Пайк лишь смеётся, осознавая, что с каждым убитым приближается к свершению правосудия, которым он грезил ночами все эти годы. Точнее, не грезил — скорее, лишь думал, ощущая скрежет собственных зубов, ведь Пайк не спит и уже давно не видит снов. Он даже не мечтает: море забрало у него всё, заменив его сердце на безжизненную пластину из акульей кости. Словно твёрдая пластмасса, которая издаёт глухой звук, но никак не глубинный стук.

Меня трудно назвать человеком чести. Меня теперь человеком назвать вообще трудно.

Какая же она, всё-таки, скверная девчушка: смеётся неистово, прикрывая рот маленькою рукою, прячет глаза за русыми прядями и, что самое ужасное, совершенно очаровательно и притягательно жестикулирует при разговоре. Её голос подобен весеннему ручейку и разливается так легко и так заискивающе, что самому Гончарову порой кажется, что он в нём совсем скоро начнёт тонуть.

— Больше всего я боялась, что когда-то установлю ваши тяжёлые руки на еле держащейся спинке стула, когда вы сам уже не сможете ни видеть, ни слышать, ни двигаться. Боялась, что тишину нашей последней встречи буду разделять, смиряемая холодом вашего обожжённого иронией жизни стана.

— Так какое же твоё последнее желание? — он подходит ко мне, немного склоняясь над моим лицом и заглядывая прямо в глаза. Животный страх отходит на задний план, вероятно, из-за осознания неизбежности своего положения, и я, полная уверенной пелены в глазах, произношу: — Потанцуйте со мной.