Приёмные

Брат не понял. Совсем ничего не понял. Пока Пётр с Андреем до Собора шли — все уши Стаматин-старший протрещал близнецу своему, глазами на того сверкая. Настроение его в пол вдавил своими колкостями да насмешками этот веселый и зубоскалящийся дьявол. И не жало ему нигде… Полная грудина воздуха была — и все не хватало. Рубашку, казалось, еще шире распахнул от нервов. Смотрите все! Смотрите! На шее — нитка-веревка с братской рубахи. На шее — из бусин ожерелье. На шее — вены тонкими канатами. Красивый он был, брат Петра. Повеса повесой, дьявол дьяволом, но красивый… словно сам черт из адских глубин. Близнец ему — не чета. Лицо одно, но манера вся иная. И с этой манерой не поделать ничего, ничем не перебить. Нет в нем живого огня! А в брате — все есть. Пока мимо детских игрищ, городских степняков да их твириновых невест они брели, Андрей не раз и не два ругнулся, тему наконец переменив. Терпеть он их не мог, местных. И они его не любили. Смотрели косо, зубы точили, переговаривались за спиной звенящими шепотками. Но — не лезли. К нему — никогда. Боялись, верно. В кабаке кто бывали из городских — те видели, какие зверства Стаматин с половины оборота устраивал, выпив чуток. Кто слово поперек скажет — тому наваха в грудь по рукоять. И хоть молчи, хоть не молчи, попался ему пьяному — поминай, как звали. А трезвым он редко бывал. Поддатым — часто. Трезвым — почти никогда. Не раз Андрей сам бит был. Не раз других бил. Потом скобы на руки ему нацепили — совсем пальцы переломал себе Шудхэр столичный — так он словом резать стал похуже, чем ножом. Злой, резкий, ненавистный сделался. Хоть и был таким всегда… Недовесок таланта глушил в себе как мог — и все одно первый стену лбом таранил. Любую стену. Знал же, что скорее она переломится, чем он. Вот и теперь. Не человек — таран. — В отцы заделался. Надо же! — вновь поднял Стаматин-старший злободневную тему, не обернувшись даже, а только шаг ускорив. Вдоль улиц, вдоль урн, вдоль скамеек да гробов распахнутых. По лужам, опавшим листьям и стеклянным шарикам, что под ногами его рассыпались на искристые осколки. — А чем я плох?.. — нелепо спросил Пётр в ответ, бредя за скользящим вперед против ветра близнецом, в пальто кутаясь. Один его шаг — это пять шагов брата. И гнался он за ним следом все, гнался… словно пропасть меж ними за последние пять лет образовалась, а не лестницы ступень, что всегда была, различая их творческий гений. И никогда ему эту пропасть уже было не преодолеть, потому что единственный мост через нее в твирине утоплен оказался. — Ничем не плох ведь. Умру хоть достойным человеком… а после себя ее оставлю, — заключил архитектор, за ворот близнеца прихватив и затормозить вынудив. — Многогранник ты после себя оставишь! После нас! О нем подумай… — в сердцах бросил ему Андрей, но все же осекся, задушил злую собаку внутри себя, вывернувшись из дрожащей хватки и за плечи Петра схватив: — Она же никогда его не поймет так, как мы его понимаем. Очнись, брат!.. — Поймет. Ласка все поймет… Не все ж нам особняком держаться. Такую идею она мне дала! Яма. Великая… Яма. — Все уши ты мне ямой этой прожужжал! Треснуло что-то в воздухе, будто искра проскочила. Далекая ворона каркнула — и уронила свое перо меж братьями, над самыми их головами в два взмаха крыльев пролетев. А после растворилась, словно и не было ее, средь угольных облаков. — А ты мне?.. Ева, Ева… Не видел ее никогда в глаза. И не увидишь. И не любишь ее. Всех своими зовешь, а своей так и не нашел. Дурак… — Пётр поправил подол пальто, неожиданно огрубев и глазами блеснув, но тут же испугавшись. Словно не он эти слова говорил мгновением ранее, а сами они из его рта бурным потоком лились. И откуда? Накопились, что ли… За столько лет беспробудного пьянства что только не накопилось! — Ладно, давай не будем об этом. Лучше скажи… Инквизиторше-то чего надо? — переменил тему он, близнеца за плечо потрепав и дальше направившись, лишь бы не видеть его удивленно вздернувшихся бровей. И тот, кивком в спину согласившись с ним, вновь быстрыми шагами вперед двинулся, не оглядываясь. — Копает она под нас! Точно копает… Андрей потер зачесавшийся от одной мысли об Аглае кулак, чечетку свою привычную по каменной кладке вышагивая-отбивая. Быстрый он, резвый, эмоциональный. Не догнать его никому! Никогда не догнать. Что ни день, то Стаматин-старший выше своей головы прыгал, небо «рогами» пробивая. И не слушал никого совсем. Брата родного — и того в половину уха. Но и на том спасибо. До Собора. А потом из Собора. Внутри хранителя времени холодно было, словно в том же склепе, да еще и по одному только в него запускали. На улице братьям пришлось битый час торчать. И как же там Ласка?.. Одна?.. Пётр к стене привалился, глаза закрыв, стараясь лишнего не думать. Во рту его ни капли твирина с самого утра не было, непривычное горло ссохлось совсем. Пили-то они с Лаской ночью… Брат, момент улучив, бутылку ему в руки початую сунул, что за пазухой все это время прятал. Сам уже приложиться успел, чтобы не страшно было, как сам объяснил, взглядом нахальным блеснув. И ему подлил для того же. Чуть ли не в горло, Шудхэр бешеный. Чтобы никому из них не страшно было. Чтобы лишнего не сказал никто. Ведь на допросе что ни слово — то обоюдоострый клинок. Так Пётр в Собор и вошел, за стенку держась, весь туманом да паутиной мыслей окутанный. Аглая на него посмотрела, в лице даже не изменившись — и присесть предложила, руки на груди своей сложив. И он опустился едва ли не мимо стула, не глянув ни на него, ни на нее… И пропал. На улице даже отыскать себя не смог. Вчера-то что говорил вообще? Так и не вспомнил… А сегодня о чем речь была? Так и не понял… До «Разбитого сердца» чуть ли не на четверых Пётр брел, пьяный и мутный, за брата цепляющийся. В голове его все трещало, душу зудило, нутро наружу просилось. Жарко нестерпимо было. Пальто снять хотел — так Андрей не дал. Ему-то хорошо, вечно ребра нараспашку. Было б сердце — и то б наружу выставил. Чтобы все видели. А внутри ему еще налили. Бармен его как открытую книгу читал, не спрашивал ничего даже. Все в стакан маслянистый твирин лил, и тот искры во все стороны пускал, от каждой грани отражаясь. А пах так… ничто так не пахло, как он пах! Терпко, ядовито, остро. Будто наваха. Будто основание Многогранника. Будто стебелек савьюра в вазе… Пётр узловатыми пальцами Андрея за ворот сгреб, на пол уже сползая чуть ли не в беспамятстве. Глаза закатил. Попросил так, как никогда не просил: — Ты еды-то… дай. Дочку нечем… кормить… не червями ж да вареньем… корми-ить… — Ты б еще червями… — ухмыльнулся в ответ тот. Но… понял? Точно — понял. В кладовку направился даже, брата за собой протащив. Архитектор и не сопротивлялся, на двоих все равно не держась. Так и остался сидеть в дверном проеме, на пол тенью сползя, пока Андрей ему к ногам все подряд волок, раздобрившись под влиянием твириновой феи. Молока пару склянок отыскал. Консервы какие-то. Хлеб. Орехи. Изюм. Тан. Соленый курут, который никто из них не любил, но на закуску он каждому хорошо шел. Лимоны. Яблоки. Пётр взглядом добро это окинул — и только голову на брата задрал, спросив охрипшим голосом: — Поможешь… донести?.. — Помогу. Куда ж я… денусь. Туда же, куда и ты, — уже совершенно беззлобно ответил ему Андрей. И совсем сейчас он не был тем человеком, что утром едва Ласке под ребра нож не всадил, волком рыча. Совсем не был. Пахнущим твирином — был. Он всегда им был, король твиринового шалмана. А вот убийцей — нет. Только сегодня. Только для Петра. Не был. По лестнице наверх они оба не шли — ползли. Один под тяжестью продуктов сгибался. Второй — зябко сквозь стиснутые зубы желчь цедил. Не удержался. Едва на улице оказался — наизнанку его вывернуло. И сам он в куст сполз, за урну цепляясь пальцами. Тонкими пальцами художника и архитектора. — Спился совсем… — выдохнул кто-то мимопроходящий — и рядом с ним свалился тут же с чужими руками на горле. Здесь уж Андрей церемониться не стал — до хруста сжал шею обидчика и не отпустил, наплевав на все скобы, кровью начавшие заливаться, пока степнячье тело не прекратило свои жалкие дергания под ним, навсегда обмерев. Тогда только он вдохнул промерзший воздух полной грудью, хрипло рассмеявшись. Так, чтобы весь город слышал. Так, чтобы весь город знал! Пока мутной пеленой глаза покойника покрывались, он ему в лицо смотрел, диким зверем скалясь. Не волк. Не собака. Что-то куда более худшее. Темное. Словно все самое плохое из всех людей вынули — и ему в грудину вместо сердца вложили. И всем он это теперь показывал. — Черт ты, бра-ат… — Пётр провыл что-то из куста, на спину перевалившись и глаза закатив. Не в силах смотреть был. И жарко ему вновь стало… Огнем изнутри горел архитектор. Будто сам вечер костром сделался, и он посреди костра этого в пляс пустился, опаленным воздухом дыша. — Чертом был… чертом и умре-ешь… — Представление окончено, брат, — усмехнулся Андрей ему в ответ, после чего руку протянул, через труп переступив коченеющий. — Домой пошли. К дочке твоей. Думаешь, злюсь на нее? На тебя? Так нет, не злюсь… — он дернул головой, пьяный и теперь куда более близкий, чем раньше — и Петру подняться помог, едва за ним не упав да еще и рассмеявшись задорно. И вновь мешок в руки взял. И вновь понес его, теперь еще и брату идти помогая. Вот вдалеке ванна знакомая показалась… тоже свечками набитая, как и вся мансарда. Откуда Ласка их только брала? Люди же увидят — смеяться будут! Но с другой стороны что им до людей? На все воля исключительного Каинского племени. А свечки горят, дрожат, отблески пламени — всюду! Куда ни глянь… — Что совой об пень, что пнем об сову… — …и все одно сове больно, — Андрей до двери близнеца доволок, по деревянной плашке кулаком затарабанив, когда на себя дернуть ручку не вышло даже после поворота ключа в замке, а после и вовсе заорав: — Открывай! Заперлась, дура!.. Возьму — и выбью к чертям! И никакие скобки тебе не помогут! — Люди здесь ходят… — послышался с той стороны Ласкин шепот спокойный — и она наружу выглянула, воздухом холодным задышав. Посмотрела сквозь Стаматиных, словно их не видя, и в сторону отошла, пропуская близнецов в дом. — За себя-то я не боюсь. За картины… за картины страшно мне стало. Вот и… — Бормочешь все, бормочешь. Сама сейчас поволочешь все это. Не хочешь, нет? Куда руки тянешь! Все одно не дам, — Андрей мимо нее Петра словно куклу протащил, на ступеньки того усадив. И сам рядом сел, своей ношей брякнув об пол и голову дурную склонив. Курут на половицы выкатился, под ноги девочки попав, пока она на щеколду закрывала дверь. Никто чтобы не пришел. Совсем никто. Не нужно им сегодня гостей. Да и вообще никогда не нужно. — Пахнет… солено, — она как заметила, так сразу подняла странный шарик, поднеся его к своему носу. Знакомое что-то… еда, что ли? Пётр на нее мрачно посмотрел, ничего не сказав, только за лоб схватился, зябко всхлипнув внезапно. Будто боль его прошила — и дух прочь начал выходить со слезами паршивыми вместе. — Брат, не вой! Не вой… — Андрей тут же его за запястья к себе дернул, силой их опустив. В лицо ему посмотрел. А ведь это такое же лицо, как и у него, только бледное совсем. Хотел оскалиться Стаматин-старший — да не вышло, самому дурно было, не слушался рот. Так и застыли они как две статуи кривые. Одна другой краше, одна другой пьянее. И та, что чувствовала себя чуть лучше, сказала: — Дочку свою спугнешь еще, дурень. — Дочку… — протянул Пётр в ответ Андрею едва слышно, понурившись совсем от его слов. Темные волосы на лицо спали, пальто с плеч сползло словно опустившиеся крылья. Тогда Ласка напротив него присела, курут обратно в мешок положив, место ему найдя. — А картины и правда живые. Я пела им. Красивые такие, будто во снах. Они молчали, но… они правда живые, — она нахмурилась, по половицам пыльным ладонью проведя. Потом взглядом за скобы на пальцах Стаматина-старшего зацепилась и за руку его схватила бездумно. Тот отдернуть запястье не успел, только зашипел что-то матерное, пустое, в лицо ее рассерженный взгляд вперив. — И ты живой. Андрей, кажется?.. Я обработать могу раны. Мазок красным по белому. Неприятный запах твирина. Хруст в шее, отдающийся судорогами по всему телу. Ласка каждую нотку далекой боли мертвеца неизвестного ей прочувствовала, но не отпрянула, позволив чужой печали утонуть в ее заслезившихся от бури эмоций глазах. — Все ты можешь… — Андрей только вновь головой тряхнул, чуть ли не в сон проваливаясь, а девочка бинта обрывок из кармана вытянула, работу свою неумелую начав. Артемий дал ей его, что ли? Или, может, сам бакалавр столичной медицины заходил, пока они по Собору да кабаку шлялись? Не особо это важно было — она наспех скобы перевязала, едва их касаясь своими пальцами ледяными, и вновь напротив Петра села. Одному помогла — и за второго приняться была готова. Широкой души человек… — Т-ты… им пела?.. — вытянулся Стаматин по струнке, воспряв вновь, но лишь на миг, а после перед ней на колени съехав и руками в пол уперевшись да головой ей в грудь ткнувшись, всхлипнув и окончательно упав ей на ноги лбом, глаза закрыв заслезившиеся, — пела-а… — И тебе спеть могу… Если боль отдашь. И слезы отдашь тоже. Отпустишь если себя, бедный мой, — ласково прошептала девочка ему в самую душу, по волосам потрепав ладонью. А ладонь-то у нее белесая-белесая. И все венки наружу. Ниточками под кожей змеятся. — Спят усталые игрушки… — колыбельная из уст Ласки прозвучала глухо и терпко. Но голос у нее был такой… невиданной силы голос. Андрей сам, казалось, заслушался, плечом о стену оперевшись и глаза прикрыв затуманившиеся, пока брат его на коленях дочери лежал, каждое ее слово озвученное и нет губкой впитывая. Странные они все-таки были! Все они. Вся троица. Особенно — в этот вечерний час. Заглянул бы Гаруспик на огонек — точно бы рухнул там, где стоял, за голову схватившись. Куда ж ему было до таких широт познания… — Даже сказка спать ложится… чтобы ночью нам присниться… — Ласка легким движением поцеловала Петра в макушку, на мгновение глаза закрыв — и все, упала рядом с ним усталая и тусклая, едва свечку собственными волосами не загасив. Андрей фыркнул, глаза разлепив с трудом да на них посмотрев дурманным взглядом. Пётр-то задремал окончательно, уже не видел ничего совсем, только сны свои мутные и стеклянные. А девочка в сознании была, моргала растерянно, не в силах даже головы потяжелевшей поднять. И правда, что ли, воздух степной так тело сушит? — Души слабее тел… а иной раз и наоборот выходит. Да, белесая? — спросил Стаматин-старший у нее, бровь выгнув насмешливо, после чего наклонился, из мешка яблоко достал — и ей в руки протянутые передал, ухмыльнувшись: — Ешь давай. Сказочница… — Не гостям хозяина, а хозяину гостей благодарить… — ответила она совсем уж туманно и непонятно, одной этой фразой Андрея отрезвив на мгновение. — К чему это ты? — Да просто. Вспомнилось вдруг. Бывает же, что говоришь-говоришь, а слова все страннее и страннее становятся. И нет им конца… — Ласка кусок фрукта откусила, проглотив, и усмехнулась горько: — Гладкое снаружи. Внутри — шершавое… — Заболеть-то боишься? Смотри, брата мне не зарази. Головой за него отвечаешь, — Андрей себе по горлу ногтем чиркнул, а после нахмурился, взгляд куда-то в потолок отведя. И спросил, стыдясь собственного вопроса: — Так что за Яма-то? Что аж Великая? — Заболеть… не боюсь. Мне бояться нечего. Когда сахар в чае растворяется — он же не исчезает. И я не исчезну. А с Ямой что? Ни слова про нее не сказала. — Но ты-то не сахар. Да и легко тебе не бояться, всю жизнь среди мертвых прожив… Согласен. Но ты на вопрос мой ответь, не томи! — Да… не сахар, а кукла я набитая. Под дождем промокла да подобрана оказалась. И не одна теперь во всем мире. Все время это… забываю, — Ласка сладко выдохнула, наполнив воздух пряным ароматом свежих яблок. Она ведь на самом деле вся состояла из запахов и звуков. Такая была… невесомая. Будто зефир в полупрозрачной обертке. Сорви ее — и ничего не останется. — А Яма… Это как «Роза», понимаешь? Только вниз идет своим бутоном. Посмотри… все стены вокруг тебя изрисованы. Мелом. Он рисовал. А я рассказывала ему, почему мертвым тоже нужен свой Многогранник. Андрей послушно оглянулся, словам ее внимая — и только теперь понял. Осознал, глаза свои твирином да бытом замыленные разлепив. Сам словно в «Розе» на мгновение оказался, столь исчерченным окружение вдруг стало. Переплетение белых линий, штриховок, лестниц и каких-то сумбурных, нечитаемых надписей… Пётр будто из ничего идею свою с Лаской творил, могилу для всего человечества копая. На воздухе картину пылью да паутиной писал. Но если первый его с Андреем проект был возвышением, отрывом от всего рода людского, пружиной, то второй… чем он был, второй? — Думаешь, мы это построим? — спросил Стаматин-старший у девочки, попутно пьяным взглядом каждую линию огибая без продыху. Ничего толком не разбирая уже, но при этом каждую деталь выхватывая. Нутром он понимал, что и как у брата в голове и на чертежах строится. Но на стенах-то почему Пётр рисовать решил? Неужели бумага закончилась? Во всем мире, видно, сразу… чтобы так, на половицах, на обоях, на краешках перил. Даже на потолке!.. чертить. И правда, что ли, настолько великая идея? — Не знаю. Нет ничего плохого в том, чтобы… попробовать. И вообще плохого нет ни в чем. Ты же знаешь. Взгляд у тебя такой… знающий. Не злой, как все говорят. Просто… отрешенный, наверное? И… ты пойми, что он тебя простил. Тот, кого ты сегодня… И давно когда — тоже, — Ласка остаток яблока сжевала, с веточкой и костями его проглотив, не поморщилась даже. А вот Андрей поморщился, на нее посмотрев. Узнала-то она об этом откуда? О том, что только вот произошло? По крови на пальцах? Да, верно, по ней! Сама же бинтовала… умелыми руками своими. И чего он на нее обозлился тогда? Уже и не вспомнить… Но зачем себе врать? Свежо предание! Брата она у него отобрала. Сердце его. Заботу его. Всего — и сразу. Как ножом отрезала. Так бы и ее… отрезал. Да нельзя. Пётр-то у нее в ногах спит не потому, что места другого не нашел. А потому что сердце у человека там — где дом. И душа там. И если целое тело людское — храм, то иконы его, верно, в тепле сердца самом. Ну или в холоде его освежающем. Ласка-то льда холоднее. Кукла она… и правда, кукла фарфоровая. И священное писание в то же время. И каждый перед ней всегда будет словно на исповеди. — Про Фархада говоришь? — хмыкнул Андрей отрешенно, пытаясь от мыслей уйти и пальто брата подняв да сквозь муть головной боли сам на ноги поднявшись, вновь девочку всю оглядев. — Про него, да? — Не злится он… Фархад. — А мне все равно, знаешь. Злится, не злится… Гори он огнем, слышишь? Заслужил. За что — не скажу, лучше язык себе вырву. Но знай — заслужил, — Стаматин набросил на обоих них, племянницу и брата, вещь лоскутную да самотканную и наверх двинулся, напоследок отмахнувшись: — Будить брата не стану, не думай. — Простудится же… — А пальто вам на что? Да и теплые здесь времена года-то… Осень, кажется, сейчас, — Андрей пару ступеней еще прошел, но остановился внезапно, воздух пыльный носом втянув. И усмехнулся самыми уголками рта, петлю на шее из нитки-веревки от братской рубахи прощупав: — А твирином-то и не пахнет здесь. Неужто я его сегодня… споил? — Горе его сегодня… споило. И так жаль его. Я пытаюсь горе это забрать — а он заботу мне дает вместо него. Словно самое сокровенное… — Ласку совсем сморило, и она глаза уже прикрыла, на собеседника во время разговора не смотря. А Пётр ее колени обнял, словно подушку или любимую, всхлипнув во сне протяжно. И что ему там виделось?.. — Не мое это дело, белесая. Как там тебя звать… а, черт с тобой, протрезвею — скажешь. Брат принял тебя — и я за ним последую. Но помни — у него рука твердая, но сердце мягкое. У меня — все из железа выточено. Почую беду — мигом за порог вышвырну. И не посмотрю, что скобы мне кулаки держат. И не посмотрю, что он тебя как дочь принял. За вкус не ручаюсь, а горячо будет, — отчеканил Андрей сухо, но с чувством, пошатнувшись и от перил оттолкнувшись, наверху скрывшись с концами. Шудхэр! Воистину — шудхэр. В одном только во всей своей речи он соврал — и сам живым человеком был, пускай из себя из глины да костей слепленного и строил. Задело ведь его что-то, засев иглой глубоко внутри. И она, игла эта, стежок за стежком его раны шила, его кости крутила, его самого переламывала будто спичку. И другим делала. Даже не совсем другим, но настолько иным, что зеркало теперь пред ним поставь — себя от брата бы не отличил. Хоть так поверни, хоть эдак. Глаза-то у них всегда одни на двоих были. В душу смотрящие.