Приёмные

А ночью Артемий пришел, весь кровью пропахший. Или утро это было?.. Пётр на часы-то не смотрел толком, все вокруг картины своей недописанной, за кроватью упрятанной, бродя с книгой в руках, пошатываясь. Ну, он себя убеждал, что вокруг нее ходит, а сам то и дело косил взглядом на спящую Ласку и невольно останавливался напротив девочки каждый третий шаг, аж дыхание задерживая. То пальто поправить сползшее, то просто… что? А ничего на самом деле. Не знал, что еще можно сделать, вот и замирал безмолвно, одними губами псалтырь читая. Красивая все же Ласка была!.. не было у нее за пазухой камней для его заросшего терном огорода. Потому и красивая. Жаль, сразу не разглядел этого за твириновым наваждением. Так бы, может, и сказал ей чего хорошего. А то и не поговорили толком… А что красота… в душе она на самом деле таилась, красота. У Многогранника душа, например, была выше неба. До солнца доставала душа его, если не выше. Прекрасна «Роза» была, но не поэтому, конечно. Она ввысь тянулась, безграничная и даже создателю своему неведомая… но всех любящая. А у Бураха что было? Он от себя дверь толкнул так, что та об стену деревом хрустнула, едва с петель не слетев. Мокрый, страшный, чужой здесь, в этой творческой обители, Артемий вошел за порог, чем-то кровавым дыхнув и этим же накапав. Одно с одним смешалось — и половицы все поглотили. Метнулся он взглядом по комнате — ничего не выцепил. Как зверь степной смотрел по сторонам, желваками играя. Не той высоты полета птица… Не понять ему всех этих меловых линий. Небось прошелся по ним — и не заметил даже. — Чего тебе здесь?.. — Пётр потер увлажнившийся лоб, на гостя нежданного посмотрев. Лицо все его испариной покрылось, оказывается. Потому и мокро волосам стало, словно ведро воды кто на них вылил. А в глазах белесая пелена туманом заиграла вновь… не заболел ли? Да нет, не должен. Твирин… Точно, это он! Недавно ж пил… А что вода на щеки капает, так это так, последствия очередного пьянства. Бурах только за его лихорадочными метаниями пронаблюдал, а после дверь за собой закрыл. Осторожно так, аккуратно. И хотел было что-то сказать, но Стаматин ему сделать этого не дал. — Нор-рмально все… — то ли рыкнул, то ли надсадно проговорил архитектор, усевшись на край кресла всем своим естеством. Почему-то он почувствовал себя пьяным, хотя трезв был будто стекло последние часы. А теперь вот. Снова. Пил? Да, пил, бесспорно. Конечно, пил. И отказаться от этого не мог, да и не пытался. Так и надо сказать этому степняку, чтобы совсем дураком не выглядеть трясущимся. Не он здесь псом вокруг Ласки ходил. Совсем не он. Показалось тебе, мясник. Стаматин что? Стаматин ничего. Книжку на полке отыскал вот ночью… Смотри, какую! Псалтырь это, кажется. И букв не разбирая наспех часа три читал что-то хриплым голосом спящей девочке. А она слушала… точно слушала! Как бы только объяснить это… Никак не объяснить. Не поймет. Ничего он не поймет. Тем более это — полуправда. Так собаки на чужих лают надсадно, как он сейчас Бураху в лицо смотрел, взглядом все передавая. С опаской так смотрел. Резко и неприятно. Совсем как брат, с чьей морды хоть всю воду слей — все одно красавец и аморальный выродок будет, каких по всей стране не сыскать. Только он, Пётр — другой. Но с чего в душе его теперь все смешалось и хочется горло этому степняку рвать словно Фархаду почившему сто лет кряду, будь он неладен? Не отберет же дочку-то Гаруспик? Не отберет… Свечные огоньки по поверхности ванны плясали, отблесками ее наполняя. Артемий осмотрелся снова, глазам своим не веря и понимая, что это теперь не мансарда, а выставочный зал. И каждый элемент его светом выделен. Ласка, что ли, постаралась? Ну да, узнаваемая работа… Кстати, а где она? — Пил? — спросил он у Петра мрачно, двинувшись вперед. Но остановился внезапно и о стену кирпичную рукой оперся, едва чертеж не сорвав один из многих, дыша тяжело. По лицу Бураха видно было, что устал он смертельно, да и по походке, собственно, тоже. На ногах едва врач держался. А пришел-то тогда зачем? Неужели… за девочку испугался? Да быть так не могло! Но, похоже, чудеса случались. Такие люди, как Артемий, всегда чувством долга ведомы были. Врачебного. А здесь-то какое лекарство нужно было? В этом доме? Костры в районе потухли давно, воздух совсем чистым стал… И плесень со стен сошла. Кусками прямо отвалилась — и в пыль. Вся с грязью смешалась да подошвами ботинок разнеслась по округе. Может, и его ботинок. Знал бы… Только под окнами все еще люди бродили. В дома ломились. Стаматин все время боялся, что к нему придут. Например, когда он выйдет. Куда? Да хоть за хлебом. За молоком. Свое-то жилье не жалко было, ненавидел он его всей душой. А вот чертежи и дочку жалко. Как же она… одна? Если и правда придут. Это же не люди! Звери. Все как брат навахой на крови написал. Звери. — Слушай, ты помнишь ту строку из псалма? — Пётр прервал свое натужное молчание, вскинув на миг склоненную голову. Словно птица шевельнулась внутри, крылья расправив — так на себя непохож стал. — «Не убоишься страха ночного, стрелы летящей днем, вещи во тьме приходящей, недуга и беса полуденного…» — он помолчал немного, едва понимая смысл собственных слов, и продолжил: — Что это за вещь такая? Пугает же… интересно… не тварь живая, не призрак, не что-то такое… а «вещь»! Вопрос кольнул воздух — и вниз упал. Ласка вздрогнула, бледная и блеклая, на бок перевернулась — и села, едва не повалившись вперед ничком. Стаматин хотел было к ней кинуться, с кресла подорвавшись, но под взглядом Бураха все его нутро сузилось до размера замочной скважины. И ключ не подобрать… Хотя вот он, на шее висит. Но не тот он, не тот! Пахнуло савьюром, когда девочка руку к вазе протянула. Артемий посмотрел на нее прямо, не дыша, словно сам спугнуть боялся — и вновь на Петра взгляд обратил, кустистую бровь выгнув: — А зачем тебе это? — Ну, это защитный такой псалом… вроде как от всех бед. Видишь, «от недуга»… Там еще есть: «Падет возле тебя тысяча и много тысяч вокруг тебя, тебя же ничто не коснется…» — архитектор закатил глаза, вспоминая. Но в голову не шло ничего. Хотя читал, может, минут десять назад… или не читал вовсе? Откуда же тогда в мозгу роем мысли свербили? — Коснется. Молись, не молись… — Бурах пошатнулся вновь, но на ногах устоял. Подумав чуть, Стаматин на диван ему кивнул. Садись, мол, отдыхай. Архитектору не жалко было… тут и Ласка, вся вытянувшись, мимо скользнула, к свечке своей. Никакие другие ей не нравились, что ли? Застыла напротив — и на колени села, руки сложив. Взгляд у нее в этот момент стал такой… светлый. Жалостливый, но светлый. От этого взгляда — хоть в озерную воду бросайся. Нигде не скроешься. На ниточки разложит как куклу и заново сошьет лучше прежнего, дай только в глаза себе посмотреть. Больно за девочку Стаматину стало… до звона крови в ушах и сбившегося пульса. Пётр прихватил себя за плечи, не ощутив на них ткани пальто. В одной рубашке, что голый, он совсем голову склонил, безжизненно выдохнув твириновым паром: — Я не за себя молюсь-то, дурень ты, — беззлобно и жалко это прозвучало. И она услышала — взгляд в лицо ему вперила растерянный, так и замерев стеклянным изваянием. Тронь — рассыплется, — …за нее. — За кого? — Артемий не понял даже слов его. Устал совсем, замотавшись. Привалился вот на край дивана, потрясая головой. Замолчи Пётр на секунду лишнюю — и уснул бы хирург с концами, так и не дослушав. А на сердце-то архитектора свербило. И высказаться ему хотелось хоть кому-то. Был бы брат рядом… — Видишь? — Стаматин кивнул в сторону Ласки, все на Бураха смотря. — Дочка вторая теперь у меня. Первая — вон, на Горхоне стоит… а вторая вот, рядышком, — он усмехнулся невольно, потерев затылок. Так странно подобное говорить было… так странно, что мысли совсем в узел завязались. Одна только на языке вертелась. И какая же?.. Не про твирин, не про лекарства местные, а про что тогда? — Чем их, кстати, надо кормить, ты не знаешь?.. — наконец, выдавил он из себя, совсем стушевавшись. И правда, не знал. Не помнил. Сам-то ел то, что Андрей приносил… хлеб, воду. Остальное то сгнивало, то на картины шло. Вылил как-то вина бутылку на стену. Ругался брат тогда страшно… последняя была. Больше нет такого алкоголя на земле. Совсем нет. Не осталось. Может, красоте этой белесой чего получше нужно было? Чем это все? Или вообще манну небесную она ела? Кто ж ведал? — Девочек-то? Даже не знаю… — Бурах фыркнул, на пару секунд задумавшись, и с ухмылкой добавил: — Вроде, малиной или дождевыми червями, если их сперва хорошо разжевать. Пётр словно словами в этот момент поперхнулся. Рот открыл даже, на Ласку неловко улыбнувшуюся покосившись — и обратно закрыл. Подумал сначала, что послышалось, но нет — Артемий продолжил кривовато ухмыляться, едва ли сам понимая, что сказал. Устал настолько? А шутить зачем тогда? Пьян, что ли? Да нет, не пахнет от него, вроде бы… или пахнет? Стаматин воздух носом втянул, дыхание даже задержав. Собственный дух последнее обоняние у него отшиб, но острый, ядовитый твириновый запах даже через это продрался, тут же наполнив привычные к отраве легкие. Вот вам и медицина степная… Вот вам и мясник. Нашел время для отдыха, когда мор вокруг… А может, Бурах просто город послушать решил? Пётр даже у себя в голове попытался Артемия оправдать, но мыслей подходящих не нашел, начав перебирать все подряд. Может, забыться вовсе захотелось человеку, может лечиться он твирином вздумал! Всякие чудеса этот напиток с организмом ведь творил, за что и был любим достопочтенными выпивохами. Но не всем им истинные плоды действия твирина нужны были, особенно в такие лихие дни. Кому было сейчас приятно знать, что о нем чуть ли не крысы из всех углов шепчутся? — Серьезно?.. — выдавил Стаматин из себя наконец, вновь голову вскинув. Силы в теле его появились словно бы из ниоткуда, и только лоб болезненно вспотел вновь, воду изгоняя из заплывшего спиртом разума. Очистился он словно, почувствовал себя в десяток раз лучше. За реберной клеткой птицы даже заколотились, спеша во все стороны. — Да нет, дурак! — осклабился Бурах, неприятно кровью пахнув, но остыл тут же, осмотрев уже в который раз скромное жилище архитектора, заваленное бумагами. И без особой надежды объяснил, взгляд на ванне задержав: — Хлебом, консервами, молоком, овощами! Что у тебя там есть. А у него пара бутылей твирина была только где-то запрятана. Или и вовсе одна. Последняя. С кровавой ниточкой-ростком на дне. Или черной? Не помнилось уже. У Андрея бы спросить… и заодно чего съестного вытянуть. Почему нет? Брат к нему заглядывал раньше каждый день, когда хорошо все было, а теперь, когда чума пришла, у себя в кабаке больше пропадал, на людях и вовсе не показываясь, только врачей исправно посылая. То Бакалавра, то Самозванку, то самого Гаруспика, что приходил, правда, всего раз. Зато как Ласку подселили — сразу же прилетел, герой! А ведь из-за мора этого за порог страшно было Петру выйти, что он открыто признавал, взгляд в пол опуская. Говорил, что если притащит на одежде своей эту заразу — пропадут все труды его бумажные, как и сам он… и близнец без него тоже пропадет. Но теперь-то, верно, не так страшно ему стало? Раз засобирался? До выхода наружу, конечно, дело не дошло, а вот сам вопрос в разуме уже возник, зудя теперь шилом где-то в уголке сознания. — Она подсказала мне потрясающую мысль, — архитектор жарко выдохнул, пробежавшись взглядом по старым чертежам, коими стены были увешаны. Многогранник… А ведь это великое творение великого гения, запертого у него внутри на дне бутылки! И как же дотянуться до этого демиурга? — Дай угадаю… не квасить больше? — с видимой издевкой спросил Артемий, затылок почесав. Знал бы он! Знал бы он… а может, прав был? — Нет! — Пётр то ли себе, то ли ему в лицо это крикнул, аж Ласку всполошив — та вся сжалась, зябко вздрогнув, и замолкла совсем. Не до речей архитектора и хирурга, конечно, ей было — мертвые ее слух терзали, но все одно неожиданно вышло. А души чужие шептали и шептали упорно со всех сторон свои беды, не замолкая ни на миг. И несть им числа было… пока девочка дремала — они во сне ее по стенам и полотнам ползали, отражаясь на ткани реальности кривыми тенями. А сейчас, пока бодрствовала, словно огоньки свечные вдоль окон плясали, в стекла заглядывая. Но все равно от голоса Стаматина Ласке внезапно страшно стало. Повезло — не на нее он кричал. Повезло… Подышать бы… чтобы свечную копоть выпустить и холодом склепа да земли родным заменить… Чтобы как раньше… Девочка скользнула к окну, одним взглядом спросив у хозяина дома, можно ли? Тот мельком кивнул, о чем-то увлеченно хирургу говоря, весь дергаясь. Зла ли она на Бураха была? Да нет, не зла, всю злость ее твирин вместе с мыслями светлыми вымыл, как и обычно. И не осталось совсем ничего внутри Ласки. Словно савьюр да белая плеть сквозь душу ее проросли, в себя до капли сознание вобрав. А там, внизу, песни пели. Хороводы огненные водили. Не живые — мертвые. Назад просили девочку вернуться многоголосым шепотом. На кладбище. Страшно им без нее было. Больно им без нее было. Одиноко. Холодно. И помочь никто им не мог, пока она в этом доме оставалась. Может, выбраться из него можно было? Но и расстраивать никого Ласке не хотелось, что она с сожалением для себя признала. Петра как одного в тишине этой оставить было? Задохнется ведь гений сам в себе. Старая ванна каждый его отпечаток кровавый хранила, в себя вбирая. Можно было брать и читать каждую мысль, будто книгу. Только для начала твирину бы принять… Только до слов Артемия Ласке было все равно, чужим он ей за то огненное мгновение на кладбище стал. Далеким. Не поняли они друг друга — и словно по разные стороны баррикад оказались. Навсегда. Дору еще девочке жалко было. Мать она ей напоминала болезненно. Настолько сильно напоминала, что хотелось плакать, ткнувшись ей в грудь, ни о чем не думая, о ласточках шепча. А мать ведь такая же красивая была… только белая совсем. И без шарфика. Ласка беззвучно выдохнула, закрыв помутневшие серые глаза и ненадолго отдавшись своим тяжелым воспоминаниям. А когда она все же решилась вновь посмотреть в распахнутое окно, протерев лицо ладонями — никого на улице не увидела. Только вдалеке в этот момент пламя веретеном огненным вспыхнуло до самого неба, нисколь страданий ее появлением своим не облегчив. Опять, значит, жгли кого-то? Живого? Ни единого мертвого стона в голове девочкиной не послышалось, что только догадку ее подтвердило. И так больно ей стало… невольно слезы по щекам Ласки потекли, сдерживаемые из последних сил. Какая еда? Сон какой? Когда люди… — Я изюм нашел, — Стаматин неожиданно дыхнул ей в ухо твириновым паром так, что оно зажглось, будто опаленное. Девочка обернулась нехотя, чтобы глаз ее не было видно, и улыбнулась одними уголками рта, головы не поднимая. — Какой он? — сквозь слезы спросила она на сиплом выдохе. — Не ела изюм, что ли? — непонимающе спросил Пётр у нее, оперевшись о подоконник и протянув девочке несколько засушенных ягод. Ласка дар его взяла, прижав к самой груди. Еще тепло и след прикосновения Стаматина на изюме остались… значит, от души был сделан подарок. А это хорошо вышло. Мена произошла. — Нет… Я спрашиваю, отдаешь мне с ним ты что? Боль?.. Печаль?.. Я все возьму, — девочка линию от верха до низа тела архитектора провела этой горстью, словно разделяя его надвое. — Только у меня совсем ничего нет… чтобы обменять. — Заботу свою я тебе отдаю. Бери ее. Я еще… принесу. И ее, и еду… Потом. Не сейчас. Как утро будет. Брат… Ты не думай, брат поймет. Он добрый на самом деле, — обрывками проговорил Стаматин, нахмурившись и сам из окна высунувшись. Плечи его едва ли не шире рамы были. — А от тебя ничего не надо. Ты… и без того мне нечто важное дала. — Глаза у него добрые, у брата твоего, — Ласка сразу же под его рукой пролезла, и сама вновь внимание на улицу обратила, свесившись вниз, пожевывая изюм. Красивая она была, улица. Холодная такая… Когда не жгли на ней никого. И небо красивое было. Если б не вороны, мелькавшие тут и там… В народе говорили, что кто не видит их — тот, верно, умрет скоро. А кто видит — долго жить будет. Да только как за птицами вольными уследить? Мазнули черные перья по воздуху — и были таковы. Увидела или нет? — Глаза… и у меня добрые небось? — Пётр улыбнулся где-то там, наверху, вопрос свой неловкий задав, пока она изюм ела, греясь о твириновый жар архитектора. Все его тело сквозило благодатным огнем. А он о холод ее спины локтем острым опирался, ни о чем особенном и не думая даже. Только пронеслось в голове, что застудиться девочка может. Или от голода умереть. С ее-то комплекцией… Страх ему душу червем в этот же момент точить начал, но виду Стаматин не подал. Только взгляд его потускнел, словно лампочка сгоревшая. И голос дрогнул, когда он что-то добавить к своим словам захотел. Ласка не поняла, почему с ним такая перемена случилась, но нутром почуяла — не так что-то с человеком. Стало ей от этого еще больнее. Будто порошочком все-все внутри выжгло. А ведь поговаривали, что он и правда лечит. Правда, калечит больше, но суть-то одна… А ведь взгляд же у Петра добрый-добрый. Грустный, но такой светлый… — Да. Добрые у тебя глаза. Я такие видела… раз, может, видела. Может, два. Когда Мишка на меня смотрела там, на кладбище, у нее внутри водопад целый бурлил… И так больно ей было, что мне самой больно стало. Она меня прекратить просила говорить с мертвыми, — девочка улыбнулась горько и болезненно, зубки свои показав. — Боялась, что я умру. А я что… А я же тени почти не отбрасываю, какая смерть… И нечего ее бояться совсем. Одними ногами с нами по земле ведь ходит. А мертвые… они важны, мертвые-то. Понимаешь, Пётр? — Понимаю. Мои картины все — мертвые. Что одна, — сказал он, внезапно лбом ей в макушку ткнувшись — и все. Отошел тут же, вздрогнув весь. Потом вернулся так же неожиданно, пальто свое ей на плечи накинув. Проиграл таки страху. Но не зря проиграл. Иногда — можно. Нужно даже. — Что другая. Все мертвые. — Мертвые… Они же красивые такие. Как это — мертвые? — Ласка закуталась в его одеяние, тепло ощутив и обернувшись неспешно. Глаза у нее привычно красные, растерянные совсем были. Взрослой такой она казалась… и маленькой в то же время. И сколько ей лет-то было? Десять? Пятнадцать? Стаматин отчего-то вспомнил, что даже этого не спросил, и совсем стушевался, в рукава свои вцепившись. И картины… они что, правда красивые?.. — Ненавижу их, — пожал он плечами, мыслям всем наперекор. Их ли он ненавидел? Или про себя говорил? Девочка его только за ладонь взяла. Снова пощупала, значит, не спрашивая, можно ли. И пару изюминок обратно в руку его вложила, глаза прикрыв, с силами словно собираясь. — Возьми и ты… немного моей любви. К живому. К мертвому. Ко всему. Чтобы… знаешь, чтобы дышать мог. Как раньше дышал. Я не знаю, как. Свободно, быть может? Но если ты чудо создал, значит, не по земле без ног ходил, а над ней на крыльях летал. И Пётр взял эти слова, окно аккуратно за девочкиной спиной закрыв. Не дуло чтобы на нее пожаром далеким. Да и совсем ничем не дуло. Где-то там, далеко, Артемий полупьяный на диване спал, ругаясь во сне. А здесь, близко, Ласка перед Стаматиным стояла, покачиваясь и в глаза его смотря, пока сам он, ни живой, ни какой-либо еще, на нее глядел, девочку тканью пальто из лоскутов от всего мира закрывая. Оно ведь, пальто это, не потому теплое было, что сшили его наспех из одежд да одеял. Оно теплое было лишь по причине того, что ему принадлежало. И только для нее, для Ласки. В этот холодный день. Да и во все прочие теперь, пожалуй, тоже.