Приёмные

Бурах проснулся на удивление быстро. Да он и не спал, казалось, вовсе. В голове его травяные невесты плясали по золотящейся траве, тарбаганчики из угла в угол мансарды бегали, вороны перьями на доски пола сыпали. Шептал степняк изредка что-то во сне, чуть ли не кричал, вздрагивая весь. А спустя пару часов, едва колокола свое отбить успели, он веки разлепил, лоб потерев — и сел, начав вещи свои перебирать, то и дело головой тряся. Ласке, что тут же от занятия своего привычного отвлеклась, показалось, что она углядела в нехитрых пожитках его человеческую требуху. Даже не показалось — по запаху почудилось железному и мокрому. Ее передернуло, но спрашивать девочка у хирурга ничего не стала, лишний раз отвернув только лицо и начав вокруг свечки ладонью водить, играя отблесками спокойного огня по стенкам ванны. Плохое это дело — в чужие дела лезть. Тихо так в мансарде было… все это время. Пётр чем-то своим давно уже занялся, скрывшись в кладовке, дверь прикрыв. Он гремел там то ли кистями, то ли костями, шептал себе под нос что-то отстраненное и изредка пробегался пальцами по молчаливым клавишам, их не нажимая. Подслушивать — плохо. Это всем известно. Потому Ласка что-то напевала почти беззвучно последние часы, едва дыша, но эти напевы сиплые ее смолкли тут же, стоило Артемию напротив девочки присесть, булку хлеба ей протянув. — Возьми. Этому-то что… ему не о живых, а о картинах заботиться. Придумал себе развлечение в… выпивоха, — проговорил он мутно, неприятно, самого себя перебив. Правильные слова, может быть, сказал, но не для всех были они правдой. И для нее не были, пускай жизнь буквально ей в лицо кричала, что так оно и есть. Девочка взяла дар в руки и, отрицательно мотнув головой, прошелестела и вовсе что-то свое: — Я не знаю, как мне о нем позаботиться… Не стала ничего о мене говорить. Не заикнулась даже, нижнюю губу прикусив до побеления. Самое важное только выпалила — и вновь в молчанку ушла, бортика ванны протянутой рукой коснувшись, чтобы холод ее животворящий ощутить. — Ну да, он же не мертвый, — фыркнул Гаруспик, затылок почесав растерянно. Опять слов для нее не находил совсем. А внешность такая у него была… неприятная немного, наверное? Да, словно из камня грубо вытесанная. Как там дети говорили? Горбатый, большой и с лицом неприятным. Все — он. Но не злым Артемий был, пусть и пытался иной раз таким казаться. Роль такую играть. Добрым, конечно, тоже не являлся этот не раз замаравший руки в крови человек, продолжатель дел покойного отца… — Нет. Он живой, — Ласка посмотрела в сторону двери в кладовку, вырвавшись из дурмана своих полутвириновых мыслей. А там, казалось, весь шум стих, сменившись едкой тишиной. Совсем ничего слышно не было. Только далекое карканье ворон да мышиный скрежет из всех щелей доносились. Но то — улица. — В смысле? — Бурах тоже туда глянул, не поняв, к чему девочка ведет. — Он настоящий, — она в ответ ему просто пожала плечами, задумавшись попутно. И как объяснить то, что этому не подлежит? В голове-то слов много, а снаружи они в единую нить совсем не складываются… Только если глаза закрыть, представить их хорошенько, словно расчесав. И тогда… — Только я не понимаю, как о нем заботиться! — жалобно прощебетала Ласка, наконец собравшись, отломив кусочек хлеба и рядом со свечкой положив душам на откуп. И замолчала она снова, на огонек смотря неподвижно. На отблески его. По сторонам оглянулась мельком, пытаясь мысль нужную отыскать, а там и кресло, и ящик этот, и табуреты… картины в конце концов столпились. Чертежи эти расчудесные, но непонятные, тенями укрытые. А ее самой нет нигде. Мысли этой. Но вопрос на языке ужиком все же завертелся. — Я привыкла петь колыбельные. Я не знаю, что нужно живым. Им нужны колыбельные? — спросила Ласка все же, тем самым всю фразу свою неловкую завершив. Проще было бы у Петра поинтересоваться насчет этого добра, конечно, слушал же… даже сейчас. Из кладовки своей. Раз замолчал, прекратив кости перебирать и мелками по кирпичам елозить. Но вдруг что-то не так она сделала за эти долгие часы? Он-то и не сказал бы. По взгляду тоскливому архитектора видно — не сказал бы. И пальто это теплое на плечах… словно самую душу греет, а не озябшее тело. Девочка так его и не сняла отчего-то. — Нужны. Даже взрослым бывают нужны, — успокоил ее Гаруспик, суть уловив и по белым волосам Ласку потрепав. Не умел он красиво говорить. Все прямо да прямо… Дети городские вот перебрасывали друг другу утку, будто обещал он шею кому-то свернуть, когда злился. Из их братии. Кларе, что ли?.. Верно, ей! — Я научусь. Пётр меня научит. Мне здесь тепло. Мне здесь… нравится, — призналась Ласка, поделившись с хирургом чем-то сокровенным, но голос ее дрогнул внезапно, фразу оборвав — и исчез. И сама она исчезла, прощупав пальцами окровавленные половицы около своих ног. Из сумки это Артемия накапало. Бурые разводы повсюду растеклись. Чем-то железным пахнуло со всех сторон — и холод по коже пробежал табуном мурашек. Словно нож под сердце девочке вонзили. Это он вонзил. Но не ей, конечно. Раз. Два. Как тиканье часового механизма. Дышать тяжело стало уже Ласке, голова у нее закружилась от этого запаха. Будто воды колодезной в легкие набрала, алым окрашенной. Мертвые-то его простили. За все, что он сотворил и сотворит еще. Они добрые, мертвые-то. А живые?.. А живые редко такое прощают. Если умеют вообще они это. Прощать. Девочка на руки свои посмотрела со страхом в глазах, чувствуя всем своим существом, что они в крови по локоть, но нет — лишь самые кончики пальцев заляпаны оказались. Нужно ли это было делать? Не ей. Ему. Этому… мяснику от мира людей? Нужно, наверное. Иначе не стал бы. Он же не плохой. Он — не такой как все они, слишком долго в Столице пробыл, обычаи забыл, но никак от этого плохим не сделался. Не бывает плохих ведь. — Пётр-то? Он научит… — холодно, но как-то беззлобно проговорил Артемий, так и не поняв, почему Ласка прервалась. Он напоследок только ее оглядел в меру жалостливо — и вышел прочь, дверью скрипнув. А девочка отрешенно жевать хлеб начала, половину от него отломив, словно забыться в еде этой пытаясь. А вторую куда деть? И без слов понятно было. Скользнула она к кладовке зверьком диким, постучала тихой дробью. Пётр и правда там оказался, хотя где ж ему еще было спрятаться. То ли чертил, то ли мастерил все это время… половину стены вот изрисовал, мыслями переполненный. Рубашка его совсем распоясалась, чуть ли не всю грудину оголяя, зато глаза таким живым огнем горели теперь! Словно там, на дне их, все кладбищенские костры разом зажглись да улицы в бесноватых зрачках собрались, в пляс пустившись. — А, это ты?.. Думал, брат, — протянул он с долей разочарования, рукой на неровные рисунки, его окружавшие, показав. — Твоя идея вот. Вернее, наша… идея, да. Яма, ты видишь ее? Великая это… Яма. Брату бы ее увидеть… Если этот человек был сейчас лишь тенью архитектора, то представить было страшно, каким бы он стал, на ранг выше поднявшись. Законы тяготения даже на чертежах его были переломлены словно спички. А что до остального? И остальное бы сломалось, сомнений не было, направленное верной рукой в нужную сторону. Жаль только, руки Петра еще не очень слушались. Тряслись, бедные. Хотя, вроде бы, и не пил вовсе… — Поешь, — Ласка протянула ему половину булки, и он взял, так с ней в ладонях и застыв, глазами хлопая осоловевшими. — Артемий принес. Нам. — Принес… спасибо, — Стаматин то ли улыбнулся, то ли что-то еще, после чего на пол опустился, бутылку воды с полки над черепом взяв. Надо же, твирин у него, что ли, дома закончился? Или не хотелось просто? Чтобы ему… и не хотелось? Девочка услышала далекий скрип половиц, прислушалась к нему — и тут же тарбаганчиком за угол метнулась. Туда, где постель Петра была. Чудом тряпку с полотна недописанного не свалила. Почему в кладовке не осталась? Знала, что туда точно придет обладатель этих легких, звенящих шагов. Нутром чуяла. Вот и решила место побезопаснее найти подальше от лишних глаз. Ласка на пол близ тумбы распахнутой настежь на колени опустилась, под вазой из бутылки с савьюром, да так и осталась, руки на ногах, платьем прикрытых, сложив, даже свечку с собой не взяв. Нет ее. И не было никогда. По бумагам здесь вообще Пётр один живет. Те-то, новые, брат его разорвал. Надвое. И ее чуть на половины не разгрыз за компанию. — Брат! Вызывают нас! — то ли тенью, то ли стрелой в мансарду ворвалась высокая фигура Андрея. Вся в белом. В красивом. В полосатом таком… и распахнутом настежь. Оскалился близнец, Петра за плечи схватив, тут же его в кладовке отыскав чуть ли не чутьем — и рывком подняться помог, рубаху ему поправив, за шнурки ее дернув. Так, что брат хлеб выронил, глазами захлопав непонимающе и сонно. — Кто еще… вызывает? — архитектор шею свою потер, расслабив натянувшийся ворот. — Инквизитор, брат! — Стаматин-старший оглянулся по сторонам, взглядом ища самую нужную вещь. — Пальто-то твое где?! Нервный он был. Взбаламошенный. Дергался во все стороны будто под ударами тока. Половину комнаты по кругу обежал, верхнюю одежду Петра взглядом выкапывая. За угол кинулся, к постели подлетел… и где стоял чуть не упал, на Ласку у тумбы наткнувшись. Та только жалостливо на него посмотрела, со своих плеч лоскутное пальто сняв и протянув Андрею. Невыразительная, бледная, хуже самой смерти на вид. И чтобы… в пальто. — Дай сюда! — он одежду из ее рук дернул, чуть не порвав, пока Пётр, пошатываясь, до табурета добрался сначала, а после, оперевшись о него, мутно выдохнул, глаза ладонью дрожащей потирая. Смертельную усталость почувствовал он внезапно. Словно весь город на плечи его навалился… и думать так трудно, смотря сквозь этот тяжкий груз, стало — словами не описать. — Ты аккуратнее… с дочкой-то… — протянул он, наконец поняв, что к чему, пока Андрей на него пальто надевал, что-то озлобленно в сторону Ласки бурча сквозь зубы стиснутые. А что он бурчал? Да черт бы его разобрал… То ли за порог выбросить хотел надоедливую девку, то ли в Управу сходить, чтобы выселили ее хоть в ту же ванну на улице. Как иначе-то? Не до живых детей им, да еще и чужих тем более. Один ребенок у них — Многогранник. И никого больше не надо… — Великую Яму я построю. Мы построим. Вместе. Она мне такую идею дала… Такую!.. Здания — это же не только вверх, брат! Это же и вниз… — Пётр ухватил близнеца за плечи, прервав его ругань, тряхнул слабо, вперил взгляд мутных, но сияющих чем-то потаенным глаз в такое знакомое лицо… Андрей ему самый близкий. Самый родной. Он — все поймет. Он — все простит. И не разозлится даже. Не может ведь брат на брата злиться. Пускай глаза у него в моменты ссор редких сверкают, пальцы со сбитыми скобами в кулак сжимаются, но он самого себя за шкирку стальной хваткой держит. И — не отпускает. Никогда не отпустит. Не может близнец его предать. Обмануть не может. Поперек слово сказать — тоже. Всю жизнь они вместе. Рука об руку. Рука руку моет. Словно они — не руки даже, а пальцы. Из одной ладони растущие, век переплетенные, век… Скрежетнуло сталью. — С ней, да? С ней построишь? — отчего-то сквозь зубы рявкнул Андрей, слова начав перебирать. Цепляясь за неприятные слова. А глаза у него такие в этот момент стали… неприятные совсем. Будто одного взгляда их было достаточно, чтобы брата с дочкой его приемной дотла сжечь. И Пётр это всей душой почувствовал, назад отшатнувшись и едва не рухнув с табурета своего. Страшно ему стало, что ли? Страшно. Ласка, робкая и молчаливая натура, из своего угла так и не высунулась в момент их разговора, на свечку смотря и бессловесными губами молясь. Все с духами шепталась, по черепкам их собирая, не слушая никого, кроме них. Лишь бы не сердились мертвые. Лишь бы не плакали они горько. Она-то все вытерпит… Хотела было колыбельную затянуть, чтобы все успокоились, совсем все, даже живые, да не успела — ее за шкирку протащили до самой стены, на ноги подняв и за горло болезненно в эту же стену и вжав так, что воздух в легких кончился. — И чем ты… лучше? — резко, отточено, как удар ножа под ключицу рявкнул Андрей ей в лицо, до своего уровня ее дернув. Жить-то можно, услышав эти слова, а вот душу Ласке словно с корнем вырвало. И глаза на нее яростно смотрели, зрачками дергая. Отстраненные, туманом подернутые, злые глаза. Не такие, как у Петра. Никогда у него таких не видела… да и когда б успела? День они знакомы… и то половину дня. — Чем. Ты. Лучше? — шипение сквозь уже стиснутые зубы и сильнее стиснувшиеся пальцы словно удар колокола прозвучало, девочку заставив воздух глотать. Она оказалась лучше чего? Многогранника? Розы? Его самого? Такая боль где-то в глубине зрачков близнеца волком взвыла, что Ласка его за руку взяла, коей он девочку за глотку держал, своими двумя в попытке облегчить страдания его. И ледяным прикосновением этим словно весь дух из Андрея вышибла — таким пустым оскал твиринового демиурга стал. Словно кожу с него сняли, все десна и зубы в раз обнажив. — Душа душу знает, а сердце сердцу весть подает… — улыбнулась она ему, не дыша. — Не тебе из нас веревки вить! — что-то звякнуло отрывисто, металлом у Андрей в левой руке блеснуло, ей под ребра двинувшись. Но не успело — Пётр на брата кинулся тут же да на пол его сшиб, за запястья к половицам прижав, заставив нож выпустить. А Ласка следом за ними свалилась, не сумев устоять на ногах. Живая? Мёртвая. Почти мёртвая, как и обычно. Не тронул Андрей ее, не успел, испуга даже в глазах серых не увидел за то острое, болезненное мгновение. А вот заботу узрел. Ведь ей его жалко было в тот момент. В зрачках ее это блеснуло недвижимых. И его в сердце клюнуло. Оттого он и наваху выправил, едва в печень ей по самую рукоять не загнав. Чтобы… ничего не свила из него. Как из брата. Не свила. И идеи — их идеи, остались без нее. Ведь нет же места в великом творчестве пустым девкам с кладбищ и не было никогда! Провались ты под землю, Дора Фейгель. Провались! — Брат! Был ты братом мне… да чертом стал… — Пётр в сердцах голову на грудь себе уронил, рухнув с него как подкошенный. Не было сил в его костях и жилах такого зверя удержать. — Был… да чертом… — Замолкни. Андрей сел, головой что собака тряхнув. На Ласку посмотрел яростно — а та так и осталась лежать, растерянно перед собой глядя в оба глаза. Никакая же она! Совсем никакая. Таких весь город полон. И чем же именно эта девка лучше прочих? Что брат родной… на него… — Хочешь, я тебе спою?.. — спросила она шепотом звенящим, ему в лицо взгляд свой обратив, улыбнувшись вновь. Светло так улыбнувшись… никто так в глаза его еще не улыбался. И тут же захотелось выдрать с корнем эту улыбку, лишь бы не видеть ее никогда. — Лучше станет… Артемий сказал… Живым тоже колыбельные нужны. Всем нужны. — Провались ты. Ничего мне от тебя не надо, — рявкнул он, на брата посмотрев без особой надежды. А тот и сам на полу расселся, щенком на девочку глазея. Гнать его б веслом, кое его сюда принесло… — Ничего мне от нее не надо, слышишь? Отплясал я свое, тьфу, — плюнул Андрей себе под ноги, по скобам пальцами пройдясь. Вспомнили кончики их холод металла, приуспокоившись чуть и бурю внутри него уняв. После этого архитектор и наваху подобрал, за пояс упрятав понадежнее. Не переломит его никто. Век стоять он изваянием будет. Ни девка эта, ни Ева, что за бакалавром столичным теперь собачонкой таскаться начала, подохни она в могиле сотню раз ему не знакомая даже, ни… Брат? …не переломят. — Ее-то… не вызывают? — Пётр только глаза прикрыл, выдохнув болезненно, даже о себе не подумав сначала. Нашелся, герой. А после все же спросил: — И… с нами что будет, брат?.. Опомнился, что ли? — Ничего не будет. А ее… кому она нужна, дев… дочка твоя? — Андрей свои слова в этот момент из горла вырвать хотел, но все одно — сказал. Пересилил гнев, съел ярость. И выдавил сквозь стиснутые в нить зубы: — Тебе одному и… нужна. — И тебе нужна. Такие… идеи. Такие идеи в ней. Хоть всю — за стекло, — Пётр поднялся, Ласке руку протянув — и она за ним потянулась, встав. Худая, высокая, совсем чужая здесь. Будто белую кошку на порог пустили. А белые-то глухие все… А эта наоборот слышит. И видит не глазами — сердцем видит. В корень зрит. И вся — словно из стекла. Горло посильнее сдави — переломится. Андрей бы так и сделал с легкой душой. Ласка же к окну отошла, мыслей его не зная, болезненно в стекло лбом ткнувшись, охладиться чтобы — и замолчала совсем, заунывно себе под нос песнопения шепча без звуков. Весь лед улицы в себя вобрала, напиталась им… выдохнула неспешно. Вдохнула поглубже спустя пару секунд, обернулась — и никого не застала в мансарде. Выбрались братья наружу, ее здесь оставив. Ничего напоследок не сказали. А сколько она так стояла, их спор жаркий не слыша? Минут тридцать — точно. Но когда очнулась и вновь к окну прильнула, увидела, как они мимо дома бредут по улице и Пётр на нее, Ласку, смотрит, взглядом провожая. И что брат его за рукав дергает, что-то на ухо шепча. Одно слово — Шудхэр. Но не для нее, нет конечно же. Ей все — добрые. Все — хорошие. Кто на земле зло творит, тот души своей не ведает. А этот… что он ведает? Да совсем ничего. Заглянул бы кто… водички б хоть принес. Ласка по кругу комнату обошла, взглядом ее изучая. До этого смотрела, конечно, тоже, но сейчас ей особенно это нужно стало. Ее же… жилье теперь. Хоть бы и навсегда. На кладбище хорошо было, конечно, но здесь-то другое все. И человек другой. Забота ему нужна. Не ей — ему. Она-то как твирь степная, прорастет везде, где корни пустит. Хоть с боками сырыми, хоть и вовсе без боков. Неделями не корми, дай только в глаза себе посмотреть. Чтобы душа чистой-чистой, словно вода колодезная, стала. Чтобы пальцы переплелись, и в этом переплетении пальцев свои линии появились, нервы в узелки связывая. Девочка набрала воды в кружку, лампочку над постелью зажгла. Присела на самый край, склонив белобрысую голову. Хорошо ей так стало… Словно плохо и не было никогда. Жаль только, Пётр хлеб-то не доел, тот так в кладовке и остался на полу лежать. Спасибо брату. Или дяде? Как бы называть его теперь… шепотом губ Ласка имя его произнесла. Андрей. Андрей Стаматин. Архитектор. Великий архитектор. Он тоже строил Многогранник. Честь и хвала ему. А что человек страшный… так кто без греха? Кто без него, пускай первый камень ей в лоб кинет. Чистая душа… Девочка переждала еще немного, воду попивая — и вдоль стены двинулась, себя за плечи обнимая. Чертежи и картины… всюду эти картины. Красивые. На самом деле красивые. И почему они для Петра мертвые? Живые же. Прекрасные. Что ничего не понятно на них, так это просто смотрит она не так. И он не так смотрит, точно! А как взглядом за край веретена зацепится, суть жизни познав, так и полотно распутает. И одно краше другого будет изображение мазками кисти по холсту. Ласка ткнулась лбом в одно из творений Стаматина. Глаза прикрыла. Представила. Синее — небо. Или большая лужа. Одно или другое — невелика разница. Все зависит от взгляда. А где небо и вода, там и земля есть. Где земля, там и дом ее. Девочка улыбнулась сама себе. Сначала совсем слабо, а после — широко, весело. И так хорошо ей стало! Нельзя же… совсем без любви. И как это — картины не любить? Что они, не живые, что ли? А если даже и мертвые… Как они без любви? И правда, как?