Приёмные

Собор… Каким же он странным был. Собор. Высоким, в небо смотрящим, терпко пахнущим чем-то неземным. Он постоянно свой ритм отбивал. Уникальный, живой, сердце заставляющий трепетать. И хорошо так под его сводами становилось… словно само время замирало, когда ты касался кончиками пальцев его стен. Великое творение!.., но пустое, как говорили городские. Неясно, почему так случилось. Неясно, как. Но не было в нем чего-то важного… строили-то, верно, безбожники. Ласка часто его посещала до эпидемии, а после — ни разу. То ли не хотела, то ли просто сил лишних не было, она ведь все бродила по кладбищу да мертвых утешала, а своих желаний и вовсе не ведала, поглощая вечерами терпкий твирин небольшими глотками и в бездушных снах забываясь… где кости в воде под коркой льда плавали, совсем как в видениях Капеллы. Дети о них смотрительнице рассказали дня три назад, на ушко нашептав это, словно главный секрет. Они ей в сторожку постоянно что-то приносили, съестное и не только, прося чью-нибудь душу для разговора призвать, чтобы… в орех. Жестокие они были. Дети. Да и остались жестокими на самом деле. И она ведь ребенок. Тоже ребенок. Но другой совсем по всему своему складу. Словно бы молоком наполненный и таном вперемешку с сахаром, а не опилками да булавками. Белый, сладко пахнущий и так же говорящий, отстраненный ребенок. Всем своим видом показывающий, что вот-вот от земли оторвется и полетит. А куда?.. На небо, наверное. К родителям своим. Любила Ласка их очень. Всегда любила. А сейчас кого ей было любить? Ответ отыскался сам по себе в чужой ладони, что ее пальцев касалась, трепеща слабо. — А это мы построили, архитекторы. Чтобы… чтобы показать, что можем. Думали, что лучше него не выйдет уже ничего. Только после лестниц-то моих и поверили… И вышло ведь, вышло! А он так неприкаянный и остался… — Пётр к колонне Собора рукой приложился, глаза закрыв, но говорить не перестав. Вспомнил будто что-то важное, ценное: — Но он особенный, так Фархад говорил. И я с ним согласен. Знаешь, он и правда… особенный. Будто с ним в такт все время идет. В городе. Ты… понимаешь ведь?.. — Понимаю… — девочка нелепо улыбнулась, такая смешная в своих попытках все и сразу объять, пальцы его сжав покрепче. — Стараюсь понять. Значит, то и правда твои лестницы в небо?.. Ваши, вернее. Я всегда знала, что такая… душа великая за всем этим стоит. Невероятная душа. И пусть ты и не веришь, но живые они. Все — живые. Андрей ей в спину хмыкнул беззлобно, подобное услышав, а после брата за плечо твердой рукой взял. Но ничего не сказал ему, вместо этого только на дверь кивнув. И без слов все понятно было. Их там все одно ждали для допроса. — Ждет нас Аглая… Точно. А о чем мы с ней вчера говорили? Не помнишь? — Пётр лоб потер дрожащей рукой, на Ласку обернувшись, только сейчас поняв, что ей-то они так и не рассказали ничего о том, что инквизиторша говорила им. О Фархаде не упомянули… Хотя девочка и так знала, ведь сама же нашептала в день знакомства, что красные маки он любит. Фархад. Интересно, а еще что он любит?.. — Как все — так ты сразу домой. Хорошо? Не туда. Не на кладбище свое… Домой. Со мной вместе. Я здесь до ночи буду тебя ждать… — продолжил было свою речь архитектор, но тут же прерван оказался. — До какой еще ночи?! — Андрей, его услышав, остановился у самых дверей Собора, руку для стука занеся, приобернувшись. Не понял братского душевного порыва, оттого и вскипел мгновенно. — Ты что, сдурел? Сквозь заразу по потемкам тащиться? В «Разбитое сердце» пойдем, там подождешь. Не рискуй, брат! И правда… Воздух какой-то мутный был, будто сквозь стекло Пётр смотрел. Он моргнул пару раз, но так и не понял, с чем это связано. Хотел было сказать что-то, внимание близнеца на странность эту обратив, но не успел. Пахнуло чем-то внезапно. Так, что Ласка отшатнулась и от отца приемного, и от брата его, пальто запахнув задрожавшей рукой. Будто спряталась. Была — и не стало ее. А снаружи так, месиво из лоскутов осталось, никогда внутрь него никому заглянуть не выйдет… Тут тарбаганчик мимо них проскакал, веточки сечи в зубах неся кровью кропящие. И кому он только мог их тащить? А главное откуда? Ответ сам собой нашелся. Твирином и белой плетью пропитанный. Самый что ни на есть земной. — Что, остринки в жизни вам не хватает? Раз по чумным районам шатаетесь? — насмешливо поинтересовался у них невесть откуда взявшийся Гаруспик, пройдя мимо них и дверь Собора от себя толкнув. Ответа не дождался от братьев — внутрь зашел. И Андрей подорвался за ним, разъяренно зубы стиснув — да тоже скрылся, ненароком Петра с Лаской для прощания оставив. И тихо так стало на улице… показалось на мгновение девочке, будто даже свет вокруг погас. И померк целый мир, до размера скважины замочной сузившись. — Я подожду все равно. Брат говорит идти, это правильно, но… я подожду. Неладное чувствую… знаешь, будто тень над тобой нависла. И вороны летают. Вижу их, но описать только совсем не получается. А я не пил даже сегодня, ты же знаешь. Трезвый я… дух еще твириновый из меня не выветрился, но правда ж трезвый, — Стаматин неловко плеча ее коснулся, а после на мгновение ко лбу девочки губами приложился, словно долг ей отдавая один из многих. — Ты… спустись главное. Назад. Живой. Оттуда же… и падают иной раз. Так страшно ему было… на самом деле страшно. И сердце билось через раз, удары пропуская. — Как отпустят — так я сразу домой приду. К нам домой. Где краской пахнет… и пальто отдам тебе в руки. — Да что мне пальто… — чуть ли не воскликнул Пётр, так голос его скакнул. — Не за пальто мне боязно!.. Не за него… — и, выпалив это, он замолчал тоскливо, цепляясь за плечо дочкино. Шатающийся, в одной рубахе, словно пылью покрытый… и почему воздух сегодня такой мутный? Почему вообще все сегодня такое мутное? — Любой человек — теплица, пока в нем жизнь теплится. Вот и во мне… есть она еще. И будет. Куда же я от этого денусь? Иначе как мне о тебе заботиться?.. Если некому тебе, Пётр, колыбельные петь будет — это сердце мне разорвет. Ты же хороший такой, — Ласка только взглядом его добрым проводила, когда Стаматин-младший в Собор попятился, все на нее смотря растерянно и жалко. Больно им было. Обоим — больно и страшно. Сон кошмарный горький вкус полыни в горлах их оставил. И ничем его было не выгнать. Девочка только тяжело вздохнула, борясь с ним, по ступеням вниз спустившись — и остановилась, в сторону Многогранника взгляд затуманившийся обратив. Стоит ведь. Великое творение… — Чего ты здесь? — послышался голос Артемия сзади. Неужели Ласка так долго с духом собиралась, не в силах куда-либо двинуться, что он успел освободиться от разговоров с инквизиторшей? Это же сколько времени прошло… Ласка на него приобернулась, половину лица своего выбеленного показав. Сердилась ли она? Да нет, не сердилась совсем. Сжег так сжег… Все одно на ее жалкое мнение плевать целому городу было. Живые люди на улицах горели, не успевая даже земли коснуться, матери своей. Они пеплом на нее горячим опадали, оплавляясь на ходу и вопя, вопя, вопя… Какое после этого могло быть дело до одного несчастного Бураха? Сказать ему тепло что-то? Не сказать? — Как хорошо, что ты еще жив! — выдавила она из себя улыбку, тут же почувствовав, что земля уходит из-под дрожащих ног. И правда, девочка не устояла, свалилась на колени, пальто отцовским пол подмела, вся сжавшись и едва не всхлипнув. — Тоже ищешь убежище? — лживый вопрос она задала, помолчав немного, успокаивая себя. Это была наглая, постыдная ложь, но такая необходимая… Ее ведь голосом от корней оторвали, сюда притащили… и выбора у нее совсем не было. Но признавать это было смерти подобно. Если Ласке и захотелось бы спрятаться — то как же без Петра и Андрея это ей было сделать? Они же… семья, вроде как. Пускай и не признал твириновый демиург свою племянницу приемную еще. — Но в Соборе спастись нельзя. Только в Башне можно. Или хотя бы на Башне, — сказала девочка, не дожидаясь ответа, и голову задрала, обернувшись на Многогранник, на платформах которого уже столпились дети. Башня. Так еще «Розу» называли местные. А она никогда так старалась о ней не говорить. Слишком уж это просто звучало… зато степняку любому понятно было, о чем речь. Гаруспик руку ей протянул, чтобы подняться помочь, но Ласка только головой из стороны в сторону мотнула, глаза свои пряча за прядями волос и тканью пальто. И вообще всю себя пряча там. Чтобы не увидел он. И никто не увидел того, какая она сейчас выцветшая, пустая изнутри. И больная даже без язвы. Будто в легких ее белая плеть поселилась, дышать не давая — так душно стало от мыслей о том, что наверх идти придется. Одной. А ведь там высоко. И никто ей не поможет спуститься, если она вдруг обнаружит себя сидящей в самотканном шатре. И она никому помочь не сможет, от земли бренной ногами оторвавшись. И как же быть? — Ты чего здесь делаешь? — Артемий хмыкнул глухо, напротив нее присев, мельком ей в лицо глянув, словно бы убеждаясь, что Ласка еще живая. Выдохнул устало — и затылок почесал свой, тоже в сторону Многогранника взор обратив. Тоже, что ли, знал?.. — Все собираются в Башне. А я собираюсь с духом. Все никак не могу за ними… я же боюсь высоты. И правда. Небо и земля — совершенно разные стороны одного мира. И если вторая была ей чудовищно близка, то первая слишком уж отдалилась, став чем-то неясным и туманным. Однако разве от этого она стала менее прекрасной? Красоту ведь можно увидеть даже в том, что уму непостижимо, если сердце твое нараспашку открыто, если искреннее оно, сердце. А у Ласки и сердце, и душа — все наружу было высыпано, словно элементы мозаики. Смотри на нее, любуйся, собирай по частям и гадай, почему слезы в уголках глаз собираются, притом не только ее, но еще и твоих собственных. — Кто собирается? — словно за ней мысли Бурах повторил, неловко в сумке своей пошарив и кофейных зерен из недр ее себе в рот запихав да проглотив не жуя. — Городские дети. Ну, понемногу… Ведь башня впускает детей. Она нас защитит, — Ласка очередной косой взгляд в сторону «Розы» бросила, себя за плечи приобняв — и снова в пол глазами ткнулась, одними зрачками шевеля. А они у нее такие маленькие стали… словно у зверька, в угол загнанного. — Они сейчас там, на лестнице. Не доверяли они ей никогда. Дети-то. И почему это вдруг вспомнилось, болезненно съежиться заставив? Не нужна девочка им была бы и вовсе, если бы не орехи, и она это понимала. Особенно остро это прочувствовать смогла, когда последние вещи свои выменяла у одного из ребят на ломаные ножницы по заоблачной цене, мертвому портному на могилу их отнеся. Чтобы рад он был… Здесь-то шить толком ничего нельзя было и резать тоже, а в загробном мире, похоже, таких ограничений не было. Так над ней потом смеялись всем близлежащим двориком, записки под дверь суя. Интересно, а можно ли было вообще где-то на земле это делать? Шить? Не только ведь в мире ином нитку в иголку вдевать учили? — Вы пошли через чумной район? Да вы с ума сошли! — Гаруспик руки свои к ее плечам протянул, внезапно тряхнув с такой силой, что у Ласки все мысли из головы вылетели. А потом снова — и снова, пока она не дернулась вся, из хватки его вырвавшись и едва на брусчатку всем телом не упав. — Да вы же… самоубийцы! — Не я. Я с Петром… Договорить ей не дали вспыхнувшие невиданным огнем глаза Артемия. Он за подол пальто ее прихватил, ругаясь грубо и по-степному: — Да какая разница, с кем?! Он с Андреем — взрослые люди! И зачем-то потащились в заразу! А ты-то куда за ними?!. Все вы куда… тэнэг! Убэштэ! За что мне заяан такая? — обреченно проговорил Бурах с нескрываемой злостью, после чего махнул рукой в сторону Башни, чуть ли не крикнув: — Иди давай! Пока за шкирку домой не оттащил. Все одно же не послушаешь меня! Этих-то накормил имунниками, чтоб провалились они! А тебя только пулей могу… И воздух внезапно Ласке таким… серым почудился. Она по сторонам глянула, растерянно моргнув пару раз — и правда, горит округа, кострами опаленная. И пятна плесневелые повсюду. Красные. Почему сразу не заметила? Ладно, в мыслях витала. Пётр — почему? Андрей — как? Нет ответа ни на один из этих вопросов. Закашляться девочке захотелось — да болезненно грудину скрутило изнутри. Она с места подорвалась, в сторону Многогранника побежав, повинуясь выкрикам Артемия — и путь до него ей вечностью показался. По ступенькам вверх, мимо незнакомых и не очень ей лиц… выше, выше. Туда, где воздух чист! Но как же… Обернувшись, она только на Собор посмотрела сквозь мутную пелену. С деревянной площадки, в воздухе меж временем и пространством зависшей, вид особенно красив был. Будто сказочный. Но чувство тревоги с головой захлестнуло внезапно Ласку, словно это не реальность и не простой сон, а самый ненавистный кошмар. Тут и Мишка ей о грудь лбом стукнулась, хмуро в лицо девочке посмотрев и дальше направившись по своим нелегким делам. Сразу все наваждение спало. На самый край платформы сев, вниз не смотря больше, Ласка пропела что-то слабое и горькое, как вода в той луже, и все. Кончилась. Захлебнулась подступившим к горлу плачем. А Пётр как? Он же… ждать обещал. А если дождется?.. А если затянет его чума с головой? Внизу Гаруспик о чем-то с Ханом спорил отчаянно и дерзко, все пытаясь пройти. Внизу тарбаганчики бегали, марая лапки о кровавые лужи. Внизу в людей стреляли и свои, и чужие. Все оно было там… внизу. Руку протяни — и ладонь этой грязью наполнится. Крысами по локоть отхвачена будет. И огромная мышиная морда ей в собственном далеком отражении от бумажной стены привиделась, вскрикнуть заставив и отпрянуть. И в ушах вдруг так шумно стало… — Я не враг тебе, я люблю тебя, не гони меня… Ты боишься меня, потому что боишься быть вместе-е… — далекий женский голос, словно огонек свечи в бесконечной тьме, скользнул ножом под ее ребра. И снова. И снова. Нараспев. — Рождаться больнее, чем умирать, больнее, чем умирать, больнее-е… Больнее… — Поговори со мной. Поговори со мной, поговори со мной, поговори… — то ли Ласки губы это произнесли, в болезненной судороге задрожав, то ли в голове ее невесомый голос эти слова пропел, с мыслями смешавшись. И загорелась она вся изнутри от этих слов, словно спичка. Вспыхнула — и погасла.