на неё начинают кидать заинтересованные взгляды. А после — приносят две большие кружки с чем-то подозрительно напоминающим крепкий алкоголь. — …погодите, я не буду… — тут же отказывается Мулан. Только Лао, уже взявшись за кружки, качает головой. — …нельзя отказываться, так что уж извини — выпить придется… — …я не пью! — …значит, самое время начать! — и на эту реплику Лао реагируют остальные, снова гогоча — Мулан вынуждена вскинуться, сообщая о своём возмущении. — …вы не поняли? — гневно раздувая ноздри, спрашивает она. — Я не буду! — …это ты не поняла, — улыбаясь той самой хитрой улыбкой, говорит Лао, — надо… Мулан пытается ещё как-то возразить, но старик сует ей в руки кружку и, быстро чокнувшись, прикладывается к своей. — …до дна, давай! — он толкает её локтем, когда выпивает. — Это знак уважения! Мулан, взглянув на старика яростным взглядом, крепче сжимает пальцы на шершавой, нагретой пламенем костра, ручке. К тому времени как она, скрепя сердце, выпивает эту огромную, надо заметить, кружищу, им приносят по второй. — …вы издеваетесь?! — закашливается Мулан, собираясь вскочить, но мужицкие пальцы, обвившись вокруг запястья, тянут её вниз. — …первая в знак уважения, вторая… — …ну, уж нет! — она вырывается, а перед глазами вдруг начинает двоиться. — …чтоб первая лучше пошла! — шикает Лао, протягивая ей не только алкоголь, но и закуску в виде подрумяненной куриной ножки. — Давай-давай, сейчас отпустит, глотни ещё… С едой вторая и третья кружка действительно идут лучше. Шипучий, густой запах трав и спирта, исходящий от напитка, уже не кажется таким резким, а сидящие кругом монголы — такими неприятными, и Мулан решает всё же остаться, постепенно прекращая думать о том, что Лао готовит ей очередное испытание — может, он и правда хочет, чтобы она отдохнула? — …считается, что каждому из нас уготована своя чаша жизни… — говорит Лао, когда они остаются наедине — все остальные, ещё выпив, отходят от костра. — У кого-то она полна горечи, у кого-то — сладости… у некоторых — поровну горечи и сладости — это самые счастливые люди, по поверьям монголов, но я лично знаю только одно — каждый должен испить её до дна, а иначе — незачем жить… — …ну да, — вздыхает Мулан, — соглашусь — чтобы выпить до дна горькую чашу, потребуются определенные усилия… а вот тем, у кого сплошная сладость… — …и им тоже бывает тяжко… — улыбается Лао, — ведь жизнь — это напиток с уникальным составом, и чтобы его почувствовать, нужно уметь различать вкусы разные — только сладости будет мало… есть вкус побед, поражений, вкус предательства и так далее… И Мулан ловит себя на мысли, что ей очень хочется ощутить вкус победы. Снова, пусть ненадолго, но почувствовать его — будоражащий, открывающий такие непостижимые горизонты, — и хоть ненадолго перестать считать себя пустым местом. Почувствовать, чтобы хоть немного заглушить эту горечь, что осела прямо на корне языка и никак не желает проходить. Кажется, что именно эта горечь — от потери отца и Ланг, от всего того, что творится вокруг, — медленно, но верно разъедает её изнутри. — …что будет, если завтра я… — она собирается с силами, чтобы произнести последнее слово, кажется, дольше, чем Лао выпивает ещё одну кружку, и затем сует ей другую. — Не справлюсь? — …зачем спрашиваешь — ты и так, думаю, всё знаешь… — старик смотрит на неё с прищуром — не иначе, что-то да затевая. — Но с таким настроем, я хочу сказать, на поединок идти не годится! Вставай-ка, разомнёмся! Мулан, сделав ещё один глоток, только морщится, вдруг понимая, что быстро встать ей, оказывается, не по силам. Тело абсолютно перестаёт слушаться, как и голова. — …разминаться? Сейчас? — она недоумённо глядит на монголов, переглядывающихся меж собой и что-то там болтающих. — После такой дозы алкоголя? Это что — специально, чтоб их повеселить? — …обижаешь! — Лао подходит к воину тени, который пристально смотрит на неё. — Они хотят тебе помочь! Мулан неопределённо фыркает — даже слова произносить становится непосильной задачей. И только тут в стремительно тяжелеющей голове щелкает — Лао всё это подстроил. — …мы поиграем! — объявляет тут старик, и все жужани оживляются, будто не мужчины, а малые дети. — Моя любимая игра, в которой можно совместить отдых и тренировку — ЗОВ! — …что за… зов? — Мулан, пошатываясь, подходит ближе. — Зов кого — пьяных монголов? — Это сокращение… — поясняет Лао. — Игра называется Заяц, Охотник, Волк. — …вы издеваетесь? — Мулан всё ещё надеется, что это просто глупая шутка. — Какие игры? Мы же не дети! — …обыкновенные! — весело говорит Лао, строя мужчин шеренгу и давая знак, после которого они начинают расчет по принципу «первый-второй». — Я тебе так скажу: отказываясь иногда побыть детьми, мы многое упускаем! — …мне точно не послышалось? — …нет, тебе не послышалось! — Лао расчерчивает на выщипанном плато какие-то круги. — Ты, кстати, будешь косым! — …угу, а недавно вы меня воином называли… — …я и не отказываюсь от своих слов! — Лао раздает некоторым мужчинам черные повязки, и те завязывают себе глаза. — Но пока ты — заяц! — …ох, спасибо, что хоть не горшком обозвали… — буркает Мулан, косясь на жужаней, разошедшихся теперь по сторонам. На одной оказывается на пару человек больше. — И в чем смысл? Я же правил не знаю… — …сейчас расскажу, — Лао отводит её на дальнюю сторону плато, после указывает на черту, проведенную по периметру. — Это территория, на которой можно играть, дальше не уходим… итак, правила простые: есть три типа игроков, собственно, заяц, волки и охотники. У каждого свои функции и свои разрешённые приёмы… заяц — это ты… у тебя кругом опасности — крутиться придется больше всех. Волки — некие балансеры, которые могут вести себя тихо, а могут — напасть. Охотники — эдакие борцы за справедливость — охотятся на волков, оберегают зайцев, но если заяц забегает на их огород — могут и прибить! Игра заключается в следующем — зайцу необходимо преодолеть всё игровое поле и попасть в свою норку — это самый маленький круг, но при этом не попасться ни охотникам, ни волкам. Те, в свою очередь, тоже должны соблюдать осторожность. — …просто добежать до своего круга? — спрашивает тогда Мулан, вспоминая, как много нарисовал Лао кругов. — …это на первый взгляд всё просто… — усмехается он. — Итак, вот набор действий и приёмов, если настигает опасность: волки полагаются на своё чутье — подсказываю — они с завязанными глазами, но это не значит, что они не смогут тебя поймать… ловят — тащат в логово, откуда будет только одна попытка сразу перемахнуть в свой круг, либо — условная смерть, охотники — полагаются на свои силы — если они тебя поймают — ты можешь отбиться — вот тебе и урок борьбы — можно толкнуть, слегка ударить по ногам, можно ловящего перепрыгнуть, или любым другим способом вывести из равновесия… ясно? — …да, ясно… — кивает Мулан, а в голове у неё творится настоящий кавардак — пространство начинает расплываться, ноги всё больше подкашиваться — на кой черт она столько выпила. — …все силы на тебя бросят, имей в виду… — хмыкает тут Лао, поднимая руку и готовясь дать игре старт. — Когда много зайцев — проскочить легче, а когда — один… тут стратегия не помешает! Как только игра начинается, Мулан понимает, что это далеко не «просто» — всё плато оказывается усеяно «препятствиями» в виде мужчин. Они держатся на расстоянии друг от друга, но секут каждое её движение. Группа «волков» уже что-то обсуждает, сбившись в кучку. И как только она пытается проскочить — они окружают её. А после к ним присоединяются ещё и охотники, когда она случайно прыгает не в тот круг. Больше всего Мулан интересно посмотреть на то, что будет делать, скажем, волк или охотник, встретив своего «врага». И, зазевавшись, она пропускает момент, когда охотники подходят слишком близко. И вот — её уже хватают двое здоровых жужан. Вспомнив, что она может отбиться, Мулан блокирует захват одного из них и отправляет его на землю, поставив подножку. Второй же оказывается не так неповоротлив — схватив её за ноги, он волочет её прямиком в круг, именуемый «клеткой». Однако вдруг на него с поразительной точностью налетает парень с повязкой на глазах и валит на землю. Мулан удаётся сбежать, а между охотником и волком под гомон остальных игроков завязывается борьба, в результате которой, с последнего стягивают повязку, и в «стае» становится на одного «клыкастого» меньше. Мулан убеждается, что за последние недели это — самое лучше, что с ней случалось. Это развлечение, которое действительно помогает отвлечься. Неплохого азарта поддаёт алкоголь, бурлящий в венах. Она понимает, что Лао снова был прав, когда сказал, что отказываясь «побыть детьми» они многое теряют. Да, они теряют ту самую беззаботность, которая появляется только в игре… Ушат холодной воды выливается на неё столь неожиданно, что Мулан вскрикивает и, резко сев, стукается головой о какую-то полку. С трудом сфокусировав зрение, она понимает, что находится в шалаше. Сквозь тряпичный полог пробиваются первые лучи рассвета — промозглого, осеннего. Как и всё, что ощущает сейчас она. — …доброе утро! — бодро восклицает Лао, смотря на неё сверху и улыбаясь. Мулан протирает глаза и ошарашенно пялится на старика, она не помнит, как оказалась здесь. И вообще — последние воспоминания очень и очень смутные. Кажется, игра продолжилась уже после пары новых кружек, и стала «ещё веселее», — чувствуя раскалывающую голову боль, Мулан убеждается в правильности своих догадок. — …ну и дала ты вчера жару! — подхватывает тут Лао, бросая ей в неслушающиеся руки полотенце. — Зайца у тебя не вышло — в конце поймали, но вот волк из тебя хоть куда! — …почему вы меня не остановили? — стирая холодные капли с лица, интересуется она. — Вы ведь знали, что сегодня… бой! И тогда Мулан вскакивает, несмотря на то, что шалаш не позволяет ей распрямиться. — …зачем я согласилась на это! Черт! — она судорожно выжимает рубаху. — Что вы смотрите?! Почему… — …потому что в этом был мой план… — отодвигая полог, Лао кивает ей на выход. — Ты что-то помнишь? — …а должна? — щурясь, Мулан смотрит в серое небо. — …ну, тебя ведь была тренировка… — …да? — она оглядывается, тут же ощущая, как спина трещит по швам из-за неудобной позы для сна, которую, очевидно, выбирала совсем не она, а её пьяное тело. — …спина болит? — участливо спрашивает Лао. Мулан, состроив кислую мину, кивает. — …это ты навернулась с коня… Мулан давится воздухом. Её будто под дых ударяют — перед глазами тут же встает дымчатая картинка, — жесткая веревка в руках, о которую легко можно порезаться, мощное туловище под нею, швыряющее её как соломинку в водопаде, то вверх, то в сторону, свирепое ржание, темнота и грязь, разлетающаяся брызгами от каждого взбрыка лошади. — …я велел тебе поймать и привести необъезженного жеребца… Мулан бросает взгляд на свои ладони — да, действительно на них есть воспаленные следы. — …для чего вам это? — она, всё ещё не веря в происходящее, смотрит на старика. — …не мне — тебе, — говорит Лао своим обыденным тоном — тоном всезнающего пророка. — Ты же помнишь про равновесие? Хорошо. Я хотел посмотреть, как ты справишься, если придется искать не только внутреннее равновесие, но и наружное… ты ж была в стельку пьяна, но справилась с задачей, значит, сегодня тебе будет куда легче биться… — …сильно сомневаюсь, что легче… — стонет Мулан, схватившись за трещащую голову. — …эта борьба похожа на то, что ты делала вчера в игре и когда арканила жеребца — тебе нужно будет поймать Тонго и удержать его на месте, чтобы повалить… — …да, жаль, что ваш Тонго не конь… — фыркает Мулан, выпивая за раз огромный ковш с водой. — А то я бы с радостью его заарканила и привязала к столбу на пару-тройку дней! — …знаешь, я бы на это с удовольствием взглянул! — усмехается Лао. — Между прочим, по традиции монголов, поймать полудикого жеребца — это почетная миссия для второй инициации. А воины таким образом доказывают своё превосходство — чем меньше раз их скинут — тем дороже победа! — …и сколько ж раз скинули меня? — Мулан пробует пошевелиться, и понимает — встряску ей устроили что надо. — …всего раз… — говорит Лао, смотря на кого-то, неслышно подошедшего к ним. — Все это видели. Включая Тонго. Так что — теперь он знает, с кем имеет дело. — …нам пора готовиться… — Мулан видит Нарана, обменявшегося какими-то фразами на монгольском с Лао. Время вдруг становится странной субстанцией, которая совершенно не даёт понять, что с тобой происходит. Как долго это длится. И зачем вообще всё это нужно. Наран приводит её в шатер, где полно народу — от мальчишек до стариков. Все они что-то увлечённо обсуждают, а ещё — пьют. — …держи… — и тут Наран протягивает ей большую плошку. — …нет, спасибо… Мулан уже чувствует тот самый аромат, исходящий лишь от одного напитка. Напитка, который нравится очень немногим. Вернее — почти никому, кроме монголов. — …может, лучше сперва позавтракать? — несмело спрашивает Мулан. — …это тебе и завтрак, и обед, и ужин! — хохочет тут вожак. — Держи! — …нет, я не буду! — …что ты — нельзя отказываться, ты же воин! — Наран настойчивее пододвигается к ней. — …нет, я не могу, вы не понимаете? — морщится Мулан. — Мне и так после вчерашнего плохо! — …лучше пей, пока я не дал тебе то, отчего тебе станет ещё хуже! — …но я не могу…! — канючит Мулан. — …ты должна… — подхватывает тут какой-то парень. — Перед боем ты должна выпить три чаши айрака! Чтобы показать нашему богу-Тенгри свое уважение! — …что ещё за айрак? — Айрак — скисшее кобылье молоко, — объясняет Наран, передавая ей чашу — ставить её на стол для монголов — верх наглости и неуважения. — Крепкий кумыс, иными словами. Это священный алкоголь для борцов. Давай. Кое-как пересиливая рвотный рефлекс, всё чаще подкатывающий к горлу, и для верности вцепившись в крепкий стол, Мулан принимается пить, когда в шатер входит Тонго. Немалых усилий ей стоит не поперхнуться — он почти раздет — лишь небольшой кусок ткани кое-как прикрывает гениталии; на плечах у него короткая накидка с вороньими перьями; лицо закрашено на сей раз наполовину белой, а на другую половину — чёрной краской; все золотые браслеты с рук исчезли — остались лишь внушительные древние перстни на длинных костлявых пальцах. — …позволь, Наран, мне выразить своё почтение… — он шутовски кланяется, и не сводя с неё своих безумных глаз, садится напротив, — я преподношу этот адууны цус… Мулан переводит глаза на Нарана — тот сразу же багровеет, и сжимает чащу крепче. Она чуть отклоняет голову, прекращая пить, но по-прежнему стараясь не смотреть на Тонго. — …что он хочет? — и шепот почему-то кажется ей громче раскатов грома. Тонго точно также держит в пальцах небольшую чашу. На дне которой Мулан различает что-то темное, почти черное. Густое и пахнущее металлом. — …это ещё один священный напиток… — Наран выражает сомнения одними только глазами, — конская кровь, которую пьют вожаки для того, чтобы боги дали им сил на будущий год… Мулан, которой только что удалось заглушить тошноту, дёргается, и сжимает горло, в надежде, что так ей будет легче. — …твой глоток первый! — почти не разжимая губ, говорит вожак. Мулан забирает у него плошку с айраком, в то время как Тонго, продолжая ненавидеть её взглядом, растягивает губы в усмешке и прикладывается ими к краю чаши. Рассмотреть, действительно ли Тонго сделал этот первый глоток очень трудно — глотательное движение было, но у Мулан закрадывается определенное подозрение. И как только Наран берётся за чашу, она, нарушая всякие правила, хватается за неё и тянет на себя. — …тварь! — будто каркнув, бросает Тонго, поднимаясь и угрожающе нависая сверху. Жидкость расплёскивается, когда Мулан ещё сильнее дергает рукой. — …оставь её! — Наран тоже встаёт. — Вас рассудит поединок! — …да, конечно, — цедит Тонго, оглядываясь на заозиравшихся жужаней, — но вот тебя это уже не спасет, Наран! Поверь мне! — …посмотрим, что спасет тебя… — вожак бросает ему плошку с остатками конской крови и, поманив её за собой, уходит. Мулан чувствует, как тот взбесился — на лице Тонго на мгновение вспыхивает беспредельная ярость, но выплеснуть её открыто он не может. Из одного шатра они перемещаются в другой — там толпятся мальчишки лет по десять. Они по очереди подходят к жизнерадостному пожилому монголу, сидящему на чурбаке с несколькими ведерками, в которых разведены краски. — …это обязательно? — уточняет Мулан, понимая, что сейчас и её будут красить. — …да, обязательно, — кивает Наран. — Это ритуал. Его не нарушают. Как будешь готова — приходи обратно… Краска всё больше стягивает кожу, засыхая. Образуя на лице своеобразную маску. Под которой хотелось спрятаться, если не самой, то… хотя бы, скрыть бьющиеся из стороны в сторону эмоции. Мулан принимается разглядывать себя в маленьком зеркальце, и не верит, что всего несколько движений кисти могли сделать из неё совсем другого человека. Даже не человека — странное существо, похожее на хищную птицу: её нос и подбородок стали более острыми, скулы — более впалыми, а на лбу теперь красовались ярко-красные узоры — следы, оставленные перьями сокола. — …неплохо, — озвучивает Наран, осмотрев её боевой раскрас, — но кое-чего не хватает… И Мулан видит, что он достаёт из-за пазухи соколиное перо. — …это тебе, — вожак отодвигает прядь её туго заплетённых волос и просовывает перо в петлю, закрепляя ещё одной прядью. — Визирь шепнул мне, что оно приносит удачу… — …спасибо… — шепчет Мулан, а перед глазами вдруг встаёт совсем не Наран, а Ланг, которая однажды точно также вплела в её волосы своё перо. — …так-так-так, ну-ка, не вздумай нюни распустить! — Наран хмурится и снова сует ей айрак. — Пей! В шатер постепенно подтягиваются другие вожаки — Сангар и Аким уводят Нарана на ритуальную молитву, а она остаётся одна с плошкой кобыльего молока, напоминающего протухший кисель. — …так, соберись! — Мулан вздрагивает, когда к ней присаживается Лао, явно пробравшийся сюда незаконно. — …а напиваться перед поединком — это тоже обязательный ритуал? — морщится она, сделав ещё глоток и понимая, что желудок готов завернуться. — …что тут скажешь — монголы! — фыркает Лао. — Пьют, как лошади! Попробуй найди среди них абсолютно трезвого — мешок золота дам! Мулан собирается рассмеяться, но старик качает головой и, оглянувшись ещё раз, шепчет: — …он выбрал смертельный приём! Это удушение! — …что? — Мулан сперва не понимает, о чем он вообще. — Тонго выбрал смертельный приём — удушение! — Лао встряхивает её, и в голове чуть проясняется. — Он захочет задушить тебя после пятого броска! Не давай ему сделать этого! Слышишь?! — …так, минуточку… — Мулан дрожащими руками ставит плошку на стол. — Вы сейчас серьёзно?! Да я даже бороться не умею, а вы говорите… — …там ничего сложного… — обыденно говорит старик, — драка с особенными правилами, как я её называю… вполне допускаются пинки, удары, подсечки… нельзя трогать только глаза и гениталии! — …а как насчет бросков? — недоумевает Мулан. — Они не нужны? — …эти приемы и нужны, чтобы совершить бросок! Ты не думаешь ведь, что Тонго встанет и будет ждать, когда к нему приблизиться… — …нет-нет, но… что за удушение, если вы сказали… — …на вас наденут специальные петли, — продолжает Лао, всё больше торопясь. — Можно лишь один раз за бой обернуть петлю вокруг шеи и начать душить! И поверь мне — если это сделает Тонго — ты не выберешься! — …значит, мне надо задушить его первой? — со смешком выдавливает Мулан. — …не обязательно, главное — урони его шесть раз, но не давай уронить себя! Помни про равновесие! Выиграй поединок, а остальным займется Наран! Удачи! Лао выскакивает из шатра, а снаружи слышатся звуки бубна и протяжные песни монголов. Мулан, сжав всю волю в кулак, допивает вторую чашу и, кинувшись на выход, сталкивается с вожаком. — …сейчас начнется посвящение, идём, вы должны присутствовать и поддерживать инициирующихся впервые… Мулан понимает, что имел в виду Наран под словом «поддерживать» только тогда, когда приходится резать руку, давая таким образом «клятву воина». А каждый из мальчишек подходит и жмёт её, пачкаясь кровью, тем самым признавая в тебе того самого «воина». Тонго, кажется, получает от этого ритуала особенное удовольствие — он, закатывая глаза, слизывает кровь с ладони, когда все инициирующиеся уже выведены на арену и готовы показать, кто из чего сделан. Мулан же всё отчетливее ощущает взгляды, направленные прямо на себя — за её спиной располагаются трибуны со зрителями. Мужчины сидят на первых рядах, а женщины и дети — выше. Повернуться, чтобы посмотреть на Нарана, у неё нет сил. И вообще — на неё наваливается такая усталость, что Мулан боится просто рухнуть. Смотря на то, как неумело толкаются мальчишки, ей кажется, что в борьбе нет ничего сложного — главное, вовремя сделать бросок, закрепиться в своей позе, и затем — опрокинуть противника, подставив ему, скажем, подножку. Многие из юных борцов, правда, не могут удержать равновесие, и падают даже тогда, когда можно было бы завершить манёвр. Многие получают нехилые синяки и ссадины, когда приземляются на бок или на живот, с размаху. Но она, конечно, понимает, что сама «синяками» вряд ли отделается — тут как бы жизнь сохранить. Страх, который раньше казался чем-то другим, сейчас приобретает именно свои колючие, как иглы, очертания и сворачивается клубком вокруг неё. Мулан не может пошевелиться, будто бы куча змей и правда возится у её ног. Скользнув взглядом в сторону, Мулан замечает тень, что пристраивается возле трибуны, в самом низу. Тень эта напоминает ей Чандру. И сердце вдруг проваливается глубоко под землю — Мулан вспоминает, как Тонго приходил к ведьме. О чем был их разговор? Что они обсуждали? Подумать над тем, может ли быть связано появление ведьмы, — которая, к слову, с недавних пор, крайне избегает всякого общества, — с поединком, в котором вождь клана Ворона явно желает быть не кем иным, как победителем, Мулан не удаётся — сзади кто-то толкает её в спину и велит шагать на арену. Когда в последний раз она так боялась? Мулан, на ватных ногах ступающая на усыпанную сухим холодным песком, площадку, не может вспомнить ни единого случая — пожалуй, кроме того, когда она пыталась понять, действительно ли потеряла Ланг. Мулан каким-то образом пропускает один из самых важных моментов — момент, когда их с Тонго представляют, видимо, не только друг другу, но и толпе. А после — ещё что-то говорят. Говорят и говорят. Только она не слышит. Не понимает. Её почти оглушают крики сидящих монголов и звуки вновь зазвучавшего бубна. Может, это действие того самого айрака, но Мулан ощущает себя будто не в своём теле. Высокий жужань, стоящий посередине арены, подзывает их к себе. И снова — всего несколько шагов даются ей неимоверно трудно. Мулан зажмуривается, повторяя про себя, словно мантру, слова Лао о том, что она должна уронить противника шесть раз. Выстоять. Не упасть. Правда, когда она распахивает глаза, её ведет в сторону, и только рука воина, облаченного в красивые доспехи, удерживает её от позорного падения ещё до боя. И тут слышится что-то вроде гогота. Мулан поднимает взгляд — это Тонго, который, приняв какую-то веревку из рук их «судьи», затягивает один конец на своей талии, а из другого делает петлю. В её руку вкладывают такую же шершавую верёвку. Пока Мулан возится с петлей, которую сделать не так и просто: нужно рассчитать так, чтобы удавка не выглядела слишком короткой или ненадежной, — ведь в неё легко должна помещаться голова противника, — ей под нос суют что-то в большом позолоченном кубке. Сперва она не может понять, что это и зачем. Однако, потом, когда перед нею мелькает такой же кубок, который отдают Тонго, всё встает на места. Почему-то, сейчас мысль «надо ещё выпить» — не является такой уж плохой идеей. Неужели, она входит во вкус? Мулан, стараясь не циклиться на этой совершенно ненужной сейчас мысли, обеими руками берётся за основание кубка. Прямо, стараясь не моргать, она глядит в глаза напротив — в узкие глаза, всё больше наливающееся кровью, — и выпивает обжигающую горло, горькую жидкость с сильным ароматом подмерзшей травы. Ритм, который отбивает её сердце, теперь похож на тот, что звучит ещё какое-то время после того, как они снова расходятся по разным сторонам. И вдруг всё стихает. Мулан на секунду даже кажется, что она оглохла. Но нет — в следующий миг она слышит угрожающий крик Тонго. Он несётся прямиком на неё, пригнувшись, и растопырив длинные ручищи. Мулан не успевает среагировать — она слишком не готова к таким выпадам. Они сталкиваются, и он безо всяких предупреждений — чего, собственно, она ожидала, дура, — вцепляется в её бедра, а затем — резко дёргает ноги в разные стороны. Молниеносно просачивается меж ними, на долю секунды становясь на четвереньки под нею, а после — поднимается во весь рост и швыряет её вниз. Она чувствует только головокружение, глухой удар и боль, выстрелившую в спину. Тонго издаёт короткий гортанный звук и отскакивает, в то время как Мулан пытается переварить, что это только что было. Трибуны взрываются не то радостью, не то — негодованием. Снова звучит бубен, на этот раз ещё громче и будто тревожнее. Мулан, разозлившись на себя за столь вопиющую глупость, рывком поднимается на ноги, отряхивается и видит, как вытаскивают один из флагов, швыряя на землю рядом с ареной. А на его место ставят другой. Бьющаяся в висках кровь отвлекает её от цели. Тонго на этот раз не подходит к ней, стараясь сделать так, чтобы она первая на него накинулась. Но Мулан тоже понимает — это уловка. Они, держа дистанцию, меняются местами — теперь Мулан может взглянуть на трибуны. Но едва она сталкивается взглядом с Нараном, который бледнее самого белого снега, становится невыносимо. Её нутро опять до самых краёв заполняет страх. Тонго сверкает глазами и усмехается. А стоит ей только на секунду выпустить из своих мыслей его возможную атаку, монгол снова кидается вперёд, на сей раз ударив её в живот, а после — схватив за руки, пытается уронить на левый бок. — …тебе конец… — она изо всех сил старается удержаться в той неестественной позе, в которой оказывается благодаря Тонго. — Думаешь, одолеешь меня, дрянь? Мулан, извернувшись, пинает его, попадая прямо за ухо — Тонго приходится отпустить её, и теперь она, кое-как сохранив равновесие, заставляет его держаться на расстоянии. Ненадолго. Рывок. Попытка захвата. Его новый удар, который она напрасно пытается заблокировать — Тонго этого и ждет, — он в самый последний момент уворачивается от встречного пинка и подсекает её. Мулан упирается руками, чтобы не шлепнуться животом на арену, но Тонго, резко оказываясь сзади, берёт её в железный капкан и… снова валит, перекидывая через колено. Второй бросок оказывается ещё больнее первого. Мулан ощущает крупицы песка во рту. Из носа, кажется, течет кровь. Металлический привкус доходит до губ не сразу из-за толстого слоя краски. Ещё один флаг летит к чертям. Тонго громко и надрывно хохочет, держась за живот. И теперь слишком явно бросается в глаза его превосходство — четыре флага с соколом, и уже восемь с вороном. Перед третьей попыткой, Мулан чувствует странное помутнение в голове. Её желудок, кажется, сделавший все те кульбиты вместе с ней, сжимается, подкатывая к самому горлу. Но перевести дух времени нет — Тонго снова нападает. И Мулан решает, во что бы то ни стало, не позволить ему ещё раз опрокинуть себя. Она вцепляется в него зубами, — в конце концов, ничего про это не говорилось. Сжав его запястье, Мулан чувствует на языке тяжелые толчки пульса, а потом — хриплое дыхание над самым ухом. Тонго пытается скрутить её, но Мулан поступает умнее — резко запрыгивает на него сверху, цепляясь, как за лиану, и снова сжимает челюсти на его руке, попытавшейся оттащить её. Голова кружится волчком, но на такие мелочи она не обращает внимания. Наконец, Тонго надоедает её оттаскивать, и он будто расслабляется, тогда-то Мулан и предпринимает попытку уронить его. Какое-то время он не поддаётся, упирается и прыгает на месте, а когда она сдавливает челюсти со всей дури, — с оттяжкой ударяет её по лицу, сыпля яростными ругательствами. Он брыкается, как тот самый дикий жеребец, и уже почти сбрасывает её, но, успевшая сделать захват Мулан, роняет его вместе с собой. Да, ей приходится пожертвовать ещё одним флагом, но зато — первый бросок сделан. Теперь приходится оттаскивать их друг от друга — Тонго, пребывая в первобытной ярости, пытается задушить её уже сейчас, на что получает тычок от смотрящего и новую волну гневных выкриков от зрителей. Когда Мулан поднимается на затрясшиеся ноги, перед глазами всё расплывается, нет ни единой четкой линии, словно кто-то накрыл пространство вокруг грязной плёнкой, и как бы она не пыталась её устранить — ничего не выходит. Снова раздаётся несколько ударов в большой шаманский бубен, означающих очередной «раунд», а она оказывается застигнутой врасплох. Резкая потеря ориентации — совсем не то, что ей сейчас нужно. Но какое-то шестое чувство — то самое, на которое она не столь часто полагается, как тому бы хотелось, — успевает привести секундную команду от мозга — увернуться, не упасть! — в исполнение телом, которое становится ещё более неповоротливым, чем в начале поединка. Становится жутко — теперь на её глаза будто надевают черную повязку, которая до жгучей боли сдавливает виски. Что-то явно не так. Ей становится всё хуже. И дело даже не в исчезнувшем вдруг, мать его, зрении! «…чтобы видеть, совсем не обязательно использовать глаза», — Мулан вспоминает слова отца, образ которого моментально рисуется в темноте, рассеивающейся будто по мановению волшебной палочки, но очень ненадолго. Ей дико не хочется, чтобы отец пропадал. Она судорожно делает выпад, пытаясь ухватить его, но он растворяется в едкой чёрной пелене. А затем её хватает чужая рука и со всей дури опрокидывает на землю. Нет. Только не это. Она должна выстоять. Обязана. А Тонго совершил уже четыре броска… Ещё одно падение, и надеяться будет не на что — это единственная маломальски- трезвая и здравая мысль, приходящая в её закружившуюся голову. Снова слышатся крики с трибун. Но Мулан слышит совсем другой голос, — который живым пламенем надежды проносится по венам, — велящий не сдаваться. Напоминающий ей о тех словах, которые она сказала, не думая об их истинном значении, но обещание, данное ею Ланг, сейчас кажется сильнее всех чертовых обстоятельств. И накатывающая ещё пару минут назад паника постепенно отстаёт. Вдох-выдох. Вспомнить про равновесие. Найти его. Мулан замирает, прислушиваясь к себе. Затем чувствует шевеление рядом — она успевает отпрыгнуть. Снова замирает. Новый бросок Тонго также не заканчивается успехом. Она осторожно ощупывает босыми ногами края песочной насыпи, чтобы понять, какая мера площади в её распоряжении. Непрекращающиеся звуки бубна теперь похожи на удары в тяжелый медный колокол. В любой момент готовый расколоться. Тонго с диким рычанием бросается на неё — Мулан ждёт его, чтобы совершить захват. К головокружению подключается жгучая тошнота. Но это уже неважно. Зафиксировав башку Тонго в своей подмышке, Мулан безошибочно пинает его в грудь. Раз, другой, третий. Он довольно забавно брыкается. А когда пытается сделать ответный захват, она просто прописывает ему в морду и толкает. Судя по глухому удару, возликовавшим зрителям, истеричному ору и горсти песка, что летит ей практически в лицо, Мулан понимает — Тонго начинает сдавать. — …я убью тебя, мразь! — хрипит монгол. Мулан снова уворачивается от него. Но, кажется, её всё больше подводит тело. Или голова? Голова, которая раскалывается на части. Всё совсем, как в тот раз, когда… Мулан не в силах больше стоять — она падает на колени. «Нет! Не смей сдаваться! Не смей, слышишь! Не сейчас!», — голос Ланг звучит кажется, не только снаружи, но и внутри неё. Голова готова треснуть от боли. Тонго приближается сзади, Мулан пытается не дать ему схватить себя, но не в этот раз — он перекидывает через неё ногу, и отвратительно заржав, сдавливает ей грудину локтевым захватом. Мулан из последних сил отпинывает его. Двинув куда-то в район паха, она слышит его больной вскрик. Он, снова бесцеремонно заехав по лицу, валит её на бок, но Мулан зацепив его ногу своей, какое-то время выжидает, удерживая на месте. А чуть вскинувшись, — на что хватает сил, — вгрызается зубами куда попало, и опрокидывает его следом. Но дальше Мулан краем сознания понимает — подняться ей, видимо, уже не суждено, — Тонго, с нечеловеческим криком, накидывает на её шею петлю. Вместе с угасшим для неё светом, угасает и дыхание — оно — рваный вдох за вдохом, — сокращает те спасительные силы, которые ещё позволяют не отключиться. Она чувствует, как в горле разбухает что-то горячее, горькое и перекрывающее весь рот — странное месиво, отдающее тем самым айрком. В следующую секунду её едва ли не выворачивает наизнанку. А веревка на шее всё ещё душит. И петля сужается. Въедаясь в неё, подобно змее. Холодной, липкой, безжалостной… Холод, который вдруг приходит на смену горячей агонии, пугает Мулан. И этот страх последнее, что она успевает запомнить. Ледяная крошка, которой покрывается песок, заполняет всю её до кончиков пальцев, погружая в странный кокон… — Тонго заслуживает смерти! — …но он нужен живым! — …за то, что он сделал, — крики становятся всё громче — Мулан открывает налитые свинцовой тяжестью веки, — наказание одно — смерть! Ведь на её месте должен был быть ты! Слышишь?! — …да, это значит, что Тонго покушался не на эту девчонку, а на тебя! — …остыли! — слышится окрик Нарана. Мулан, чувствуя страшную слабость, всё равно приподнимается, чтобы осмотреться. — …да-да-да, нечего было ждать от Тонго благородства! Мы все это знаем, но… учитывая ситуацию — взять его сейчас и убить — верх идиотизма! У нас каждый воин на вес золота! Жесткие прутья, из которых сплетено нечто, вроде гамака, подвешенного на толстых верёвках, впиваются Мулан в спину, которая и так надорвана. Она морщась, пытается сесть, но чьи-то теплые руки не позволяют. — …лежи уже! — Мулан видит склонившуюся к ней Ракшу. — Противоядие есть должно всосаться! За спиной женщины Мулан различает мужские фигуры — это вожаки, те самые, чьи голоса она узнаёт. Наран, Аким и Сангар довольно громко ведут беседу и время от времени косятся на тело, валяющееся на входе в шатер. — …что случи… — Мулан хватается за Ракшу, когда её горло схватывают железными клешнями — вспышки боли появляются при каждом движении. — Тонго тебя отравить решил, а когда ты начала терять сознание — задушить попробовал… Мулан сглатывает, а из глаз её брызжут слезы — горло абсолютно не пропускает слюну, и вообще — любой вдох сейчас кажется болезненным настолько, словно ей по очереди вырывают рёбра. — …он мог достать этот яд только у… — Наран поворачивается и с тревогой смотрит на Ракшу. Та едва заметно кивает. А Мулан, задержав дыхание, опускается на жесткий матрас и мутным взглядом сверлит острый купол шатра. Она помнит, как внезапно после второго броска ей поплохело, но она не придала этому значения, а дальше была сплошная темнота. — …надо его спросить, когда очнется! — бросает брезгливо Аким. — …нечего спрашивать — я и так тебе всё скажу! — рыкает Наран, сжимая кулаки. — Чандра! — …это ведь твоя… — и Аким осекается виновато потупившись, — ведьма, которая была тебе женой? — …стало быть, зря ты её не изгнал? — встревает тут Сангар. Мулан сжимает челюсти крепче — если бы унять боль, она бы тоже смогла принять участие в этом увлекательнейшем диалоге и с радостью бы сказала, что видела своими глазами. — …я есть чувствую, что Чандра не виновата в этом… — произносит тут Ракша, заставляя мужчин переключиться внимание, — иначе бы она не пришла и не решила… помочь… Мулан снова вскидывается — она не ослышалась? Чандра действительно приходила смотреть на их поединок? И — что? Помочь?! Кому? — …вопрос лишь в то, кому она пыталась помочь! — передразнивает Наран, явно неготовый слышать подобное. — Своему сообщнику?! — Тонго есть ей не сообщник… Чандра бы не… — …теперь мы знаем, кто она! — заявляет Аким. — Нет ведьмам веры! Придется их теперь обоих… прикончить! — …она помогла Мулан… — говорит Ракша, посмотрев на неё и ещё больше шокировав. — …я ви… — а она пытается заговорить, но это дается неимоверными усилиями, — в-видела… как Тонго… — …ну или мы можем заставить Тонго быть на нашей стороне, если будем знать наверняка, что они с ведьмой сговорились! — высказывает предложение Сангар, и Наран смотрит на него как на сумасшедшего. — …неужели, ты думаешь, что если ты опустишь его сейчас, он не побежит к Когтю…! — восклицает Аким. — …никто его никуда не отпустит! — Наран качает головой. — Сперва он должен увести гуннов! — …ты же сказал, что нам нужны бойцы! — Мулан слышит голос Лао, и ей становится будто бы легче. — …да, может и нужны, но где их взять? — выплевывает Сангар, явно не очень жаждущий видеть здесь, на собрании, китайца. — …а вот пусть Тонго с этим и разбирается — теперь на правах проигравшего, — говорит Лао, и они пересекаются взглядами, — он прикажет гуннам выступить на нашей стороне! — …интересно, однако… — хмыкает вполголоса Ракша. Мулан понимает, что они с Лао думают одинаково. Рискованно ли это — сделать такой шаг? Да. Ещё как. Но других выходов, кажется, нет. — …так он и послушался! Мечтай! — Аким отворачивается от Лао и с сомнением глядит на Кагана. — Тонго смотрит в рот Когтю! Много лет! — …значит, ты утверждаешь, что Чандра не помогала ему? — Наран в задумчивости почесав бороду, обращается к Ракше. — Но же взял у неё этот чертов яд! Мулан зажмуривается от очередной болезненной схватки в грудной клетке, и понимает всё — Тонго приходил к Чандре за ядом! Он пытался его купить — когда ведьма не взяла денег, Тонго, кажется, и не расстроился, а потом… — …он есть украл яд, — говорит за неё Ракша, — и ещё… он пытался отравить и тебя… Тогда Мулан не может держать себя в руках и лежать спокойно — она вскидывается и хватает женщину за рукав. — …к-конская… к-кровь… — …да, там тоже есть следы яда… — говорит Ракша, подтверждая подозрения Мулан, которые закрались ей в голову сразу, как только она увидела ухмылочку Тонго. — …так, стоп, но… если я правильно понял… этот яд действует в течение нескольких дней! — встраивается в разговор Аким. — Отрави он Нарана — мы могли бы и не узнать! А на эту почему подействовало сразу?! — …яд вступил в реакцию с айраком… — тут же поясняет Ракша, будто всю жизнь заведовала какой-нибудь зельеварческой. — Если бы она не выпила айрак — могло быть намного хуже… — …хочешь сказать, что Тонго вообще не знал, что за склянку спёр у ведьмы? Ракша молча кивает. — …да уж — такого горбатого могила не исправит! — хохочет Аким. — …да, и за своё безрассудство он теперь дорого заплатит, — выносит вердикт Лао, — я думаю, что его можно прижать… — …и чем? — спрашивает Наран. — …например, тем, что если он откажется от сделки с нами, то мы предложим его жалкую шкуру Чандре! Вряд ли она откажется! — Лао с улыбкой кивает на валяющееся тело, и в нём Мулан узнает Тонго — связанного и здорово побитого. Треск дерева, словно его хотят с корнем вырвать из земли, врывается в её сознание. Будто всесильный ветер, гнущий тонкий ствол, прошлое Ланг затягивает её в пепельный водоворот, заставляет опускаться всё ниже и ниже. В самые глубины, туда, куда, — Мулан уже знает, — ведьма бы никогда добровольно не впустила её. Мулан оглядывает открывшийся взору ландшафт — они находятся, кажется, в стане кочевников. Но что-то с последнего раза явно поменялось — в самом воздухе чувствуется опасное напряжение. — …что, так и будешь прятаться, сучка?! — когти Ланг скребут по стволу дерева, в которое она вцепляется что есть силы, когда на пригорке показывается Коготь. — Неужели, накосячить — ума хватило, а как пора отвечать — сразу в кусты?! — …нет, нет, нет! Твою мать, только не это! — кричит Ланг, но губы её — не дёргаются. И тогда Мулан, ошарашенно замерев, понимает — она теперь может слышать мысли ведьмы. — …мой благородно-сердобольный братец хочет тебя видеть, немедленно… — Коготь останавливается сразу за Ланг, прожигая в её спине дыры яростным, но вместе с тем — голодным, как у бывалого кобеля, — взглядом, — пошли, пока он добрый, может, отделаешься парой ударов… «Да, если бы ты, ублюдок, умел держать язык за зубами, мне бы вообще не пришлось получать!», — проносится в голове Ланг, когда она поворачивается к нему и долго смотрит в глаза. Коготь же расценивает её немой взгляд по-другому. — …что ты уставилась, псина? — он растягивает рожу в едкой улыбке. — Хочешь попросить меня защитить тебя? О, я готов! Но при условии, что ты попросишь стоя на коленях… «А, может, тебе и отсосать для полного счастья?!», — Ланг плотнее сжимает губы, и вытаскивает когти из ствола. — …с моим членом за щекой! — хохочет тут Коготь, подаваясь ближе, но ведьма вовремя отпихивает его и быстрым шагом удаляется, мысленно посылая всех далеко и очень надолго. Подходя к юрте Бори Хана, Мулан замечает, что Ланг обменивается прямым взглядом с Шахом, думая в этот момент о том, как же она могла так вляпаться. Просачиваясь следом за ведьмой внутрь, Мулан понимает, что всех в стане жужаней вдруг стали волновать лишь двое — она слышит обрывки разговоров, в которых имена «Шах» и «псина» звучат через слово. Неужели, Коготь растрепал о том, что увидел, не только своему братцу, но и всем воинам тени? — …псина! — Мулан вздрагивает вместе с Ланг, наконец оторвавшей взгляд от охапок нежно-белых цветов, лежащих возле ног Бори Хана. — Ты не забыла, часом, кому служишь? «Черт подери, неужели, ты такой неудачник, что тебе всё время нужно подтверждение твоей мнимой власти?», — злобная усмешка ложится на губы Ланг. Что, кажется, приводит Бори Хана в гнев. — …я спросил — не забыли ли вы… — …я помню… — холодно отзывается Ланг, — что-то ещё? — …ещё раз я узнаю, что ты путаешься с кем попало — прибью на месте! — …мне показалось, или ты назвал человека, на котором держится вся твоя армия мести, кем попало? — Ланг опять открыто усмехается. — …да, — рыкает Бори Хан, — но он хоть знает своё место, а если ты, тварь, посмеешь внушать ему что-то… «Как же примитивно вы мыслите, мужики! Только бы не заржать!», — Ланг молчит, и начинает дышать более глубоко, пытаясь не показывать истинных эмоций. — …слышала, что я велел? — гремит Бори Хан над её ухом. По правде говоря, Мулан тоже совершенно не слушала, что он там велел — в её ушах до сих пор стоит голос, идущий из головы ведьмы. Поверить в то, что вот ей вдруг приоткрылась такая дверца, за которую заглянуть она и не мечтала, очень непросто. Неужели, это и правда та самая связь? Умение читать мысли. Мулан тревожно смотрит на Ланг. Лицо той не выражает никаких эмоций, но внутри творится нечто, похожее на ураган. И ей бы совсем не хотелось оказываться на его пути. — …не смей приближаться к Шаху! — …из-за тебя мы с ним в одной упряжке, кретин, — моментально нахмурившись, цедит Ланг очень тихо, но мужчина, кажется, всё слышит, — не смей приближаться, тоже мне… — …будем считать, что я этого не слышал! — он качает головой, не сводя с неё пристального взгляда. — Тебе очень повезло, псина! Сегодня один из лучших дней в моей жизни, и ты не испортишь его своими закидонами! Ланг снова переводит задумчиво-тоскливый взгляд на цветы. — …разве сейчас время затевать брачную канитель? — …тебя, вонючую псину, не спросили! — Бори Хан наступает на валяющиеся цветы, и те хрустят под его весом. — …знаешь, даже у самого ласкового хозяина псина, которую слишком часто тыкают носом, может взбеситься, не говоря уже о той, которая… — начинает медленно проговаривать Ланг, сжимая и разжимая кулаки. — …чё ты тут рассказываешь? Завидно? «Пошёл ты!» — Ланг из последних сил сдерживает весь свой гнев внутри. — Что — не удовлетворил тебя Шах? — продолжает играть с огнем Бори Хан. — Или, может, Коготь был прав? Чем больше воли я тебе даю, тем ты становишься наглее? Так мы быстро это исправим! Отныне — я глаз с тебя не спущу, ясно?! — …ты бы лучше за своим придурошным братцем следил! Он испортит тебе не только сватовство, но и… — Ланг замолкает, когда Бори Хан делает большой шаг к ней. — …закрой рот! — по лицу мужчины уже ходят желваки. — Зубы решила показать?! Я могу одним взмахом кнута их выбить! Или ты хочешь, чтобы я надел на тебя ошейник и привязал к столбу в чистом поле! А после — выпустил кобелей! Они будут счастливы порезвиться, псина! — …ну, попробуй… — цедит Ланг, и Мулан слышит, как та думает в этот момент о том, что Бори Хан не может оказаться таким конченным идиотом. — Только и ты знаешь, что без меня тебе конец! Их взгляды на мгновение сталкиваются, разнося по юрте почти осязаемые искры, а Мулан сразу определяет проигравшего в этой словесной баталии. — …собери мне букет, — тут же смягчаясь, командует монгол. — Живо! — …тебе, или все же — невесте? — усмешка играет на тонких губах женщины, но Бори Хану явно не до этого — несмотря на свою показную суровость, он нервничал, как мальчишка, то и дело вышагивал по юрте, что-то бубня. Мулан видит, как, собирая неповреждённые соцветия адониса и перетягивая их лентами, Ланг погружается в более приземленные думы — например, о том, что сватовство иногда затягивается, а, следовательно — вопрос о том, кого вожак оставит вместо себя, становится для неё едва ли не главенствующим во всем этом ворохе событий. — …всё, готово… — ведьма протягивает букет — не вполне аккуратный, не очень большой, но не теряющий от этого красоты, — возьми меня с собой… — …вот ещё! — мотает головой Бори Хан. — Спятила что ли?! Ехать свататься к бабе… с бабой? — …ты же боишься, что не справишься… — Ланг, явно пошуровав в мыслях монгола, делает к нему шаг, который точно нарушает личное пространство, — я могу помочь… — …и каким же обра… — …не спрашивай, — обрывает его Ланг, приближаясь ещё больше, — просто доверься… — …кому — тебе? — брезгливо морщась, спрашивает Бори Хан. — Жалкой псине?! «А ты всё-таки тот ещё идиот!», — Ланг чуть опускает голову, смотря на букет в его руках, и в этом утверждении Мулан с ней полностью соглашается. — …смотри — не возьмешь меня с собой, беды не миновать! Мулан слышит, что за этими словами кроется нечто большее, чем банальное подхалимничество ради каких-то благ. — …ты покаркай мне тут, ведьма! — замахивается на неё Бори Хан и сбрасывает с себя её руки, вдруг оказавшиеся на его широких плечах. — …эгей, кони ждут, братец! — Коготь вваливается без какого-либо стука. — Пора! «Тогда хоть этого урода с собой забери, чтобы глаза не мозолил!» — Ланг снова бросает серьезный взгляд на Бори Хана, но тот грубо указывает ей на выход. — …меня не будет пару дней — за вами Коготь присмотрит! — Мулан видит, как дёргается обратно Ланг, но двери захлопываются перед самым её носом. — …всё будет в лучшем виде! — Коготь, чрезвычайно довольный собой, провожает Бори Хана до своеобразных ворот, где заканчивается их территория и начинается сухая пустынная степь. — …бля, наконец-то свалил, хоть вздохнуть можно спокойно! — Шах, правда, совсем не разделяет мнения Ланг. — Достал он меня! — …думаешь, этот не достанет? — усмехается она, мотнув головой в сторону, откуда возвращается Коготь. — Смотри, как бы не пожалел ты о своих словах! — …ну, я ж не ты, чтоб он меня заебывать решил! — хохочет Шах. «С кем я, черт возьми, вообще связалась?!», — Ланг, гневно раздув ноздри, спешит убраться из поля видимости, но по закону подлости — не успевает. — И куда это ты собралась, моя хорошая? — Мулан передёргивает точно также, как и Ланг, замершую на месте и отвернувшую голову, едва зазвучал голос Когтя. — Мы ведь ещё не поговорили… — …нам не о чем с тобой… — начинает было ведьма, но Коготь, усмехнувшись, прикладывает палец к своим губам. — …а я считаю есть, о чем, — ему важно быть в поле её зрения — вот, что понимает Мулан, глядя как монгол обходит Ланг, — например, о том, что я видел… и это мне совсем не понравилось… «Ой, неужели, ты не такой извращенец, каким хочешь казаться? Не верю!», — едко усмехается Ланг, молча стоя напротив него. — …ты всё ещё не хочешь рассмотреть моё предложение? — …я думала, что после той ночи, все твои вопросы будут исчерпаны, нет? — Ланг округляет глаза. — Видимо, ошиблась, тогда я повторю снова — забудь! — …боюсь, пока ты мельтешишь у меня перед глазами, псина, — цедит Коготь, сжимая кулаки, — забыть у меня не выйдет, если ты, конечно, не решишься ещё раз поиграть со мной в те игры, в которых ты никогда не станешь победительницей, а? — …но мы можем всё решить, не вступая в контакт… — Ланг наклоняет голову, рассматривая выражение лица мужчины, — просто отвали от меня и занимайся своими делами! — …ага, значит, пока я буду заниматься делами, — Коготь медленно, но верно закипает — Мулан видит, как меняют размер его зрачки, подобно тому, как затухает или разгорается пламя в костре, — ты будешь ебаться с этим арабишкой?! — …этот арабишка, хотя бы, не ебёт мне мозги, — тут Ланг озвучивает свою пришедшую в голову мысль, шумно выпускает воздух и делает шаг назад, когда Коготь, подняв пыль сапогами, подскакивает к ней вплотную, пытаясь схватить за плечи. — Отвали! Мулан замечает, что Шах, находящийся неподалеку, и явно что-то да слышащий, настораживается. И почему-то, она всё ещё таит надежду на то, что Бори Хан вот-вот вернется. И не допустит новой стычки. — …не забывай, с кем разговариваешь, псина! — яростно выкрикивает Коготь, тоже глянув на Шаха. — Сейчас я — ваш хозяин! Ланг качает головой, сжимая губы, и отходит ещё на пару шагов. — …а, ну — стоять! — …лошадям в поле так командовать будешь! — бросает Ланг, сверкнув глазами. — …ты, я смотрю, не веришь, что мой братец дал добро на твоё перевоспитание? — глумится Коготь. — Закрой пасть! Или я тебе её закрою! — …а силенок-то хватит? — усмехается Ланг, сразу подумав, однако же, и о том, что будет, если пойти против Когтя никто больше не решится. — …ты у нас дура или прикидываешься? Да если я захочу — вы все будете мне пятки вылизывать! Шах, нахмурившись, решает вмешаться. — …э, за такие слова можно языка лишиться! — …захлопнись, с тобой мы разберемся, когда я научу эту суку быть благодарной… — Коготь облизывается, смотря на Ланг. — Ко мне, псина! Ведьма стоит, не шевельнувшись, а затем к ней подходит Шах, уже начавший доставать оружие. — …это что, бунт? — осведомляется Коготь, потянувшись в своему мечу. «А сам как думаешь, дебил?», — Ланг и Шах, обменявшись взглядами, поднимают глаза на монгола и улыбаются, почти хохоча, чем ещё больше бесят и так неуравновешенного Когтя. — …вы чё, мрази, из ума выжили?! — и меч в его руке дрожит, но явно не от страха, а от ярости. — …знаешь, на сумасшедшего ты сейчас больше смахиваешь, — пытается сгладить углы Шах, выставляя вперед руки. — Как думаешь, Бори Хан будет рад, если приедет с невестой, а ему вместо свадебки придется хоронить тебя? — …да он, блядь, спит и видит, когда же я сдохну, о чем ты! — Коготь бесшабашно смеётся, глядя в вытянувшееся лицо собеседника. — Только вот я не доставлю никому из вас такого удовольствия! — …но рискнуть стоит! — Ланг снова озвучивает свою мысль, и Коготь ощеривается, будто разъяренный красным полотнищем бык. — Согласен? Шах с азартом, загоревшимся в чёрных, как ночь, глазах, кивает. — …вы смеете мне угрожать?! — рожа Когтя искажается в гримасе, кажется даже, неподдельного удивления. — …да, грохнем тебя и по-тихому свалим, пусть твой Бори Хан бегает — ищет по свету! — усмехается Шах, на что получает смачный плевок и отборную ругань. — А найдет — может, благодарность нам выдаст! — …давай, мразь, попробуй! — Коготь вытаскивает из-за спины ещё один меч. Ланг резко взмывает в небо, и, воспользовавшись тем, что Коготь сосредотачивает своё внимание лишь на одном противнике, молниеносно приземляется за его спиной. — …двое на одного?! — орёт монгол, продолжая наступать — Шаху удаётся отбивать пока ещё не слишком серьезные удары. Но Коготь фланкирует тяжелыми изогнутыми мечами настолько умело и быстро, что без проблем успевает мазнуть одним из них по плечу соперника. Шах на мгновение теряет ориентацию, и его следующий выпад оказывается заблокирован. — …да вас обоих надо было в зародыше удавить! — хрипло шипит Коготь, переворачивая в руке меч лезвием вниз. — Суки! На их перепалку сбегаются посмотреть все, кому не лень. Но Мулан недоумевает, почему стоящие рядом мужчины не предпринимают ни малейших попыток помочь. Даже воины тени, что наблюдают за всем происходящим уже давненько, не движутся, замерев, как статуи. «…кажется, в этом-то, мы с тобой и похожи — задави кто-нибудь тебя в зародыше, мир бы дышал спокойнее!», — Ланг не даёт Когтю нанести удар по Шаху — вскинув руку, она превращает свой длинный рукав в удавку, которая тут же обвивает запястье мужчины, удерживая его на месте. — …ай, ты ж моя прелесть! — тот тут же оборачивается и теряет всякий интерес к упавшему. — Как же я забыл о тебе! Ну, давай, иди сюда, не обижу… Коготь с нечеловеческой силой дёргает рукой, вынуждая ведьму проехаться по земле, подняв пыльный вихрь, и бухнуться практически к его ногам. Она пытается как-то выпутаться из этой паутины, но Коготь тут же обвивает тем же рукавом её тело и приставляет к горлу скимитар. Второй он держит так, чтобы спина Ланг оказалась прижатой к лезвию. — …ох, разозлила ты меня, псина… — Коготь прижимает меч сильнее, и на шее Ланг становится видна тонкая красная полоса выступившей крови. — Что и делать с тобой, а? Медленно и мучительно грохнуть, чтобы получить удовольствие, или — сперва получить удовольствие… — …тронешь меня — Бори Хан обеспечит тебе кайф на всю оставшуюся, явно недолгую, жизнь! — парирует Ланг, а на её руке Мулан замечает когти. Как только монгол собирается что-то ответить, Ланг, выудив руку из тисков, вцепляется в него всей пятернёй, провозя когтями по щеке. Взвыв от острой боли, Коготь ослабляет хватку. Наконец Шах поднимается и, кинувшись на жужаня со спины, мастерски роняет того на землю, чем и отбивает Ланг — перекатившись по земле, ведьма лишается своего рукава, ткань трещит, обрываясь. Коготь, что-то яростно шипя, пытается быстро вскочить и дотянуться до выпавшего оружия, но Шах отпинывает его мечи и молча дает знак воинам тени. И тут Мулан с изумлением видит, что те с радостью нарушают свой же неписанный закон — используют свою силу против вождя. Нет, конечно, вождем для них является Бори Хан, но в его отсутствие Коготь явно рассчитывал на безграничную власть и никак не ожидал такого поворота. — …сука, я тебя достануууу! «…ха, ты порвал мне рукав, а тебе сейчас, кажется, порвут что-то другое… одёжке хана, так хоть что-то приятное…», — Ланг с полуусмешкой наблюдает за тем, как воины тени избивают Когтя. — …только не говори, что ты наслаждаешься этим… — бросает запыхавшийся Шах, покосившись на валяющегося в крови Когтя, который уже не сопротивляется, — тогда я и вправду поверю, что у вас с ним больше общего, чем кажется… Ланг молча отворачивается и уходит, мысленно молясь о том, чтобы её просто оставили в покое. — …эй, хватит с него! — через пару мгновений останавливает воинов Шах. — Может, будет башкой думать, а не тем, что между ног приделано! Мулан же удаётся расслышать последнюю фразу, сказанную Когтем, когда к нему, причитая и охая, подбегает слуга Бори Хана — Гирей: «Видел рожу псины? Эта тварь смеялась надо мной! Да я утоплю всех, как котят, в их же крови!» И она внезапно ощущает, что у неё кончается воздух — кажется, беда, о которой говорила Ланг Бори Хану и правда очень скоро случится.