Приёмные

Ласка курут молча жевала, на свечки свои взглядом застывшим смотря, что всю ванную заполнили, пока братья-архитекторы спали блаженно, одеялами накрытые. Молчаливые такие они были сейчас, что мыши в норах. Обычно буйные и хмурые, теперь оба они на себя не похожи были. Спокойные, утомленные, счастливые в каком-то смысле. Чувствовала девочка, что не дурные у них сны, а хорошие самые. Немного вещие, может быть. Но точно не кошмары, Суок посылаемые. Точно не они. Андрей так поперек Петра и задремал, мыслями поглощенный в ногах его. Грех мешать было им! Определенно — грех. Вот она и не стала, вместо этого скудными своими делами занявшись. Поговорила немного сначала с мертвыми, слушая их шепотки, после на дне ванной полежала, в холоде ее забытье отыскав, а теперь поесть вот нашла на столе, не рискнув трогать мешок с едой, что так под кроватью и остался. Не разбудить бы ненароком братьев… Кислый, соленый сыр у нее во рту был сейчас. Никогда она его не ела раньше, все больше фруктами, редкими овощами да твирином обходясь. А когда Ласка задумалась над тем, что вообще в этот момент ест, то поняла, что это ведь то же молоко. Только переиначенное. Интересно, а Оспине бы он понравился? Сыр этот? Девочка не стала лишний раз об этом печалиться, окончательно с курутом расправившись и водой его запив, дабы соль на языке перебить. Колени ее заныли неприятно — и она, боли их повинуясь, в кладовку перебралась, паука, что плел свои сети, спугнув. Он на голову ей упал — и прочь кинулся. Там и села Ласка напротив черепа бычьего, но не привычно, а по-простому, по-турецки это, кажется, называлось. Чтобы не видел никто ее, это самое главное. Иначе беде быть. А после она вперила взгляд в усталые глазницы костяной морды, улыбнувшись слабо, когда за мысль смогла ухватиться. С него, что ли, Пётр картины писал? С этого черепа? Может быть даже и да, но давно это было на самом деле. Теперь если Стаматин-младший и брал свои творения в руки, то выкидывал их, рвал и в дальний угол складывал вместо продолжения или любования. Или на чердак… На лестницу посмотрев, девочка лишний раз убедилась в том, что архитектор стремился занять абсолютно все свободное пространство, нутром его своим забив. В фигуральном смысле. Вот и мелок в одном из углов завалялся, явно не случайно туда попав. Взяв его в руки и в мысли свои забравшись еще глубже на пару секунд, бывшая смотрительница кладбища на полу чертить начала что-то свое, потаенное, явственно это представив. Линии новые поверх старых проводя. Не бумагу же ей тратить? Тем более что она вся отдана под Многогранник. А мел зачем тогда в этом доме? На что? Мел это же останки живых, и они сами руку Ласки вести будут, связь новую творя. Потому что мертвые знают, как надо. И она умеет их слушать. На стене у самой двери вот пятно от раскрошенного мелка было. Ударили им об нее, что ли? В порыве ярости, не иначе, кинули изо всех сил. Не выходило что-то, наверное? Этого Ласке все равно не узнать было. Только почувствовать… и девочка почувствовала, что это был не гнев, а нечто куда более страшное — отчаяние. А отчаяние было ей слишком уж хорошо знакомо. Но нельзя было отдаваться ему. Здесь, в этой мансарде — никогда. Особенно когда Пётр и Андрей рядом. Ведь ей нужно о них заботиться, иначе пропадут… Она сквозь щели досок, нахмурившись, провела нить своего рисунка, у ног собственных ее завершив. Чуть ли не в бантик завязав. Цветок это оказался с распахнутыми лепестками. Незабудка. Должна была быть желтая с голубым или белым, но вся белая вышла. Мел-то один цвет имел. Но все же она тоже красивая была, нарисованная даже. Ведь не бывает некрасивой. Вечер в окно постучал тонкими пальцами своими, когда девочка чай заварила в старом чайнике, на печке его немного подержав над тлеющими углями. Кинула туда даже трав каких-то, что в ящичке своем держала. Малину, вроде бы. Мяту. Не зря же Исидор их учил, помнила она его уроки. Правда, не для высших целей их использовала, все на мелкие блага тратя. Но разве не в этом и была суть великого? Что оно из малого собиралось? Пётр теперь плакал во сне иной раз, шепча что-то. И бредил… Слова такие с его губ капали, что яд слаще был. Будто убийца он… и зверь. И творит хаос, по головам шагая. И не слушает никого. И раздражает его этот шум, что вечно льется из уст города. А здесь, в мансарде, спокойно так, что выходить совсем не хочется… и так бы он здесь и остался, в ванную погрузившись. Чтобы — не всплыть. Все это мутью сквозь дрему его сочилось, но Ласка все равно за эту муть цеплялась. И подходила к нему, волосы его перебирая, чтобы мог он успокоиться. Жалела дочка его несчастную душу. В лоб его тело сухими губами целовала, словно мать. А он и не видел этого даже, пропадая в своих сновидениях. Но чувствовал… точно чувствовал! И даже пульс его прерывался в эти мгновения. Ей для него ничего не жалко было. И сердце Ласки в унисон с сердцем Петра замирало. Чай наконец-то заварился, по трем чашкам разойдясь. Правда, пить его спящие не спешили. Себе девочка сначала чуть твирина плеснула правда, сверху водой искрящуюся маслянистую жидкость залив. Даже не напиться… для вкуса. Чтобы горло смочить и успокоить расшалившиеся нервы сладким шепотом бутылочной феи. Она выпила залпом, а больше наливать не стала, вместо этого изюма чуть выцепив уже из мешка и за чай взявшись. Решилась все-таки взять поесть того, что нравилось, даром что не видел этого никто. А если б и видел… разве рука б поднялась у кого-то отчитать ее или еще что сделать с нею? Сегодня она заслужила немного блаженного покоя, всю нить жизни красную на рану Андрея спустив. И на рубаху его эту… ремнями перешитую. Хоть он спокойно спал теперь, головой разве что из стороны в сторону мотая и кулаки то и дело стискивая. Ласка его еще одним одеялом, с дивана взятым, накрыла, грудь чтобы не простудил широкую, и этим ограничилась. Не мог он заботу чужую принимать, а она не могла ее не проявлять. Поэтому, ненавязчивыми действиями обойдясь, сразу две души успокоила. Умела она. Потому Лаской и была. То ли люди так ее прозвали, то ли сама она так назвалась, когда родители умерли. Кто б знал? Сидела девочка белым призраком всегда на кладбище своем, заботилась обо всех. Аккуратная, нежная, но — сама в себе. Никто не был ей нужен там, в обители мертвых, кроме них самих. А здесь? С живыми? В отрыве от того бежевого мира каждый глоток воздуха самой жизнью казался. И цеплялась она за эту жизнь, пускай и плакала иной раз, стоны из-под земли слыша. Определиться не могла, что ей да им нужно — и рвалась на части, рассыпаясь совсем. Пётр первым проснулся, за голову схватившись дрожащими руками, когда она с чая чашкой полной напротив него села, дыхание задержав. Взгляд светлых глаз он ее почувствовал — и не вскрикнул едва, когда лицо девочки столь близко и далеко одновременно увидел. — Брат… — слабо просипел архитектор с трудом дыша, воззвав ко своей второй половине, не в силах сделать что-либо еще спросонья. — Он рядом… спит, — девочка посмотрела в ноги ему, нижнюю губу прикусив. — Тяжело ему пришлось. — Рядом… Хорошо… Значит, сон это дурной был?.. — Стаматин сел кое-как, плечи свои ощупав неловкими движениями, верхнюю одежду ища. Потом вспомнил, что пальто-то его на Ласке и взглядом ее смерил, в этом убедившись. А после принял напиток, улыбнувшись горько-горько, в сторону Андрея глянув и снова на дочь посмотрев: — Ты прости, Ласка, что я… расклеился совсем. Просто он — это моя жизнь. И как я без него?.. — Не за что прощать. Брат — это важно. Я сама… помнишь ведь. Глаза покраснели. И бок отсырел… но ведь это все уже было, да? А теперь — покой… И о чем она говорила? На самом деле о чем? Ведь в каждом слове девочки таились десятки смыслов и сотни недосказанностей. Но разгадка оказалась проста, и приемный отец сразу догадался, что речь идет именно о слезах. И о том, что теперь незачем плакать. — Наверное, да. Или… не знаю, дочка, не знаю, — примерил в который раз на вкус новое слово Пётр, лба своего коснувшись неуверенно. — Знаешь, будто след на мне… от иглы опаленной. Зашила ты меня. Как куклу. И другим человеком сделала. Спасибо. — Ты пей чай, не благодари. Для тебя он. И для брата твоего, но Андрей еще спит… и ему дурное не снится. Правда, не снится! Я слышу… что там тихо так. В голове. И кровь льется. По капле. А кровь — это хорошо. У него ведь в сердце сечь цветет. А у тебя в груди савьюр переплелся… с собой сам… и вместе вы — Степь. Одним голосом говорите. Ее голосом. Девочка покачнулась устало, ткнувшись лбом в край постели и, перебрав одеяло пальцами, прислушалась. Кто-то в Соборе сейчас сидел и в кости играл. Шестерку выкинул. — От тебя тянет чуть. Ты пила, да? — взгляд у Стаматина, что внимал ей все это время, таким стал внезапно… растерянным. Будто у щенка, из дому гонимого. Но зрачки его глаз в точки сузились, когда он чая отхлебнул, с трудом проговорив, с силами собравшись: — Ты… не пей твирин. Больно это. — Тебе больно?.. — почувствовала девочка, голову вскинув. — Мне. И тебе тоже, Ласка. Тебе ведь жить нужно. Настоящим. А как жить, если мысли твои путаются, забытье наваливается? Знаешь, а ведь плохой твирин всю память отбить может. Ты помнишь детство? — Помню… немного. Отголосками сквозь стекло, — девочка в волосы свои пальцами забралась, расчесывая их нелепо и неумело. Чтобы отвлечься. От тяжелых, неприятных слов. — И то мутное-мутное. — А я не помню… представляешь? Совсем не помню. Знаешь, брат говорит иногда, что творцом я был. Тогда даже. И этого я толком… не помню. Будто ножницами вырезали круг на бумаге. И на меня набросили. И нет меня под ним. Пустота. Как в ванне той… была. До прихода твоего. Теперь-то там свечи. Пётр плечами пожал, по воздуху взглядом чиркнув, тут же залпом допив чай и на Андрея посмотрев. Тот спал еще, раненый зверь с сорванной с шеи цепью. Не знал еще, что кабак его разрушается прямо сейчас, с землей смешиваясь. Что мешки в него таскают, кровь в нем проливается… и война, война! В двери стучит, окна проламывая. Его двери. Не знал он этого. Но догадывался. Оттого и зубы стискивал в безнадежности. — Вспомнишь себя, когда время придет. Светлого там много, наверное. В прошлом. Темное есть, конечно, но оно ведь тоже жить хочет. Не бывает так, чтобы ничего плохого. Да и плохого-то нет… И свечи, да. Они помогают покой обрести. Если душа — храм, то иконы его — тепло сердца. И если нет в этом храме свеч, способных явить иконы, то пуст он и холоден. Но как только наполняется он тяжелым воска духом, терпкими меда запахами, так расцветает, будто мак, распуская свои красные лепестки. Жизнь — и есть свечи его. — Все мое прошлое — «плохое». Вот это самое. Слово это. И все, — Стаматин кружку на подоконник поставил, стекла ладонью коснувшись, ногтями чиркнув по нему. — Нет там ничего… А в будущем, может, и есть. Не знаю пока. Идею я обрел, Ласка, идею… но за Многогранник боюсь. Это же вокруг него вороны вьются сейчас. Я карканье их сквозь стены слышу. — И я слышу. Но ты — творец. Тебе кажется, что жить без Башни ты не сможешь. Но это ведь она без тебя не сможет жить. Она к тебе привязана как к создателю. «Роза», как дети ее называют. Первая дочка твоя ведь. Ваша с Андреем, — Ласка рядом с ним встала, на улицу смотря. Снова. — Только не создает она… держит лишь. Ничего нового внизу не было. Только пепел, сажа и неуловимый дух смерти. Благодаря ее воле опустел город совсем. Людей не осталось в нем. И животных тоже… птицы только мертвые валялись тут и там. Тарбаганчики еще. Неужели и их эта зараза косила? Да быть так не могло… — Умрет Многогранник — и я умру. Не выдержу… Мне так Аглая и сказала: «Не выдержишь. Переломишься». — А я тебе иное говорю. И Андрей тоже иное скажет… — Ласка к воздуху прислушалась, голову склонив. — Она извинилась уже. За слова свои. Неужели колокол не слышал?.. — горько усмехнулась девочка, украдкой слезинки тыльной стороной ладони смахнув. — Бьет так звонко… пульсу моему в такт. — Умерла инквизиторша? — Умерла… Вот и выкинули шестерку. — Когда? — Только что, — Ласка кончиками пальцев оконное стекло протерла, себе в глаза посмотрев сквозь пыль. — Сердца стук — и все. Тишина. Набат… словно часы. Убили ее, Пётр. В глаза посмотрев. Армия, наверное… Жестокая она. Армия. Будто жизнь. Но есть в ее рядах люди хорошие. Понимаешь?.. — Да откуда ж? — Пётр приобнял ее только за плечи, в это же отражение смотря. — Много где я встречал хороших людей. Но на войне… я и не был-то на войне… никогда. Разворачивают ее изверги какие-то. И все, кто слушают их, на нее идя — тоже изверги. — Верно говоришь, — послышался Андрея голос. Он едва веки разлепил, к ним лицом перевернувшись. Зубы стиснул тут же, защипало стреляный бок-то, но выдержал архитектор это, ни звука не проронив. Сел только резко, дыхание переведя. — Все верно… И смотрите-ка. Ушла чума. Опять… метнулась куда-то. В степь эту чертову небось. Погасли костры. На глазах буквально. Будто рука чья-то декорации сменила. И снова окно открыть можно стало. Стаматин-младший его и отворил, в закопченную свечами комнату воздух свежий, прогорклый впуская. И хорошо так стало… не зябко даже, а просто чисто. Легкие наполнились спокойствием, расправившись. Ласке это нравилось. Она на улицу чуть ли не по пояс высунулась, отдыхая с улыбкой на бледном лице, и Пётр рядом с ней втиснулся, руку на спину ей положив. Все еще пышущий твириновым жаром, но в то же время болезненно хрупкий и не пивший уже, кажется, целый день, он не остывал, вместо этого наполняясь идеями, словно колодец, который дождь заливал водой. Андрей на тумбе и для себя кружку с чаем отыскал, в пару глотков осушив ее. Охладился напиток, но хуже от этого не стал. И сладким был он немного, совсем как в детстве. Сам-то Стаматин-старший сахар ни во что себе не добавлял. Может быть только в сухое вино через закусывание его столичными конфетами. — Ты вещи не трогала? Серьезно? Ну, дела… Небось от голода воешь? — спросил он у спины девочкиной, разворошенный мешок осмотрев и сам из него выкладывать провиант нехитрый начав. Курут этот, был бы он неладен, орехи… Изюма разве что чуть меньше оказалось, что Стаматина даже обрадовало. — А нет, не воешь. Спасибо за чай, кстати. И взяла б побольше, мне не жалко казенной жратвы. — Пожалуйста. Я наелась тогда. И… Там в вазе савьюр был. Я его на ту веточку заменила, что ты принес случайно. На сечь. Чтобы… помнили мы, что кровь нельзя проливать. Она пахнет еще приятно так. Чувствуете? — Да как тут не чувствовать! — Андрей фыркнул, на вазу глянув и тана из бутылки отпив. — Похмелиться можно. И на том спасибо… Но ничего! Как вернусь в «Разбитое сердце», так сразу по-другому запою. — У тебя подголосков полный кабак, — согласился с ним туманно Пётр, после Ласке предложив: — Пошли есть? Степь же. Плохо станет. Да и молока бы выпила… горло жжет ведь наверняка. И кровь засохла у тебя в рта уголках. Помню я, не забыл, как больно тебе было. — Хорош гость коли редко ходит. А они слишком уж… распоясались. Чуть ли не на плечи лезут, — ощерился Стаматин-старший, в грудь себя кулаком, скобами опутанным, ткнув. — Да и я свое уже отпел! Ну и отплясал заодно, чего мне стоит-то. — Да, молока бы… бутылка разбилась. Я осколки к себе сложила. — К себе-то зачем? Выкинула б… — Стаматин-младший посмотрел на дочь удивленно, явно подумав, что еще не отошел ото сна. — Ты знаешь, что лавка у нас открылась?.. Мне Клара давно сказала, что ночью туда прийти можно. И продать все, что… что мертвое. И… удивительные вещи приобрести. Она там браслет купила. С бусинами. Как у степнячек, — девочка на мгновение словно светом озарилась, до стола пройдясь и напротив него на колени усевшись. Около свечек своих. И сказала: — Красивые они у них… Правда пах он странно. Браслет Кларин. Будто из земли достан. Пётр вновь табурет свой занял, усмехнувшись про себя, а Андрей кресло целое придвинул и на край его сел, локти себе в колени уперев. Думал о чем-то? Да, наверное. Может, как до жизни такой докатился. Может, о том, что дальше делать будет. Кто же его прочитать мог? Верно — никто. Брата окромя. — Снесут, думаешь?.. — спросил Пётр у него, хлеба ломоть близнецу протянув. И себе взяв. — Чую — снесут. Слишком уж вьются все вокруг Башни. И инквизиторша эта… она тоже говорила про то, что недолго творению нашему стоять осталось. Трещала, что с Многогранника эпидемия первая началась, значит. Врут же, черти! Но как врут умело… землю под ногами нашими сломать пытаются. Выбить из колеи. А знаешь, брат, ко мне ж девка эта, Клара, тоже приходила. Покаяться просила в грехах. И я ее… за шкирку. И — вон. — Не говорил ты, что приходила, — Пётр кивнул с улыбкой. Одобрил такое прощание с чудотворицей, ему столь неприятной. — Но я так и знал. Она ж после меня к тебе отправилась тогда. Потом заявилась вновь… и давай свою муть читать, глазами хлопая. А я так и сказал, что без тебя даже слушать не буду этот бред. Нет у нее тех самых мыслей… да и вообще никаких нет. Что с грязью говорил. — А какая она была?.. — Ласка прервала их разговор, молока себе взяв. И пирога этого степного, странного, кусок. Пеммикана. Мясо, сало, ягоды… жирно, сладковато, терпко. Она и не такое ела в своей сторожке, изредка самой Оспиной подкармливаемая. — Злая? Добрая? — А разница? — Сестренка у нее есть. И… знаешь, как рука она. А Клара — перчатка. Сестра надевает лицо Кларино — и носит. Я на край век ее смотрю — а оно ползет, отшиваясь. Нитки-то у земли плохие. Плохие нитки… — Так ты говоришь, что она — Шабнак? Да не бывает ж… степных глиняных баб. Придумал их народ! — Андрей осклабился, глаза закатив. Но — задумался. И даже взгляд его на пару секунд потускнел. — Нет. Не думай даже меня морочить. Точно ко мне именно девка эта приходила. Не костяная и не глиняная. После твирина чуйка-то работает. — И ко мне она. Но в углу образ витал… будто смеется дура эта. Во всю свою пасть. Не рот даже. Пасть. — А я… я не знаю, видели ли вы ее на самом деле. Сестру. На вершине Многогранника я помню, как она на меня посмотрела. Мне кажется, что помню. У нее совсем на голове волос не было, как у Клары… блаженная ведь она, Клара. Плеча моего Самозванка эта словно бы коснулась, пока Бурах ругался с Ханом — и все. И словно провалилась я, — девочка каштанов пару взяла, в руках их повертев. Вспомнила что-то и, подкидывать принявшись эти «живые» шарики, проговорила: — Придет каштановый человек… И построит каштановый мир. И будет земля — каштаны. И небо — каштаны. И мы — каштаны. — Ну и сказка! — Из стекла б мир… он бы красивым стал, — задумался Пётр, за новую тему ухватившись. — Или из бумаги. Чтобы… как Многогранник. Он же — доски, стекло да бумага. И состоит он из нее, из бумаги этой… По большей части из нее. Из того, чем она стала, чудо в себя вобрав. Сотворили мы… чудо. — Так выпьем же за него! Чаю, — ухмыльнулся в ответ на это Андрей, кружку к середине стола поднеся. Они обменялись звонкими ударами — все втроем — и выпили. Каждый — до дна. Чтобы стояла Башня. Даже если в сердцах только их. Все одно — стояла.