Приёмные

Горько это было. Жгуче, словно самая терпкая в мире приправа. Сразу голова заболела, живот заболел, руки-ноги заломило… и Ласка, едва дыша, кровью изо рта на пол закапала, пополам согнувшись. Пальто хоть успела со своих колен убрать, закутавшись в него наспех, словно Анна Ангел в свою безразмерную шубу из одеяла. Данковский, с ноги на ногу переминувшись, тут же к ней двинулся, Бураха отодвинув и ей в лицо посмотрев, брови хмуря. — Народная медицина… вот и увидел ее, значит. Ну-ка на меня посмотри. Вдохни поглубже. Дыхание задержи. Хорошо. Голова не кружится? Кружится? Вижу, что плохо. Рот приоткрой… — он в горло ей посмотрел, безнадежно заключив: — Все слизистые обожжены. Abovousque ad mala. — Acta est fabŭla. Где выход — сам найдешь, — Андрей Бакалавра в сторону отодвинул, брата за собой проведя за руку, дабы и тот на чудесное исцеление своей дочери названной посмотрел. — В «Разбитое сердце» загляни позже, там тебе выдадут награду. К тебе, хирург, это тоже относится. — Жизни на бутылки меняешь? — усмехнулся Артемий невесело, после чего Петру коробочку протянул, объяснив: — Это — порошочек. Видишь, как ей плохо? Если заболеешь — примешь. Если нет — мне отдашь. — Лекарства раздаривать… ты святой, не иначе, — Данковский двинулся было в сторону порога, но оступился и замер, зевая и пошатываясь весь, словно пьяный. Устал врач, что ли? Ну да, точно… выглядел он так, будто последнюю неделю не спал, весь кофе и лимонами пропахший. От Гаруспика-то хоть твирью еще несло, как и от той бутылки, что Стаматин-младший в руках все держал. Не рискнул он пока пить, да и времени не было. Волнение все горло архитектору забило вороньими перьями и красными нитками вперемешку. — Ты приляг. Здесь диван есть. Все лучше, чем… чем так, — неловко предложил то ли Даниилу, то ли Артемию Пётр, рядом с закрывающей кропящий кровью рот Лаской присев, приобняв ее за дрожащие плечи. — Я… не знаю, чем тебе помочь. Я не умею… прости. Совсем уж ужасный я… и отец, и друг, и сразу все. Затянул бы песню… да подголосков нет. И к чему он это сказал? Дурная голова… сам себя запутал. Переволновался совсем, лоб-то холодным от испарины стал. Девочка улыбнулась только ему украдкой, свои ладони кровью еще больше перепачкав. Теплая такая… живая. Предложение Петра неуслышанным все же не осталось. Бакалавр на край дивана опустился, хмуро потирая ноющие виски. Совсем он другим стал за эти несколько дней. Вечно уставший, вечно спешащий, растерявший весь свой лоск, человек, которому не смерть побеждать уже хотелось, а выспаться хорошенько да чаю выпить. Или молока, что еще лучше было бы… А вот Гаруспик убежал, только сапоги его по ступеням пару раз цокнули. Брат за ним дверь закрыл на пару оборотов ключа — и вернулся, на край кресла присев. Обычно веселый, сейчас он был чернее тучи. И даже разговорчивость свою обычную потерял, в окно посматривая да курут, прихваченный со стола, жуя. Не любил он его совсем, сыр этот. А отчего-то ел. — Она говорила со мной, — Ласка встрепенулась, чувствуя в горле железа вкус. Все тело ее саднило, голова ныла, каждая косточка словно бы плавилась. Но не так, как при песчанке. Совсем не так. Порошочек ей каждый нерв, каждую кость в абсолют вывел, инфекцию с кровью наружу вылив. Будто пламенем тело охватило — и все. И кончилось. Остался только пустой разум, в котором Земля больше не пела песни, все уговаривая девочку, уговаривая, к себе приближая. — Да слышал я… ты закутайся получше. Холодно же. Там, наверху, замерзла, наверное. Да? — словно извиняясь, проговорил Пётр, пальто свое вокруг ее плеч обернув и снова рукой ее приобняв, сидя рядом. Сам словно умер. И воскрес. — Не замерзла. «Роза» же греет… душу греет. Ты в нее свою вложил, а она с нами своей теперь делится. И я… так плохо себя чувствовала, когда в ней была. Потому что меня забрали, а ты там, внизу, остался. Ждал меня… Будущее города разве стоит того? Жизни твоей? Разве… стоило? — девочка глухо всхлипнула, закрыв свое лицо. Снова. Лишь бы не смотреть, ни на кого не смотреть, никого не видеть. Не слышу зла, не говорю о зле, но в отражении собственных слез оно явственнее всего проступает. — Стоило, наверное… я же свое отплясал. Залил твирином свою жизнь. Это прозвучало больно. Слишком больно для того, чтобы остаться без внимания. И Андрей со своего кресла, на которое вернуться уже успел, едва не подорвался, уже было рот открыв. Но осекся от одной единственной фразы Ласки: — Но мы же… семья. Это словно набат его в самое сердце иглой ударило. Насмерть. — Семья… это верно, — неловко улыбнулся девочке Пётр, по волосам ее дрожащими от страха пальцами потрепав. А что еще сделать мог? Отхлебнув немного микстуры из бутылька, он поморщился: — Аж спать расхотелось. — А надо. Ночь же вокруг… Давай я тебе спою, я тебя успокою. А ты отдохни. Час, два. Там и третий будет. Я рядом, Андрей рядом. Даже… даже доктор уснул, бедный, — Ласка легонько высвободилась из его объятий, после чего позволила Стаматину-младшему прилечь на его законное место, дабы успокоился он, одеялом его накрыв. Пальто-то себе оставила. Но не потому, что жалко было. Просто от сердца оторвать не смогла. И затянула колыбельную свою, каждым звуком воздух под себя подминая. Нежно так… словно мать на самое ухо любовь и заботу родительскую нашептывала братьям да врачу, колыбели их качая. Данковский во сне шевельнулся, проговорив что-то себе под нос. Беззащитный такой… Андрей фыркнул насмешливо, голову запрокинув. Потом подумал немного — и свечку зажег, с пола ее подняв. А после Ласке протянул, пару шагов до нее пройдя. — Молчи, не благодари то есть. И пой главное. И она, не прерываясь, в руки эту свечку взяла, ладонью над самым огоньком проведя. И воздух словно бы зарезонировал, таким звучащим внезапно голос девочки стал. В каждую щель проникал, до земли и неба дотягиваясь. Стаматин-старший вновь заслушался невольно, напротив одной из картин Петра присев. Песня-то Ласки из звуков голых состояла, и он все понять не мог, чем же она так цепляет всех их за души. Как бы там брат сказал про мелодию ее? — Голая, голая… Доверчивая. Уязвимая. Так, что ли? — повторил он фразу, некогда услышанную, и горько усмехнулся, на племянницу приемную посмотрев. — Ну точно, так. Все нутро у тебя нараспашку, бледность. Забавно… И ведь работает. Дар у нее, говоришь, брат? — спросил Андрей у спящего близнеца и, не дожидаясь ответа, заключил: — Ну, дар так дар. Кто ж лезет. И сам вижу, что дар. Веревку из тебя вить… из меня вить. Из всех. И как же это так выходит? — то ли беззлобно, то ли просто на издыхании проговорил Стаматин-старший, ладонью по полотну картины пройдясь. Давно написана… или нет? Вот он, мазок свежий. Неужто делал что-то? Так нет, не изменилась же совсем… Или?.. — Свалил комар лошадь… Поверх старого слоя краски новый оказался. Нетвердой рукой написанный. И успел-то главное Пётр когда? И… как? Не писал же. Совсем не писал. Год, два, три? После Многогранника и этих лестниц своих ни единого полотна не наполнил. А теперь… Что-то далекое изображено, незримое. Словно фея на дне твириновой бутылки. Да, это так на нее похоже было по образу, что Андрей задумчиво в сторону пустых бутылей на столе посмотрел. А потом снова на Ласку, усмехнувшись, озаренный внезапной идеей. И сталью блеснул, а не просто кривой ухмылкой. Будто скобы у него не на пальцах, а на зубах были. Она ж это. На картине. В стекле. Все, как доктор прописал. — Спи, мой ангел, засыпай… — девочка последнее отпела, а после огонек свечи задула. И тихо так стало да темно… только часы свое отбивали. Мерно так. Едва дыша. Андрей отчего-то вспомнил Собор, задумавшись на мгновение. Это ведь его маленькие копии по всему городу расставлены. Чтобы свое отмерять. А в Многогранник кости положить нужно было. Под основание. Стоял чтобы. Как карандаш на грифеле стоит, из стороны в сторону не качаясь, не падая. Брат-то раньше что угодно так поставить мог. Талант… Себя вот и поставил. В творческий тупик. Не они Собор строили. Не всецело они. Третий там был… не такой талантливый. Не такой способный. Но был. — Как ты это делаешь? — А? — Ласка голову вскинула, от Петра спящего отойдя. К окну прошлась, но открывать не стала, вместо этого в стекло лбом ткнувшись. Чтобы холоднее стало… по-родному. А не как в приступе чумы, когда нестерпимо все ее естество жгло. — Что я делаю? — Говоришь. Живешь. Песни свои… поешь. И не пялься на меня. Без тебя весь город пялится, — Андрей фыркнул, от картины отойдя. И сел почему-то уже на табурет, свечку с него сняв, навахой поигрывая. Всегда ее с собой носил. — Так как ты это делаешь? — Не знаю. Просто… делаю. И все. — Он на тебя смотрит так, как ни на кого еще не смотрел. На меня даже не смотрел, — Стаматин-старший повертел в руках свечу, за пламенем немигающим взглядом наблюдая. Словно зачарованный. А после определил ее на край кресла, чтобы не наступить ненароком. — Так ты же половина его. Неотделимая. Ему на тебя смотреть как? Глазами только. Как земля на небо смотрит? Глазами… вот и вы. Вроде бы одно, а вроде бы и разное… Отрежь от себя тела часть. И потеряешь ее насовсем. Пришей чужое — и единым станешь. Но шить-то и резать нельзя, конечно… — Ты ближе к сути давай. Не люблю пустой треп, — Стаматин со стола кусок хлеба взял, Ласке в руки кинув. Та поймала неловко, в ладонях его сжав. — И поешь. А то влетит еще от… а от кого, собственно? Комендант-то издох! — А он хороший был… комендант, — почему-то вспомнила девочка, но быстро с мыслями собралась, от ломтя кусок отломив и в рот его сунув. — А ты бы слушать научился. Тогда и понял бы. Не ушами — сердцем слушать нужно. Тогда бы и ясно стало, почему он так смотрит. У него такое… озеро внутри. Глубокое. Светлое. Необъятное. Обеими ладонями из него никогда воду не вычерпать. Четыремя — никогда. Сколько ни возьми — все одно полно будет. Такой человек… невероятный. Как ты. Только еще невероятнее, наверное. Если это тебя не обидит. — Умеешь ты комплименты делать, — ухмыльнулся Андрей. — Мне не жалко. Без тебя знаю. — Тогда спрашиваешь зачем?.. — Помолчи немного. Думаю я. — …хорошо, — Ласка вновь в оконное стекло ткнулась, на «сажу» смотря. Костры горели, мир горел, вороны летали. Где-то исполнители бродили, в свои костюмы завернутые. С клювами. Один из них ей даже снился как-то. Будто ступил он за порог ее сторожки, голову склонил — и все. И кончился сон. — Так ты на кладбище жила? — Жила. Ты же знаешь. — Уточнил. И простили меня, значит, молодчики? — Мертвые всепрощающи… не жадные они совсем. И грустные очень. Одинокие. Пётр почти мертвый. Я же вижу. У него ниточка такая тонкая. Мне страшно было, что оборвется. Не оборвалась, — девочка улыбнулась горько-горько, хлеб доев и к Андрею повернувшись. В пальто этом. — Значит, и ты не оборвешься. — Да что мне до себя… — Ты тоже человек. Разговор у них непростой, даже необычный вышел. Ласка больше молчала, а Стаматин больше говорил, то и дело переругиваясь себе в кулак и зубы оскаливая. Душу изливал? Да нет, просто что-то мутное рассказывал, что на ней завалялось. Такое же мутное, как и лекарство в бутылке, которую Пётр спящий так из сжатого кулака и не выпустил. Какая у них жизнь была раньше? Яркая, огненная. И всю ее этот город выпил. Жалел об этом Андрей? Да, жалел. Брата оттащить от земли горхонской пытался — не вышло. Тот намертво в свое творение вцепился, хоть с руками отрывай. А там какая жизнь? Вне этого гиблого места? Нормальная. Война идет, правда… Но это лучше у Лары спросить. Равель которая. Не знаешь ее совсем? Да и никто ее, собственно, не знает. Она вот у себя пыталась приют для живых открыть. Открыла даже, может. Он-то, Андрей, в своем кабаке сидит, там куда безопаснее, чем на улицах этих, потому и не знает. Людей, правда, совсем мало становится в округе. И в заведении его. И травы все больше не те идут, пустые. Брата поить нечем совсем скоро станет. А ему же без твирина жизни нет. Или есть уже? А сам Андрей кто? Душегуб, кто ж еще. И не жалеет об этом. Спит спокойно, голосов в голове не наблюдает. Все всегда по чести делает. Кто к нему с кулаками придет — тот от ножа погибнет. Местным-то резать нельзя, но и он не местный совсем. И законы эти соблюдать не намерен. Да и в загробный мир тоже, кстати, совсем не верит, пускай она это неверие его и пошатнула малость самую. Но не считается это. Так, слабость минутная. — Мне так вещи мои и не отдали, — Ласка пару изюмин в руке подбросила, поймав тут же. — Как там моя сторожка… — Ну да, ты тут явно не на чемоданах сидела. А сейчас армейцы здесь, им-то побоку на твое барахло. Небось и Дору уже вздернули за что-нибудь, — Андрей воды из бутылки отпил, на шорох внезапный обернувшись. Это Данковский из сна своего выдернулся, медленно сев, потягиваясь. — Долго… спал? — протянул он, зевнув и из кармана пачку таблеток достав. В рот закинул их тут же, проглотив не жуя. Имунники эти свои. — Два часа, — девочка плечами пожала, орехи ему протянув в скорлупе. — Будешь? — Нет… нет, спасибо. Проспал… Я же проспал почти! И с этим заунывным восклицанием он унесся прочь, так и не сказав, что, собственно, проспал. И проспал ли вообще. Андрей в спину ему чуть не плюнул, но сдержался — пол жалко было в братской-то квартире. — Ну и проваливай. Зря только на тебя твирин тратить теперь. Не помог даже, пень столичный, — он снова воды хлебнул, в сторону брата посмотрев. Хоть тот еще дремал. Утомился, дурак, пока над дочкой своей плясал. И не побоялся ведь! Потом испугался, конечно, но сначала… как он вообще ее сюда притащил? — Бурах-то совсем врачом стал. И спасет он всех. И снова все будет… хорошо будет, — Ласка в сторону двери скользнула, но не для того, чтобы закрыть ее. Вместо этого она, перил коснувшись, приобернулась только на Андрея: — Ты… ты последи за ним, хорошо? А мне надо забрать вещи. А то… как же они там? — Ты уже сходила раз, спасибо! Что, одного приключения не хватило? — Стаматин за ней следом подорвался, за плечо ухватив. Не так, как Пётр. Цепко, железно. Не вырваться. И вообще не ступить никуда. — Отсюда — ни ногой. — А вещи… — Мертвым отдай. Рады будут. Покойнички твои. — У меня травы там. Твирь… савьюр. Они пахнут приятно так. Ими дышать можно. И… и мир от них таким светлым становится. Степь словно в сердце прорастает, — Ласка себе на грудь руки обе сложила, глаза прикрыв. — А запахи… запахи! Каждое новое утро предыдущего лучше. Ни есть, ни спать не хочется. И вообще ничего… только вдоль могил ходить, говорить с ними. Но нет же их теперь… нет совсем. Сожгли всех… — У тебя по венам точно кровь течет? Не твирин? — насмешливо поинтересовался у нее Андрей, от двери Ласку оттащив и последнюю у девочки перед носом закрыв. — Никуда. Все. Игры кончились. У тебя вон, рот крови полный. Степняк этот что, зря старался? Я его искал зря? — Не зря, — отрицательно мотнула та головой. — Ну раз не зря — тут и сиди. Нашлась… героиня. Спереди похожа, а сзади и не похожа вовсе. Пошли, — Стаматин племянницу названную за шкирку тряхнул, к табурету подведя и на него усадив так, что она едва вниз не съехала. — На полу лучше, да? Ничего, здесь тоже неплохо. По чумным районам таскаться в одно лицо… придумала! Я своих ребят из кабака попрошу, они все сделают, если не перебили их еще с концами. Что там у тебя? Трава? Будет тебе трава. — И вещи… родительские. — Одеяло с подушкой? — И кружка еще, — не поняла его улыбки нахальной Ласка, печально глазами моргнув. И правда… что с нее взять? Простая совсем, даже шуток не понимающая. А может, что для других забавой было, для девочки и целой жизнью являлось. Не зря ж отец девочки могилы твирином поливал, мать ее поливал, ее саму заливал, изнутри наполняя горьким запахом… и не выбить его было никак теперь из ее тела. Чувствовался. Оттого и изо рта сладко пахло, оттого и речи словно туманом подернуты были. Как же, увидишь тут мертвых! — И кружка… черт с тобой. Пошел я. Брат проснется — скажешь, что жду его у себя с тобой заодно. Весь мозг мне загрузила бреднями своими, а у меня своих дел по горло! — Андрей по виску себя кончиками пальцев стукнул, будто из пистолета выстрелил — и следом за Данковским, давно ушедшим, отправился. На улицу. На воздух. — Скажу… — бросила Ласка ему в спину, с табурета наконец-то съехав и на колени сев. Потом зажгла свечки оставшиеся, в пальто кутаясь. — Так ти-ихо… — прошептал кто-то с той стороны реальности одними губами ей в самое ухо. Ни звука — но каждое слово неизвестного что удар грома. Думала, обиделись. Оказалось, ждали. Звали ее, наверное, пока она не слышала. Пока она… — Все хорошо, я рядом. Я рядом… я не могу пока приходить. Но потом… потом обязательно. Слышите?.. Как же… как же много… голосов, — девочка провела над огнем сначала одной ладонью, а потом другой, глаза закрыв. Там, в темноте век, и была истина. Когда душа в душу смотрит, а сердце сердцу знак подает. Она видела их. Бледные лица за окнами, бледные лица в полу, бледные лица внутри каменных и кирпичных стен. Наверное, она их любила. Правильно братья отмечали — материнская это любовь была. Забота невероятная. Когда всю себя не жаль, лишь бы лучше другим сделать. Чтобы не казалась им та сторона жизни пустой и одинокой. Прощаний пускай и правда не было, но ведь и счастья там, за гранью, тоже. Не все его обретали, по городу ветром разносясь. А здесь, совсем рядом, лежавшему на постели Петру снова сон снился. Мутный, непонятный и очень темный. Казалось, будто сидит он на земле, за голову держась, а вокруг него лужа крови бурой растекается. И бьется что-то под ним часто и гулко, эхом в каждой его клеточке тела отдаваясь. И не сбежать от этого чувства, никуда от него не деться. А потом, взгляд подняв, он увидел, как вдалеке что-то черное, огромное и рогатое показалось, морду свою склонив. Это же бык! Ну точно — бык. И повалился зверь на бок внезапно, издав тягучий, заставляющий застывать в жилах кровь рев. И кончилось все. И снова холодная ладонь на лбу. — Опять кричал?.. — спросил Пётр шепотом, не в силах даже глаза открыть. — Опять кричал, — согласилась с ним Ласка, у лица своего свечку горящую держа. Лампочка не горела над ним. Темно совсем в мансарде и при этом тихо так было… Только на улице кричал кто-то, заживо сжигаемый. Привычно это уже стало. Совсем привычно. — Брат-то где?.. — Ушел он. Тебя просил зайти. И меня. Как кончится сон твой. Поговорить хотел, наверное. Ну, я так думаю, — девочка к воздуху принюхалась зверьком, лицо отвернув к окну. — Дымно так… И савьюр засох совсем. Не пахнет больше. Мертвым стал. — Ушел… да, зайду. Позже разве что. Поесть тебе надо. Да и мне… горло сушит. Но ты на руки посмотри. Впервые… вижу. Такое чудо, — Пётр в ладони свои взгляд вперил, улыбнувшись едва-едва. Самые уголки губ вверх дернув. — Такое чудо… И Ласка на его руки глянула, взгляд от огонька на мгновение оторвав. И поняла, почему внезапно радость сквозь обоих них стрелой прошла навылет. Не тряслись руки его. Вообще не тряслись.