Consanesco

      В среду Джеймс просыпается, потому что ему слишком жарко под одеялом в квартире, в которой ему вообще слишком жарко в эти дни, он поворачивается на спину, потом смотрит на пустое место там, где должен быть Стив.       На простыне кровь.       Джеймс тут же подрывается, в ужасе, а потом резко поднимает глаза и...       — Нет, — доносится голос Стива из ванной, дверь в которую открыта, — не волнуйся, я просто зацепился корочкой, всё в порядке.       Джеймс одной ногой уже стоит на полу, одеяла отброшены в сторону, а Стив медленно появляется в дверном проёме. Сейчас он скорее прихрамывает, нежели ковыляет, и так было уже с предыдущего утра, а одну руку он прижимает к животу. Под его ладонью бумажное полотенце, покрытое слегка розоватыми пятнами, и Стив опирается на косяк — левым плечом, чтобы не потревожить раненое правое, — и вздыхает.       — Извини, — хрипло произносит он — его голос всё ещё грубоват, дыхание всё ещё затруднено. — Я перевернулся утром на другой бок, зацепил её и подумал, что нужно прижать её обратно, чтобы она криво не зажила.       — Что? — Джеймс пытается отдышаться. — Криво зажила? Что?       — Зацепился краем, — объясняет Стив, делает пару шагов вперёд. — И это хорошо, это значит корочка начинает приподниматься. Но этот край торчал, и я подумал, ну знаешь. Придавлю его обратно, чтобы зажил.       — И это сработает? — удивляется Джеймс, а Стив осторожно садится на кровать у него в ногах.       — Примерно минуты через три, да, — кивает Стив. — Плохая новость, правда, в том, что если корочки... начали подниматься, я не смогу носить много одежды. Мне придётся ходить по дому в расстёгнутых рубашках и... — он с трудом делает глубокий вдох, но он ничем не отличается от предыдущих, и ему точно становится лучше, — ...струящихся шёлковых халатах.       — Какая трагедия, — говорит Джеймс. — Я убит горем. — Он смотрит на торс Стива, на две покрытых тёмной корочкой раны размером с ладонь на его груди и животе, на неизменные жетоны на цепочке, словно линия водораздела посреди его груди, бросает взгляд ниже и приподнимает брови. — А как поживает твой старший помощник?       Стив хлопает глазами, его брови пытаются взлететь выше линии роста волос.       — И где ты набрался таких выражений? — интересуется он, потом качает головой. — Никаких новостей, увы, — он всё ещё спит на посту. Хотя, если хочешь... — он тянется вперёд, проводит рукой по ноге Джеймса поверх одеяла, — я могу позаботиться о твоём...       Джеймс хмурится.       — Нет, — отвечает он. — Тебя прострелили наискосок, что значит, у тебя нет стороны тела, которая была бы сильнее. Я могу подождать столько, сколько понадобится тебе.       — Это не ожидание, ожидание подразумевает собственный выбор, — Стив притворяется раздражённым. — У меня будет два месяца на больничном, но я... проведу только один из них, трахая тебя, ты думаешь, я сам выбрал бы такой отпуск?       Джеймс смеётся, наклоняется чуть ближе.       — Ты уверен, что всё в порядке? — спрашивает он. — Не твой член, твои... — тебе всё равно нужно дышать, Джеймс, — ...пулевые ранения.       — Внутри всё ещё кое-что происходит, я это чувствую. Это сложно объяснить, но... — он опускает глаза, — ...процесс идёт. — Он снова поднимает взгляд. — И на второй месяц у меня планы.       Джеймс снова смеётся.       — Не сомневаюсь, — говорит он. — Как ты думаешь, почему я так много времени провожу сидя? Нужно насидеться, пока ещё могу.       Стив морщится, но тоже смеётся.       Потом опускает глаза и осторожно отнимает руку и бумажное полотенце от живота. На бумаге кровь, алые капельки на кипенно-белом и небольшое смазанное пятно на коже живота, сверху над раной, но помимо этого Джеймс не видит, чтобы корочка была приподнята.       — Ну вот, — говорит Стив. — Уже снова зажила, завтра опять будет готова подниматься. Просто надо быть аккуратней с остальными.       — Так ты теперь будешь носить сексуальные расстёгнутые рубашки, пока они не отвалятся, так?       — Ага, — подтверждает Стив.       Он заправляет прядь волос Джеймса за ухо, наклоняется и целует его. Нет, Джеймс же не почистил зубы!       — Нет, фу, извини, — говорит он, — фу — это мне, не тебе, я не почистил зубы...       Стив смеётся, со стоном поднимается на ноги.       — Мне всё равно, даже если ты... не почистил зубы, — отвечает он. — И уже восемь пятнадцать, солнышко, тебе пора вставать или... не успеешь позавтракать.

***

      В обед оказывается, что Стив делает именно то, что сказал. Джеймс поднимается к нему и обнаруживает Стива у плиты, готовящего еду, на том низко сидящие джинсы впервые с того момента, как он попал домой, но он босиком и в свободной рубашке. Даже со спины Джеймсу видно, что она расстёгнута.       — Привет, — оглядывается через плечо Стив, — будешь пасту с итальянскими колбасками и овощами?       Джеймс бросает сумку у дверей. Рядом со Стивом стоит стул, чтобы он мог сесть, если понадобится, он мешает левой рукой и стоит чуть скособочившись, — но всё же он на ногах, и это куда больше, чем ожидал увидеть Джеймс, придя домой.       — Ага? — откликается он. — Дай сперва на тебя поглядеть.       Стив медленно поворачивается, опираясь здоровой рукой на столешницу.       Дело в том, в общем, дело в том, что его затянувшиеся раны большие и тёмные, но у Стива такой пресс, и это отзывается в той части Джеймса, которая всё ещё иногда любит устроить небольшой марафон фильмов про Индиану Джонса (только без четвёртого, потому что фу), той части, которую интересует красавчик в распахнутой рубашке, с несколькими придающими мужественности ранами в волосах на торсе. Особенно учитывая жетоны.       — Это ужасно, — говорит Джеймс. — Ты сейчас выглядишь в точности как идеальное воплощение моих фантазий о Главном Герое Боевиков.       — Ааа, это те, где герой показывает свою более мягкую сторону только за закрытыми дверями, — Стив приподнимает руку, словно рисуя в воздухе какие-то образы, — получив страшные раны, которые почему-то болят только тогда, — он томно прикладывает тыльную сторону кисти ко лбу, — когда его привлекательная юная подопечная, ранее безразличная, пытается... прикладывать к ним носовой платок.       Джеймс кивает.       — Ага, тот самый, — отвечает он. — Если верить Голливуду, именно так выглядит компетентное оказание медицинской помощи.       — Хорошо, — Стив перестает прикидываться, — потому что я сегодня чувствую себя получше и подумал, что ты... мог бы попробовать... я собирался было сказать «поставить часового», но... только что решил, что это выражение мне не нравится ещё сильнее, чем «старший помощник».       Джеймс невольно улыбается, подходя ближе, и осторожно обнимает Стива за талию под рубашкой. Ого, как же сильно он соскучился по ощущению тёплой, гладкой кожи под своими пальцами, соскучился по такой тонкой талии в кольце своих рук и чётко очерченным выступам мускулов под своими ладонями. Он опускает руки на поясницу Стива, поверх его пояса, так, чтобы его большие пальцы погрузились в ямочки у основания позвоночника Стива, но при этом только коротко улыбается.       — Даже не знаю, — говорит он. — А Гари дал добро?       Стив тоже слегка улыбается. Потом до него доходит, что Джеймс не шутит.       — Ты серьёзно?       — Я серьёзно, — подтверждает Джеймс. — Врач сказал: только умеренная активность и не раньше, чем через месяц, и Гари буквально подтвердил это на последнем осмотре. Так что у тебя осталось, сколько там, полторы недели?       — Нет, ну это же полторы недели до того, как я смогу, например, подняться на беговую дорожку... — отвечает Стив, но хмурится, понимая, что Джеймс не намерен сдаваться.       — Слушай, давай в любом случае обсудим это вечером. А пока присядь, а когда всё будет готово, ты можешь мне помочь.       Джеймс отходит, убирая руки с тела Стива — аааххх, тело Стива — и садится на диван. Опять же, он предпочёл бы помогать, нежели сидеть, но он понимает, что это нечто, что Стив хочет сделать сам.       — Я сегодня позвоню, — говорит тот и слегка передёргивается, возможно, потому что затекли плечи, — Нат, и завтра, когда ты будешь на работе, я с ней поговорю. Если всё пройдёт хорошо, она останется на ужин. А если нет, то нет.       — Если да, то здорово, — отвечает Джеймс.       Стив посмеивается, кладёт лопаточку и оборачивается.       Он ковыляет через кухню, и где-то на полпути что-то происходит, и, да, конечно, у него типичный для ирландца цвет кожи, и его работа требует, чтобы он большую часть времени носил маску. Но это не значит, что его кожа не способна побледнеть ещё сильнее, и Джеймс видит, как он покачивается, как его щёки теряют цвет и приоткрывается его рот, — не сильно, ровно настолько, чтобы это выглядело так, словно он задыхается.       — Стив? — окликает Джеймс, а Стив вытягивает руку, опуская глаза, пытается ухватиться за ближайшую горизонтальную поверхность, промахивается и пытается снова.       — А, — тихо, но с болью в голосе произносит он, и Джеймс уже на ногах и бежит к нему, когда Стив всем телом наклоняется вперёд. — А!       Джеймс тянется к нему, отчаянно желая обнять, помочь, но не зная, где к нему прикоснуться.       — Что я могу сделать? — спрашивает он, пытаясь не паниковать, но Стив только качает головой, его пальцы стискивают край стола, он делает вдох и задерживает дыхание, снова качает головой.       — Ничего, ты, — Стив снова стонет, когда его тело скручивается ещё сильнее, он задыхается и выдавливает, — тыничегонемож... ой, — он запрокидывает голову, его глаза закрыты, зубы оскалены, и Джеймс не знает, как ему помочь!       — Стив! — и тот издаёт ещё один звук, громче, третий, ещё громче, сквозь стиснутые зубы...       А потом, совсем внезапно, всё напряжение покидает его, он оседает, опираясь на край стола, покачивается в сторону и падает на ближайший стул. Джеймс всё ещё только и может, что стоять рядом, настоящий мастер бестолково разводить руками и пристально рассматривать лицо и тело Стива, потому что не решается к нему прикоснуться. Стив садится боком к столу, опираясь на стол одной рукой, другую кладёт на спинку стула и тяжело вздыхает, чуть откидываясь назад, закидывая назад голову и прикрыв глаза.       Он замечает Джеймса, только когда открывает глаза спустя несколько мгновений, и тогда он садится ровнее, раздвигает ноги шире и тянется к Джеймсу сам, обеими руками берёт его за бёдра и притягивает к себе, так что Джеймс, спотыкаясь, делает шаг-другой и оказывается вплотную к Стиву.       — Извини, — Стив зарывается лицом в живот Джеймса, обхватывает его руками за талию. — Извини, малыш.       Джеймс погружает пальцы одной руки в волосы Стива и нежно обхватывает его затылок, а дыхание Стива согревает его живот через майку. Он поглаживает здоровое плечо Стива другой рукой, потом опускает её на его лопатку.       — Что случилось? — бормочет он, радуясь тому, что может обнимать Стива, потому что он рядом, готовый стоять так часами, если Стиву это нужно, — к чёрту работу, он возьмёт проклятую ночную смену, а если это кому-то не нравится, они могут обсудить это с его грёбаным бойфрендом.       — Нервы так восстанавливаются, — говорит Стив. — Пока они не соединятся в месте разрыва, совсем не больно, зато потом чертовски больно, пока они не срастутся окончательно.       Джеймс поглаживает Стива по голове, пытается осознать, что Стив имеет в виду, и до него наконец доходит.       — Твои нервы вырастают заново? — переспрашивает он.       Стив отодвигается, чтобы видеть его, щурится на свету.       — Им как бы приходится это делать, — говорит он. — Ага.       Джеймс морщится, внимательно смотрит на Стива.       — Господи, — бормочет он. — И это всегда так ужасно?       — Они соединяются в месте разрыва, — говорит Стив. — Понимаешь? Как два маленьких отрезка, которые тянутся друг к другу. По отдельности они чувствуют себя нормально. Они занимаются своими делами, регенерируют, ничего не передают. Как обрезанные провода. Но когда они только начинают соприкасаться, они не полностью соединены, а если они не полностью соединены, то считают, что повреждены, и постепенно соединяются всё больше и больше волокон, и все они уверенно заявляют «ой», а потом наконец, вуаля, всё цело и ничего не болит.       Джеймсу не удаётся подавить дрожь.       — Это кошмарно, — говорит он.       — Хуже всего было, когда я сломал спину. Когда я наконец стал снова чувствовать ноги, то ощущение было, словно кто-то окунул меня в кислоту. Но продлилось это всего три минуты. Проблема именно в этом последнем кусочке пути.       Джеймс качает головой.       — Что за хрень, — говорит он. — А есть ещё какие-то охренительно кошмарные штуки, которые с тобой так часто случаются, что ты к ним привык, не хочешь рассказать?       Наступает пауза.       — Ну, — начинает Стив, — это омерзительно, но если я потеряю корочку от раны, а ты её найдешь, не пугайся. Они обычно отваливаются целиком, так и должно быть. Ладно?       Джеймс морщит нос.       — Ладно, — отвечает он.       — Прямо сейчас ничего другого не вспомню.       Джеймс кивает.       — Ясно.       Стив трётся лицом о живот Джеймса.       — Я мог бы тебе просто отсосать? — предлагает он. — Это же не напрягло бы мой живот?       Джеймс смеётся, отталкивает голову Стива, и тот театрально откидывается назад.       — Мне обещали макароны с итальянскими колбасками и овощами, — замечает Джеймс.       — Ага, и беконом, — говорит ему Стив, и Джеймс смотрит на него сверху вниз, на этого большого, огромного, гигантского роскошного парня с сердцем, которое идеально соответствует его размеру, который смотрит на него в ответ с такой любовью в глазах, что Джеймс вот-вот растает.       — Чёрт, я тебя люблю, — говорит он, и Стив смеётся.       — И всего-то надо было упомянуть бекон! — говорит он.

***

      Стив никогда не встречал кого-то, кто настолько эффективно расправлялся бы со своими страхами, как Наташа.       Она даже не притворяется, что не понимает, почему он позвонил, и не делает вид, что может не прийти поговорить с ним об этом.       Когда на следующее утро Джеймс уходит на работу, Стив звонит ей — она ненавидит звонки вместо смс, но он чувствует, что важно сделать так, чтобы она могла слышать его тон, и тем самым избежать недопонимания (но он не настолько глуп, чтобы позвонить ей с видео, не хватало ещё, чтобы она считывала микровыражения его лица), — и просит её зайти к нему, поскольку он недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы бродить по Башне. Она отвечает:       — А я думала, когда же он на меня нажалуется, — и её тон намекает, что ей всё равно (Стив знает, что это не так), но Стив не притворяется, что она неправа. — Я поднимусь через час.       — Нет, — говорит Стив. — Приходи к четырём.       И она тоже не колеблется.       — Как тебе будет удобно, — отвечает она и кладёт трубку.       Скорее всего, если как следует присмотреться, всё достаточно просто: он готов поспорить, основываясь на том, как Джеймс описывал всё это, что она сделала ошибку, когда её застали врасплох. А если и есть что-то, что Наташа ненавидит больше всего на свете, — так это ошибаться на глазах у других. Стив, однако, готов признать, что он сам виноват в том, что она совершила ошибку, — он попросил её не искать информацию о Джеймсе, и она согласилась и явно сдержала слово, иначе она знала бы, кто он такой.

***

      Джеймс снова поднимается наверх в обед, и Стив думает, это так мило, что он пытается напоминать об указаниях врачей, но дело в том, что Стив вовсе не немощный. Раньше он был немощным, но уж точно не сейчас. И даже когда голос Сэма в его голове произносит то, что у тебя всё быстро заживает, не значит, что тебе должно быть больно, он отмахивается от этой мысли — он же не заставляет себя тренироваться, чтобы скорее вернуться к дежурствам, он не подставляется под пули только потому, что любой другой мог бы погибнуть от такой раны, — ему просто хочется немного ласки, чуток потискаться, ему вовсе не придётся надрываться, если ему обломится немного нежности.       Он говорит об этом Джеймсу, но тот сперва не догоняет, про что это он.       — Не нести? — переспрашивает Джеймс, его брови нахмурены от непонимания, но Стив только закатывает глаза и притягивает его к себе для поцелуев. — А, нежности!       И это приятно, это так приятно, Джеймс так осторожен: он обращается со Стивом, словно тот стеклянный, что на этот раз, так уж и быть, Стив потерпит, потому что Джеймс пережил такой ужас, но это означает, что его руки так нежны, губы так мягки, а его тело прижимается к Стиву так ласково, и Стиву нравится, когда кончики пальцев скользят вдоль изгиба его уха, а руки погружаются в волосы, и это приятно, это так приятно, но он хочет большего.       — Может, сегодня вечером ты мне хоть разрешишь посмотреть, а? Столько времени же прошло.       Джеймс отодвигается и смотрит на него, его лицо залито яркой краской.       — Посмотреть? — повторяет он. — Ты хочешь посмотреть, как я мастурбирую?       Стив кивает, озадаченный такой реакцией.       — Ну конечно, я хочу на тебя посмотреть? — отвечает он. — Я бы хотел куда большего, но у меня всё равно пока не встаёт, а ты не разрешаешь мне ничего с тобой делать.       — Я, — начинает Джеймс, хмурится. — Ты хочешь... — пробует он заново, снова качает головой. — Ненапряжного, — наконец определяется он, — ничего напряжного, но можно прикасаться?       — Как насчёт ласк посерьёзнее, солнышко? Одна рука у меня вполне здорова, знаешь ли.       Джеймс выглядит неуверенным.       — Послушай, я не стану тебя принуждать, — говорит Стив. — Если ты считаешь, что мне не следует, тогда я не буду это делать. Но я вполне в состоянии сделать кое-что, и я хочу, — он наклоняется вперёд, — я хочу хоть что-то, а? Я скучаю по твоей коже, я скучаю по тому особому выражению твоего лица, просто покажи мне, если не против, я не укушу.       Джеймс в задумчивости начинает посасывать нижнюю губу, и Стив улыбается.       — Дай я тебе помогу с этим.

***

      Джеймс не представляет, как он сможет думать хоть о чём-то, кроме того, что предложил Стив, весь остаток рабочего дня, ведь хотя поначалу Джеймс и не был уверен насчёт этого, но сейчас он уже чуть более (абсолютно) не против.       Стиву становится лучше, и на самом деле Джеймсу льстит то, насколько тот заинтересован, хотя и не может полноценно пока участвовать — разумеется, Джеймс и не ожидал, что либидо Стива в этот период будет полностью отсутствовать, пусть даже он и не способен полноценно подкрепить это действием, но Стив очень заинтересован, и это точно не нечто преходящее. Это уже не первый раз, когда он предлагает нечто подобное, и с каждым разом он становится всё настойчивее, ну и, если совсем честно, отказывать Стиву с каждым разом всё труднее. Не так просто ограничиваться одними поцелуями, когда под Джеймсом буквально лежит самый прекрасный мужчина из ныне живущих (с его точки зрения, разумеется), особенно когда этот мужчина чуть ли не умоляет его поучаствовать активнее.       Когда-то это было самой безумной фантазией Джеймса, но сейчас, как минимум с одной стороны, это кошмар.       Но Стив поправляется. Джеймс знает, как работает сыворотка, но видеть это своими глазами, наблюдать, как Стиву становится всё лучше день за днём, смотреть, как он восстанавливается в четыре раза быстрее, — это нечто потрясающее и чудесное, и Джеймс знает, что видеть это — особая привилегия. Но его тело хочет и демонстрирует это желание разными способами, а когда Стив сказал, что хочет посмотреть, то явно имел в виду буквально всё. Кое-чего из того, что он шептал, не отрываясь от губ Джеймса, во время его чёртового обеденного перерыва, вполне достаточно, чтобы довести любого до того, чтобы отпроситься с работы под предлогом плохого самочувствия, но планы Стива на этот вечер включают грёбаную Чёрную Вдову, и Джеймсу ещё предстоит пережить этот разговор, прежде чем он сможет добраться...       — Так, — произносит справа от него Эми, — я тебя чем-то обидела?       Джеймс слегка вздрагивает, качает головой.       — Нет, — отвечает он.       Хотя, наверное, у неё есть масса причин полагать, что это так, чёрт. Он думал о ней в эти последние недели, ну конечно думал, и он по-прежнему приносит ей кофе, а она приносит ему шоколадные батончики, так что, ну, норм, но вот только у него не было времени пообедать с ней в последние дни, потому что он поднимался наверх, к Стиву, но они же работают с ней вместе. Она была совсем рядом всё это время.       — Я собиралась на этом не зацикливаться, но половину времени ты выглядишь совсем хреново, и мы не ходили в обед за молочным коктейлем уже, наверное, недели три, так, может, скажешь мне, что, чёрт побери, я сделала?       Джеймс очень медленно поворачивает голову, у него отвисает челюсть, потому что он не может это контролировать, и он пялится на неё в упор. Всё его лицо, кажется, не в состоянии двигаться, а она выглядит так, словно кто-то только что как-то страшно обозвал её в присутствии кого-то, перед кем она не может ругаться.       — А? — наконец выдавливает он.       — Либо я что-то сделала, или что-то случилось, но если что-то случилось, ты бы мне сказал. Так что я сделала?       Сердце Джеймса работает слишком быстро, а лёгкие слишком медленно, и, да, ладно, он в панике. Что ему следует сделать, как неглупому молодому человеку с большим социальным опытом — это попросить дать ему минутку собраться с мыслями, или, возможно, сразу заглушить её опасения, объяснив, что дело не в ней. Ему следовало бы придумать какую-нибудь историю или найти оправдание, но он устал и у него и так слишком много забот. Поэтому он говорит:       — Член семьи, — словно озвучивая какой-то криво собранный робо-словарь с неисправным кодом. Он закрывает глаза, плотно зажмуривается, пытаясь найти слова, которые ему нужны, потом пробует ещё раз. — У меня... — говорит он, — ...заболел мой... — чёрт, кого он может отдать в лапы судьбы, она слишком много знает о его семье, чтобы придумать кого-то нового или выбрать уже покойного родственника, господи, он терпеть не может искушать судьбу. — Ладно, не член семьи, но типа друг семьи, он заболел несколько недель назад. Когда я был на больничном, я на самом деле не болел, я был с ним — мне нужно было за ним ухаживать.       Эми не выглядит убеждённой. Он не может её в этом упрекнуть.       — Как его зовут? — спрашивает она, и, о чёрт.       Он ничего не может придумать.       — Гордон, — произносит он, что за хрень.       Она только смотрит на него.       — У тебя проблемы, или ты меня избегаешь? — наконец спрашивает она.       — Н... — он качает головой. — Нет, правда, просто кое-кто заболел. Честное слово, просто он нездоров, кое-кто, кого я знаю, пострадал и...       — Ты вообще не выходишь из здания, — говорит она. — Когда ты уходишь с работы, ты выходишь из комнаты, но выход из здания в той стороне, — она указывает направление, — а ты идёшь туда. Так что ты делаешь, берёшь кофе, а потом по-пластунски ползешь к выходу, чтобы тебя никто не видел?       Джеймс хмурится, чувствует, как сдвигаются его брови, а затем его мозг предпринимает последнюю отчаянную попытку его спасти, и он говорит:       — Мне запрещено тебе рассказывать об этом.       У него звенит в ушах от тишины. Она выглядит ошеломлённой, потом обиженной, потом разочарованной.       — Ты серьёзно? Потому что, если бы мы находились в любом другом месте, я бы сказала, что ты врёшь.       — Ага, — отвечает Джеймс. — Я серьёзно, честно. Мне нельзя.       От этого она только выглядит более расстроенной.       — Ты работаешь на секретном проекте? — спрашивает она.       Джеймс морщится.       — Я... — начинает он, и ему очень, очень не хочется врать ей, но... — Не совсем? — говорит он. — Меня не выбрали вместо тебя, если ты про это. Это кое-что другое, но мне запрещено тебе говорить. Пока что.       Она окидывает его усталым взглядом.       — Пока что, — повторяет она. — Если тебя не выбрали вместо меня, почему тебя вообще тогда выбрали?       Он мотает головой.       — Этого мне тоже нельзя тебе говорить, — отвечает он. — Но это только пока что. Ладно? Это не навсегда. Мне скоро можно будет рассказать некоторым людям, — и это отговорка, трусость — удобный предлог, представляющий собой избитое клише из унылого вранья, который срабатывает только благодаря тому, кто они такие и где они работают. Джеймс чувствует себя полным мудаком. — Прости, — говорит он.       Она всё ещё не выглядит убеждённой. Потом она пожимает плечами.       — Не извиняйся, — холодно говорит она, её голос звучит тихо и грустно. — Поздравляю.       — Нет, — он тянется взять её за руку, — Эмс...       Компьютер Джеймса начинает пищать, он чертыхается, подкатывается обратно и блокирует экран, чёрт...       — Эми, ну ладно тебе, это же я, — говорит он. — Я не вру, я просто забываю. Ты же знаешь, я вечно забываю даже смс тебе написать, чёрт побери. Но в данном случае мне запрещено тебе пока что рассказывать... — по крайней мере, это правда, — ...никто меня не выбирал вместо тебя, у меня нет никаких дополнительных бонусов или особых проектов, но я не... я хочу... Эми, я не могу тебе рассказать, — и добавляет, потому что это тоже правда, — я могу потерять всё.       Она прищуривается, пристально изучает его лицо.       — Надеюсь, я буду первой, кому ты, чёрт возьми, расскажешь, — говорит она.       — Клянусь, ты будешь первой из моих коллег, кому я расскажу, первой из моих друзей, кому я расскажу. Тебе в первую очередь, обещаю.       Она смотрит на экран своего компьютера, потом бросает на него ещё один взгляд и возвращается к тому, что делала.       — Я тебе только наполовину верю, — говорит она. — Я не шучу — если ты меня пробросишь, я с тобой больше никогда не стану разговаривать.       Джеймс снова тянется к ней, накрывает ладонью её руку на столе, она вздрагивает и смотрит на него.       — Обещаю, — говорит он. — Хочешь молочный коктейль?       Она на мгновение прищуривается, откидывает голову и смотрит на него.       — Со вкусом сахарной ваты и со всеми добавками.       Джеймс улыбается, сжимает её руку.       — Прикрой меня, я схожу прямо сейчас, — говорит он.       Она снова прищуривается, но он видит, что она слегка расслабилась, что на этот раз она не так серьёзна.       — Nǐ zuì hǎo, — говорит она, то есть «Попробуй только не сделать», и Джеймс кивает.       — Wǒ chéngnuò, — отвечает он, «Обещаю».       И это ещё одна причина, почему она, наверное, самая лучшая подруга, что у него есть, — ему даже не нужно говорить ей, что он имеет в виду нечто большее, нежели молочный коктейль.