Приёмные

Убили их. Всех убили. И в воду Горхонскую сбросили. Перед Андрея лицом практически, около кабака его. Оттого и взвился он, лихорадочно вещи свои начав собирать. Понял, куда попал и влип во что. Думал — справится. Но жизнь оказалась куда страшнее и неожиданнее. А потому, сколько бы они ни храбрился, все равно оказался вынужден отступить. Не себя ради — брата. Бутылки Стаматин себе за пазуху сунул, в мешок еду всякую попутно скидав. Фрукты, мясо, армейские сухие пайки… откуда они ему достались, даже догадываться не пришлось — руки-то по локоть в крови были. И даже не только его. Весь местный сброд чуть ли не на кулаках с гостями столичными бился, пищу себе выгрызая и жизнь. Ненавидел он все-таки армейцев! Изюм, фундук, грецкие орехи, каштаны… вода, мясо сырое, специи. Яйца. Все это хоть пожарить можно. Хлеб, опять же. Курут этот ненавистный. Трав запасы. Военные-то все обнесут. И ничего им оставлять нельзя! Подавились чтобы пустотой этой. Он-то все переживет. И взлет, и падение. Танцовщица, им отпущенная с работы, убежала уже давно, пятками сверкая. В степь свою родную! Или к Оспине этой… Эспэ-инун. Он не спрашивал, конечно. Но это она же у себя всех и каждого приютить была готова от широты своей дикой души. Полуслепая, вся в обносках, словно язва на теле мира. Не нравились ему такие своей простотой и тайной злобой, во взгляде сокрытой. Но любили ее. И слушали. За советами к ней ходили каждую ночь люди, с собой молоко принося. Андрей сам к ней никогда не ходил, но наслышан был от пьяниц. А вот Пётр заглядывал иной раз, от брата тайком. И внимал ее советам, все больше с собственными мыслями шепотом говоря. Она ведь только слова его подкрепляла своими, вкрадчиво объясняя все через линии, через судьбу, переплетения жизненных перипетий. И каждый раз убеждался он, что верно все мыслит. И что прощения нет ему. И быть не может. Стаматин-младший в руки Ласке передал какие-то ценные на свой взгляд вещи. Чертежи старые, веревкой перевязанные, бритвы острые, пустые пачки из-под имунников, в которых таблетки какие-то лежали, кофе молотый… и мыло. Целыми брусками. — Не был бы ленив… — ухмыльнулся из-за их спин Андрей, к ним поднявшись и о стену оперевшись, дабы дух перевести. Глаза у него блестели как два уголька на дне костра. Едва-едва, но в то же время внезапно вспыхивало в них что-то бешеное. — …сам бы мыло запасал. А ты запас! Не думал… — Пётр невольно о своем, болезненном подумал, на руки не дрожащие посмотрев. Вот же они! И запястья целы. Не улыбается ему еще демон в зеркале, острый клинок свой для вен его точа. А раньше улыбался… его лицом, его зрачками. Каждой клеточкой тела его улыбался, когда он о стекло лбом бился, в пьяной суматохе на себя самого крича, пытаясь душу свою достать, на куски ее, поганую, изорвав! — Так то для коменданта! — «Любил» ты его, брат, — архитектор в ответ ему хихикнул нервно, мыслями поглощенный, остатки скарба близнеца за пределы комнаты его вынеся. Даже картину одну, где ящериц переплетение было, прихватил с собой. Маленькая она совсем была, с половину его груди. — Не могу это здесь оставить! Твое же лучшее творение… о нас. — Красивая, — Ласка, послушно в стороне со всем мелким добром стоявшая, на полотно посмотрела своим взглядом чистым, брови нахмурив. Показалось ей, что черные эти линии движутся, все плотнее связываясь. — Совсем как… перила те. Ящерки. Из железа. Снаружи зашумело что-то гулко. Будто топот тысячи голых ног. И стены затряслись от него, едва картины на пол не уронив. Это люди… люди словно единой волной Термитник покинули, землю жаром обдав. И — подальше, прочь из города. Чтоб он провалился, захлебнувшись в собственной крови. — Ну, наверх давайте. Нам еще прорываться… Данковский-то меня выручил один раз! Но обругал знатно. Да и я его просить не собираюсь, пижона этого, — Андрей хмыкнул, головой тряся. Подумал видать, что это твирин так мир его исказил. И на выход двинулся, всю провизию за собой потащив. — Ты… слышишь? — Ласка на Петра обернулась, вздохнув тяжело и в нить вытянувшись словно. Будто что-то тяжелое внезапно с плеч ее упало, когда стоны стихать начали, сменяясь… чем? Некому тела гниющие было в землю класть. И молчать мертвые поэтому отказывались, стеная и вопя теперь вместо тихих шепотов. И снова это все навалилось на нее, едва на колени не уронив. — Будто город стонет… — Стаматин за братом направился, часть вещей у девочки из рук взяв и в накидку их замотав, дабы не рассыпались. И картиной это накрыл. Попытался позаботиться хоть как-то, истинной причины не зная. — А мне… в уши они кричат. Сотнями голосов. Как… как больно им. Я не могу слушать это больше! — Ласка всхлипнула, пошатнувшись, но все же устояв на ногах, за ними вдоль перил поползя, за них цепляясь. Тут-то Пётр уже помог ей, локоть свой подставив. Руки же заняты были. И она ухватилась, устало голову склонив. Твирин слух другим делал. Он его возвышал, до таких высот поднимал… что глас неба казался куда ближе, чем шепот любого человека в самое ухо. И он, пары этой травы вдыхая, буквально нутром понимал, что его ждут. Или не ждут. Или грязью поливают, в лицо улыбаясь. Или вообще про него говорят, что он лжец и повеса. Даже если не так это. Даже если так. Про Ласку всяко говорили. И она, иной раз лежа на своей постели и глаза закрывая, понимала, что дети плачутся об ее горькой, словно кофе, жизни Капелле. Или что хоронят куклу. Шестую. Третью. Восьмую. Или что помощь кому-то нужна. И тут же в дверь ее сторожки кулак чей-то ударялся дробью, о спасении моля. И она вставала. Сначала неловко, а после резво и стремительно. Вперед шла, пошатываясь, попутно кружку с водой беря. Открывала, на просящего смотря. И помогала. Улицы совсем другими стали, как армия эта пришла. Горожане с них пропали, по домам разбежавшись. Даже в бакалею было не выйти — донимали расспросами, ружьями в лица тыкали, кричали что-то. Их же здесь за людей не считали. Скорее за… колесики. Или скот. Все думали так, как Андрей в открытую говорил, быдлом местных называя. Но он-то не со зла, он суть какую-то в свои слова вкладывал. Рабскую суть. Попробуй пошататься с отбросами общества пять с копейкой лет. Выверни наружу их души, цепи разума и совести оборвав. И скажи, что люди они хорошие и вольные. Да язык не повернется такого сказать! Кто свободным становился — тот с ножом в горле в грязь и ложился с новой ночью. И все, кончалась игра. Либо ты следуешь правилам и доживаешь до вечера, либо умираешь к утру, лицо свое белой краской вымазав. А почему белой? Да кто б знал… Петру пить нравилось потому, что твирь все его чувства глушила, в абсолют забытье выводя. И блуждал он по этому забытью, бесконечно слушая город. Каждую нотку его чувствуя. Пальцами клавиши пианино иной раз чувствуя. Но — не играя. Никогда. Он был творцом, но иной раз пытался перестать им быть, то строя башни в небо, то ломая построенное. Лишь бы не ощущать собственное бессилие. И не мог он прекратить его ощущать. Никак не мог! А Андрей другим был. Рисковым. И совершенно не прислушивающимся ни к чьим голосам. Даже если они внутри головы его звучали. Верно про него говорили, что дремал он, в творческую спячку погрузившись. И ждали от него все выпадов резких, ждали… Но как же без Петра творить он мог? Никак. А потому забылся совсем, все вокруг работ брата вороном кружа, опекая и их, и его. И ожидая чуда, которого иной раз и сам близнецу создать не давал, идеи его выпивкой своей ломая. Или нет? До моста они втроем добрались быстро, Стаматиным-старшим ведомые. Он брел вперед смело, ни на шаг не останавливаясь, по сторонам не смотря. Цель — она впереди. А значит, остального нет просто. Военные от баррикад своих разбрелись, словно о долге забыв, и этим шансом грех было не воспользоваться. Андрей первым препятствие из ящиков и мешков обошел, Пётр — за ним. А Ласка запнулась обо что-то, взгляд себе под ноги опустив. Ворона. Стреляная ворона. С подернутыми пеленой смерти глазами. — А ну стоять! — тут же пальнул кто-то из винтовки поверх их голов — и троица бросилась наутек, свернув в ближайший проулок, мертвыми пропахший. Ботинки по брусчатке зацокали, землю топча. Андрей быстрее всех был, но все равно остановился, по сторонам взглядом метнувшись. Окна заколочены. Выбиты. Двери — тоже. За ними стонут протяжно, сквозь доски пальцы, в тряпки замотанные, протягивая. И нигде не укрыться… А следом бежит кто-то. И готов выстрелить им в спины. — Ходу, ходу! — первым сообразил все-таки Стаматин-старший, за руку брата ухватив и в сторону забора его толкнув: — Туда давай! И ты… — Ласку он тоже туда направил, на этот раз последним двинувшись. Чуйка не подвела — едва он через доски перевалился, вещи свои скудные перебросив, ему спину резкой болью опалило. Пуля чиркнула, дорожку на одежде оставив — и в стену. — Уроды! — У тебя кровь… — девочка руку к нему протянула, но он только в сторону очередного проулка ее толкнул. Подальше от выползшего невесть откуда больного. — Заткнись! Петь, забери это, — Андрей брату в руки еще и свой мешок сунул, после чего обернулся, навахой щелкнув. — Разберусь я. Сам. А вы… домой, ну! — Дурак… — близнец застыл на месте, словно кипятком ошпаренный, но тут уже Ласка его за запястье ухватила, за собой поведя. Кончики чужих пальцев бока архитектора нелепо коснулись — и надломлено сжались, когда нож по самую рукоять в грудину этого врага чумного вошел, чуть ли не ребрами его хрустнув. — Иди уже, — рявкнул Стаматин-старший, лихо волосы назад левой рукой зачесав. Страшен он был. По-своему. Страшен. Глаза огнем когда горели, с лезвия когда кровь текла. На убийство был способен такой человек. И убивал. Не раз. Не два. Он мог — он делал. Но во имя кого? Брата. И не было ли это подвигом?.. Петр все же внял его словам, с Лаской дальше кинувшись. Вдоль окон, вдоль заборов, вдоль словно бы целой жизни… пока позади выстрел не послышался, ругательство какое-то, сбитые звуки рвущейся одежды. Это его словно о стену ударило — но он с силами собрался и вперед пошел, не останавливаясь, только тяжело выдохнув. Вот и ванна. Свечей полная. Рядом — военный мертвый раскинулся со сдернутым с лица шлемом. Рядом — девушки труп с болезненно закатившимися глазами. И взгляды их… смотрели они Ласке в самое сердце. — Прости… — шепнул ей на ухо чей-то голос, сменившись молчанием тягостным, пока Пётр ручку двери на себя дергал, не сразу сообразив за ключ взяться. А потом нечто заговорило вновь: — Я не хотел… меня послали сюда… — Ты прощен. Прощен… — всхлипнула Ласка, и руки отца приемного ее внутрь помещения задвинули. А после архитектор, все вещи на пол выпустив, на стену оперся — и сполз по ней, голову запрокинув и разинув рот в изломанном вое. Слезы по его щекам потекли, сердце в груди заколотилось. Дышать нечем стало… и страх, страх! Все силы он из него выжал, душу Стаматина в узел скрутив. Оставалось только биться, захлебываясь собственной безнадежностью. И девочка рядом с ним на доски рухнула на колени, склонив свою белоснежную голову. Она тоже не знала, что делать. Никто не знал. И это наизнанку их выворачивало. Вдруг Андрей?.. Там?.. В луже собственной крови лежит?.. — Хорошо все будет… не может он умереть! — Ласка коснулась плеча Петра, и он дернул им, руку ее стряхивая, взвыв еще протяжнее. Так, что голос легкие осушил, воздух из них выжав. А после архитектор просто замер, в волосы свои вцепившись, шепча что-то протяжно и жалко. — Я не помог ему… Я ему не помог! — Я… не умер он, слышишь?.. Не умер! — девочка лоб свой в грудь его уперла, всхлипывая часто и горько. — Я не слышу его смерти… он не прощается. Он не прощался, понимаешь?.. Он придет… обязательно придет! — Я его бросил… Пётр Ласку, прошептав это на издыхании, просто обнял, в макушку ее подбородком своим острым ткнувшись. Пальто с ее плеч сползло, словно крылья огромного мотылька. Обнажило платья край. И галстук этот красный… Красный — жизнь. И им все живое сшивается, переплетается. Единым становится. Словно кровь по шее девочки текла, под синим океаном платья прячась да белым кружевом воротника-облака. Она его тоже обняла, всхлипнув зябко-зябко. Плакали они вместе, словно два котенка, не смея даже сказать ничего. Просто плакали, воздух солью наполняя, купаясь в тоске друг друга и нечто общее обретая. Беду единую, сплотившую их. И в свете ее остальное все грязью и пылью казалось, витками ржавых пружин. Дверь о стену ударилась, обратно тут же отлетев — и Андрей ввалился, едва дыша, в бок свой озябшими пальцами вцепившись. — Сидят тут… меня хоронят, значит? — осклабился он, но по-доброму как-то, руку на брата плечо положив. — Живой… — Пётр в лицо его посмотрел — и кончился весь, глаза закатив и на пол рухнув. — Живой… — шепотом Ласка за отцом повторила, всхлипнув. — Живой, живой! — Стаматин рассмеялся громко и терпко, рядом с ними присев и от бока ладонь отняв. Кровь выступила на коже и одежде, струйкой вниз пробежав. — Думали, я какому-то вояке сдамся? Обойдется! Я ж не треп люблю, как вы, я сразу в глаз бью. — У тебя рана… жизнь утекает, — девочка, не став тратить время и с места подорвавшись под его удивленный взгляд, наверх улетела, чтобы ящик свой разворошить. Потом птичкой вниз рухнула, едва со ступеней не свалившись на вещи. Из мешка с продуктами уже капало белым — разбилась бутылка молока во время всех этих бросков. Андрей и не сопротивлялся, смотрел только пристально так… пока она шила его бок со следом пули, зубы стиснув. Стежок за стежком. Словно куклу. Игрушку какую-то. С болью, стонами сквозь сузившееся горло и запрокинутой головой он смотрел. И молчать старался. У него внутри будто вата и пуговицы были. И игла. В сердце она по самое ушко свое вошла. И его тоже штопала, латала. Ласка с него после и рубаху эту странную, белую сняла, грудь его с ожерельем да веревкой оголив, на колени свои порванную ткань положив. Даром, что Стаматин сопротивляться уже не мог, ровные стежки на боку своем наблюдая и щерясь. Никакой гигиены… но у девочки оказался обрывок бинта, который он твирином смочил. Твирин же на спирту был. Он и помог. Разрыв на одежде сменился красной нитью. Она выбивалась нелепо, но иных цветов не было — не из чего выбирать оказалось. — Ты врач, что ли? — Андрей хмуро на девочку посмотрел, когда закончила она свою работу, отдав ему рубаху, ремнями перетянутую. — Не врач. — Откуда тогда? — Дедушка Исидор учил, — Ласка плечами пожала, на ладони веточку сечи показав. — Ты с собой принес. На подошве. Значит, кровь проливалась… обычно белая плеть там растет, где болезнь. А ты кровь нашел. Стаматин только в ответ ей усмехнулся. И, брата на себя взвалив, наверх его потащил, молочную лужицу обойдя. Ничего не сказал он. Совсем ничего. Но девочка и без слов его поняла, вещей часть взяв и за ним направившись. Это же и его дом был. И ее. И она уже знала, что и куда класть, чтобы беды не случилось. Постель одна на мансарде была. Диван тоже один. Рабочий стол один. Пищевой — один. Кладовка с костями чужими, что забавно, также одна. Ласка верно рассудила, что Андрей Петра на лучшее место положит, а потому именно на подоконник рядом с кроватью сложила все Стаматина-старшего вещи, не перебирая. Бритвы, накидку старую, кофе в баночке. Чтобы сразу взять смог все и сам расставить, как отвлечется. После она снова вниз спустилась, продукты забрав со всем остальным. И тем же одеялом, в кое ее скарб был замотан минутами ранее, пол протерла мельком, дабы не было пятна этого белого. Оно ведь для мертвых только. А в этом доме не умер никто. И не умрет. Не сегодня. Не завтра. Никогда. — Осколки-то выкинь. — С Петром что?.. Он спит… но мутно так. Страшно, — Ласка опустилась рядом с братьями, мешок рядом с собой под кровать ткнув. И ладонь холодную на лоб отца своего приемного положила, словно жар его остудить пытаясь. — Я думала… очнется… Но он сам холоден был. И стонал что-то едва слышно. — Бывает с ним. Сама рассуди — он думал, я сдох. А я решил еще пожить. Значит, братец тут поубивался-пострадал, вдруг меня увидел — и концы отдать решил. Я б тоже «помер» от такого, — усмехнулся Андрей, в ногах у него сидя. — А ведь ему сон снился… — Какой еще сон? — Что ты говоришь ему, что… он тебя оставил. Будто умер ты, — Ласка плечами пожала, ладонь ото лба Петра отняв. И откуда она это знала? И сама не ведала. Но ведь сердце сердцу весть подает, и это каждый ребенок понимает. Вот и их сердца переплелись. — Не дождется! — Андрей по волосам ее мельком потрепал, после с братом рядом упав, только поперек кровати, а не вдоль. И руки в стороны раскинул, улыбаясь так живо, так ярко! Словно солнце маленькое мансарду озарило. Не дождется Пётр смерти его! Вовек не дождется.