Приёмные

Завтракали они в потемках. Ласка молоко пила, что-то щебеча про то, что много его мертвым нужно, дабы жить они могли, а Пётр консервированное мясо из банки жевал. Сначала, конечно, дочери названной предлагал, но та отказалась наотрез. Посчитала, что ему нужнее. А он и не спорил — в трезвом состоянии голод, оказывается, проявлялся не только всполохами головной боли, но еще и тошнотой с едким бурчанием где-то в глубине живота. На него, правда, никто из них внимания не обращал, иначе Стаматин точно бы под пол провалился, словно маленький ребенок. Потом пришли какие-то люди, притащив весь Ласкин скарб. Платить им было не нужно — брат обо всем позаботился. А в маленьком ящичке, завернутом в старое покрывало, нашлось множество необычных вещиц. — Это — шарики. Иногда бывает, что идешь — и наступаешь прямо на них. Значит, нужно так, — показала девочка Петру стеклянную находку, а после арахис достала. — И орехи, конечно. Взрослые их едят, а вот дети в них души ловят. Удивительные это вещи! Ну, я души не ловлю, поэтому тоже ем. А это… это жук. Я его еще той зимой нашла. Мертвый он, но все же хороший. — А это? — архитектор взял в руки поломанные ножницы, бровь выгнув: — Нельзя же… ну, в этом городе. — Мне сказали, что Клара чинить умеет. Вещи. Руки наложит — и они как новые. Но я проверить не смогла. Забрали меня через день. А она заходила ко мне… несколько раз. Неземная такая… Вот, смотри, у меня еще нитка с иголкой есть. Швы подшивать, если расходятся. У кукол. Приносят иногда мне их, — Ласка все обратно в ящичек свой убрала, в покрывало старое его завернув. И кружку сверху поставила. И ее принесли молодчики, значит на совесть поработали. — Клара… я бы ей верить не стал. Она… мутная она девка. Смерть мне нагадала. Посмотрел тогда на нее — дура дурой. Сейчас бы посмотрел… да то же самое бы сказал, — Пётр дольку яблока еще себе взял, пока девочка, свои вещи приобняв, на него смотрела. — Зря ты… не бывает дурных людей. — Еще скажи, что злых не бывает. — Не бывает. Зло — оно есть, наверное… но у всего обратная сторона имеется. Бурах говорит, что злые у него глаза. И я бы поверила… когда он сжег их… Но нет. Могла бы поверить, но нет. Не бывает людей таких. У всего своя цель есть. — А эти… кто на улицы выходят. У них-то какая цель? — Пётр хмыкнул, но все же какой-то частью себя с ней согласился, воды выпив и тинктуру степнячью добив, наполнив ей свой рот. Тут же выплюнуть эту дрянь захотелось, но он сдержался. Осилил. И сразу в глазах у него прояснилось. — Кроме того, чтобы побольше добра уволочь. — А что твой брат говорит? Про них? — Что… быдло распоясалось, — усмехнулся Стаматин. — Может, прав он. А может и нет. Но нельзя так… свысока. Люди-то здесь простые, ты же знаешь. Живете здесь… долго живете. И все равно немного чужой Андрей как был, так и остался. Тебя город принял. И ты его. А он… воюет с ним, — Ласка затылок потерла, все свое добро в угол сложив с позволительного кивка Петра. — А цель… есть всем хочется. Я слышала от Спички, что совсем ничего не работает. У кого и родители там. В Термитнике. И тихо так… знаешь, я оттуда крики слышала, когда мы с Дорой мимо проходили. И так громко это было… Живые так не кричат. — Думаешь?.. — Знаю, — девочка поежилась. Вроде бы такая вся из себя маленькая и хрупкая, она все равно была слишком уж взрослой для своих лет. Рассудительной. И уравновешивать ей как-то удавалось все вокруг себя. Свечками этими… словами. И мансарда теперь совсем иначе выглядела. Хлам тот же, бутылки те же, но светло так внутри, уютно… и возвращаться даже хочется. Назад. Потому что в место это словно жизнь вдохнули. Душа в нем поселилась. Такой души во всем Городе-на-Горхоне не сыскать было. — Ну, дела… и что только власти творят? Судья бы мигом их… да только не верю я как-то судье. Никому уже кроме брата не верю. Ну, и тебя тоже, — Пётр голову запрокинул, волосы свои пальцами пригладив. Мысли роились… всюду. Будто третий глаз во лбу внезапно открылся. И так свежо стало в голове. — Ты же такие вещи говоришь… верные. По-своему верные. — Иногда кажется, что все только кажется. И… не знаю. Может, да, может, нет. Это ты решаешь. — Горло-то не болит? Порошочек этот… так бы и высыпал. Но чудо ведь… неужели все чудеса — это боль? — И смерть. Мне это она сказала… в голове. Ты не знаешь, но чума ведь говорит. И она мне нашептала, что она — тоже чудо. Па-на-це-я, — по слогам выговорила Ласка. — Ты не знаешь, что это? — Лекарство это… от всех болезней. Так получается, что и Многогранник — боль. Так выходит? — Так выходит. Он — боль, но для тебя боль. Это же по глазам видно. Ты так любишь его… И это мучение. Андрей говорил, что ты бросить «Розу» не смог. Он сказал, что уехать хотел, чтобы не случилось беды. Когда только началась песчанка. — Да, но… уже никуда мы не уедем. Не могу я творение свое оставить. Это… да. Сама ведь понимаешь, — Пётр выдохнул тяжело, пальцами по столешнице постучав. — Лучше него только Яма будет. Не равной ему. Лучше. Мы же… такой чертеж сделали. Рисунок. Осталось только все это рассчитать… — И будет новый Многогранник. Только вниз. — Да… и твоим мертвым радость, и нам, живым. Это же… я как представлю — дух захватывает. Как стекло, бумага, земля… и все это вместе. Едино! — зажегся архитектор, даже плечи расправив — и с табурета своего подскочил, едва свечку с края стола не сбив. — И… и… там все это ветвится, как… как муравейник! Только не так… я вижу это! Словно явь. — И я вижу. Как линии. В голове. Понимали они друг друга. С полуслова. Будто картинка из мозаики складывалась день за днем. И все больше пробелов в ней своим цветом окрашивались. Даже твирин… и тот как-то выпал незаметно. Пускай даже на несколько тяжких часов! Чтобы Пётр… и не пил. — Брат звал, — напомнила ему Ласка чуть позже, молока бутылку взяв и в карман пальто положив. Потом подумала немного — и орехов тоже сгребла горсточку. Чтобы по дороге пожевать. Знала, что одну ее здесь никто не оставит. — И я… поняла. Кое-что. Ты мне столько дал. А я в обмен — ничего. Хочешь, я тебе весь свой ящик отдам? Там все ценное. И все — с душой. — Да ты меня сшила как ту куклу. Не надо ничего… не веришь? Так правда не надо. Семья же… я тебя даже Гаруспику не отдал. А он ведь хотел… вслух-то не сказал, но в глазах-то все видно. Смотрел так, будто я — пыль. Человек последний, — Стаматин лоб потер, в сторону двери двинувшись. Денег каких-то прихватил, пустую бутылку из-под лекарства. И просто пару бутылей. — Выкину хоть. Удивительной эта девочка была. По-своему. Из хаоса порядок творила… даже там, где, казалось, места ему не было. Все по полочкам расставляла одним только молчанием своим. И улыбкой этой… губы-то у нее тонкие, поэтому даже молчит когда — верхние зубки чуть видно. Но он даже за эти зубки… хоть в огонь! Хоть в воду! На улице темно еще было. И каждого шороха бояться приходилось — бандиты не дремали, рыская тут и там. Единственное, что радовало, в эпицентр заразы они не лезли. Пётр с Лаской вместе вперед брел, за плечи ее придерживая. От себя отпускать боялся. И воздухом этим дышать… Жаль, тряпок дома никаких подходящих не нашел. Так бы точно и сам обмотался, и ее с ног до головы обмотал. Когда к ним руки протянула какая-то фигура, «сажей» дыхнув, Стаматин первым отшатнулся, девочку за собой оттащив. И словно щит перед ней встал, назад отступая. Лишь бы… это не коснулось. Какая разница, кто там? Ни огонька мысли нет в этой убогой фигуре, спасения жаждущей. И какое спасение для таких людей у этого жестокого мира есть? Пламя. Серое все вокруг было. И кровавым налетом покрытое. Пахло плохо. И Пётр, и Ласка запахам большое значение придавали. Железо — смерть. Хлеб — жизнь. Вороньи перья — и те свои оттенки ароматные имели. Будто колокольчика звуки похоронного. Только в виде запаха. На могилы такие вешали, чтобы живых не хоронить. И все равно же хоронили. Изредка. Военные в одеждах страшных откуда-то вынырнули. Один из них о человека, на земле лежащего, споткнулся — и в лоб ему выстрелил, не посмотрев даже. А потом огонь вспыхнул — это тянущую к Стаматину руки фигуру опалило, и та, взвыв протяжно, свалилась на дорогу, ногами бешено суча. Заживо горела, бедная. Ласка к ней вся протянулась, глаза широко распахнув, одними губами шепча — и Пётр за запястье ее и схватил, за собой потянув. Самому так страшно стало, что в рот словно тана налили. На бранных словах замешанного. Ни звука издать не смог, пока по залитой кровью брусчатке чуть ли не бежал, дочку за собой волоча. Она тоже молчала, не в силах и слова выговорить. Нельзя мертвых жечь! Нельзя! А живых? Они же тоже умирают… и земля никогда не примет их. А если не примет, то покой им только сниться будет. И как так можно? Несчастными стольких делать… тысячи. Десятки тысяч! Ласка считать не умела, но все равно взвыла волчонком, в руку Петра вцепившись, стоило им из очередного облака язвы вывалиться, мост перейдя. И воздух внезапно таким чистым стал… но тут же к ним военные подбежали, ружьями и винтовками в лица тыча. Двое их было. На двоих. — Точно… — протянул Стаматин, чуть ли не в волосы себе вцепившись от досады. И первым к этим людям обратился: — Я… мы… в «Разбитое сердце» мы! — Да хоть в рай! Обратно поворачивайте. Вход и выход только для врачей! А то пристрелим как разносчиков. И — с концами. — Но… — Ты еще споришь, собака? А может вы — мятежники, а? — Петру в грудь ствол ударом ткнулся, и он только выдохнул глухо, с ненавистью на этих… врагов народа… глянув. — Кто вчера наших отряд здесь перебил?! — У меня брат там! — просипел он неокрепшим еще голосом, за винтовку эту схватившись и в лоб ее себе направив. — Хочешь — стреляй! Все одно пройду! Дочку б не тронули только… — Отставить! Вы! Разрешение у них… я их вызвал! Лично! Бакалавр Даниил Данковский! — со стороны метнулась в их сторону знакомая мужская фигура в развевающемся плаще. Будто смерть на крыльях неслась… Ласка тут же Стаматина за руку взяла, пальцы его чуть сжав. Лишь бы не ляпнул лишнего. Людям этим… нелюдям! Городские ненавидели армию. И каждого, кто в ней состоял. А она, пускай и не умела ненависть испытывать, все равно боялась их. Как живые шабнаков боятся. Потому что человек всегда в стороне от того держится, что понять не может. А как этих зверей понять? — Предупреждайте хоть, бакалавр, — тут же ото лба Петра оружие убрав, отсалютовал тому военный. — И ходите осторожнее. Со спины вас не узнать. — Намекаешь? — Намекаю. — Homullus! — Данковский протянул растерявшемуся архитектору руку, осклабившись в сторону говорившего. — Чего? — тут же взвился тот, но не стал своей винтовкой размахивать — за подобный произвол его бы точно повесили местные. Или свои же… постреляли. Такие вещи у них страшные творились, такие! Что сердце в пятки уходило. — Идиот, говорю, — Даниил прочь направился, Ласке с Петром махнув, дабы те за ним следовали. И они охотно повиновались этому, едва подняться смоги. Теперь уже Стаматин позади девочки шел, за плечи ее придерживая, дабы от пуль возможных ту прикрыть. Но стрелять не стал никто, пускай в спину им пару фраз и выкрикнули нелицеприятных. Ненависть. Ей воздух пропах. Она в каждом кирпиче отпечатком пули была. Каждая трещина ей полна была. И все — зло. И никакая чума это не могла показать лучше, чем сами люди. Да она и не пыталась, собственно. — Вы чего здесь забыли? — обернулся Бакалавр наконец, на них прикрикнув. Потом на скамью рухнул, ладонями себе в колени уперевшись. Злой, на шакала похожий. С чертами лица красивыми-красивыми. Тонкими такими… аристократическими. — Только же… виделись! Этого спасал… вас теперь! Вы же… убьетесь! — К брату надо, — хмуро ответил ему Пётр. — А подождать? Завтра уже все — не будет ничего! Дальше дрянь эта пойдет! Нет… нашлись два гения. Fec iquod potui faciant meliora potentes… — Странный язык… он горло колет, — Ласка шею свою потерла, извиняющимся голосом проговорив: — Не то что-то. Совсем… не то. Ты же из столицы. И… все там так говорят? — Науки это язык, девочка. Науки… Но ты не отвлекай! Зачем вы вышли? Только одного спас — другой на пороге. Я — врач, а не вот это вот все!.. — Твирин-то… забрал? — прервал его Стаматин, ноющего лба своего самыми кончиками пальцев коснувшись. И будто в сердце его укололо что-то, столь явным ощущением беды стало. И сон… что снилось-то ему? Бык… Бык — что это? Смысл в нем какой? Эх, Бураха бы сюда… он-то во всем этом разбирался куда лучше прочих! Пускай и в остальных вопросах бывал слишком прям и груб. Все же, местные обычаи близки ему, этого отрицать никак нельзя было. — Забрал. — Вот и славно. Я тебе еще дать готов. Ты только не ори так. Голова болит… и без того страшно было. Через все это идти. Они же ходят. И почему не лежат?.. И не сидят? Мы видели, как человека сожгли. Заживо, брат. И… я такого даже в мыслях не видел никогда. И Андрей не видел. А оно — здесь, на улицах, — Пётр обернулся лишний раз, в сторону зараженного района посмотрев. И взгляд его потускнел в этот момент, столь сильные чувства внутри бились друг о друга, будто волны о волны, скалы о скалы. — Думаешь, так бы просто взял?.. Пошел?.. Случилось что-то. Он меня не звал никогда. Чтобы я… в кабак этот один полз. И Ласку он одну не выпустил. Помог даже… — Он-то? А еще злодеем кличут, — Данковский устало туда же взор свой обратил. И — ничего. Будто не было той ужасной картины перед ним. И вообще ничего не было, кроме степи. — Мне вас сохранить сказано. Гениальные умы… И что эти умы делают? Значит, один в углу с больной сидит. Второй по городу собакой бегает, чтобы их спасти. Третья из пункта номер один, чудом выздоровев, тащится в кабак ко второму, первого прихватив. — Повязаны они, — Ласка в воздухе словно бы нитью стежок сделала, с ноги на ногу переминувшись. — Один без другого не может… — Идите уже. Как обратно будете добираться — черт вас знает. Время еще тратить… все одно ж не слушаете! Марионетки судьбы… Я устал. С меня довольно, — наконец, сказал Даниил, поднявшись и прочь двинувшись. Быстрый, резкий, опять на себя не похожий. И правда, менял людей мор. Всю кожу с них срывал. Истинное лицо показывал. С неделю назад Ласке сказали, что доктор этот собак отравленных лечить отказался. И что когда Починка умирал, он помочь даже не захотел. И зачем приехал тогда, спрашивается?.. Девочка поежилась, механически ореховой скорлупкой щелкнув и в урну ее выбросив. Арахис совсем невкусным показался на фоне таких разговоров, но хоть как-то разум занял. И рот заодно. Но почему тогда неприятное чувство в самой глубине груди ее засело? Показалось ей внезапно, будто человек этот несет на себе великое горе, и оно распрямиться ему не дает. Потому и ведет себя он так… неприятно. Но по просьбе Андрея же пришел! Переступил через себя! Может, они просто понять его не могли? — Ничего я не понимаю… — протянула Ласка, вслед за мыслями своими, за Петром вновь двинувшись. Знакомая ему красная дверь, а ей совсем чуждая, перед глазами возникла. И дым… дым всюду был. Горел город, стремительно сгорал дотла, ничего после себя не оставляя. — А я будто… пошли. Там, внизу, по сторонам только не смотри. — Хорошо. Внутри темно было. И музыка играла. Тихо-тихо… а потом громко внезапно. И стуком армейских сапог по ступеням. Девочка в часы вжалась невольно, когда мимо них пара военных прошла, по сторонам не глядя. А шлемы какие у них, а шлемы! Лестничные пролеты вечностью показались. Скрипели так еще… успокаивающе. В то время как под ногами невесть что творилось. Стоило вниз глянуть — и голова кружиться начинала. Кто-то пил, кто-то уже лежал, твирином разбитый, у кого-то кровь носом шла. У Ласки и самой до сих пор горло кровило, но она терпела как могла. Благо, догадалась глотать пореже. И молока попить. Оно вообще лекарство от всех бед было для нее. Потому что даже мертвых спасало. А значит, и живым было лучшей панацеей. Слово-то какое хорошее. Единственным, за что взгляд ее зацепился по-настоящему, были перила. Из хорошего металла, холодные, с узорами в виде ящериц. Все здесь было ими покрыто на самом деле. И братья… в них, кажется, тоже что-то такое было. Ласка не понимала даже, что именно, но чувствовала это. Ведь как еще близнецов описать? Только такими вот отстраненными сравнениями. — Пришел. Это славно. Пошли, пошли. За мной. Вещи собирать надо, — встретил их Андрей с «распростертыми объятиями», немного сонный и туманный, но все такой же острый взглядом. Хлебнуть успел, что ли? — И быстро, быстро! А то… прижали, гады! — Как это?.. — Пётр словно в стену каменную врезался, на него посмотрев. Не врет ли? Только теперь понял, что даже лицо у брата побледнело. И желваки на нем играть начали. А вены на шее… и на лбу даже выступили, болезненно топорщась. Похоже, не тоску и сон, а гнев и отчаяние он сегодня в себе твирином заливал. — Да как, как… слово за слово, брат! Я к тебе перетащусь. Как они уйдут — так и обратно нос высуну. Армейская сволочь… вынуждают, гады! Что всех перебьют… и тебя в том числе! — Хорошо все будет, — неловко попыталась утешить его Ласка, в шуме музыки слов не разбирая. А Андрей уже по лестнице на второй этаж поднялся, дверь во второе крыло этого здания ища. То ли склад, то ли завод бывший это был — не разобрать. — Тебе-то всегда хорошо! Сидишь над свечками своими… А нам — думать, как с этим быдлом воевать. Чтобы в землю его, в землю втоптать, дабы морду не поднимало, — рыкнул он, ключом скрипнув и свои покои отворив. — Все сгребайте. Не картины эти дурацкие, а вещи, вещи! И — прочь. А я пока из запасов вынесу чего. Воздух этот степной… всех нас похоронит. — Изюма возьми… Ей нравится он. Изюм, — бросил в спину ему Пётр, первым внутрь войдя. Не раз он тут бывал, знал все уже чуть ли не до того, где пыль лежит. — И… ладно, неважно. Совсем это неважно… — Понял тебя, брат. Пару бутылок тоже прихвачу! — Андрей спешно вниз по лестнице опять метнулся, к бармену своему кинувшись с руганью. А Ласка, подумав чуть, снаружи комнаты пока осталась. И, привалившись к стене, глаза закрыла, вслушиваясь в бесконечный гул, перемешанный с чьими-то криками, далекими выстрелами и настоящей бесовщиной, что начинала твориться на улицах и медленно, но верно перетекала внутрь домов. Шутка ли? Большая часть города уже умерла. Может быть даже и до того, как все это началось. Может быть. Жалко только было ребят, у Андрея работавших и вещи ей принесших. Правда жалко. Только теперь она услышала их пронзительный стон… из стен. И чьих-то подошв.