он крепко держит ее за руку – она легкая и вся в веснушках, мягкая, пахнущая домом, моющим средством и ромашками. в ее волосах вспыхивают и теряются звёзды. свет электрической лампочки огибает ее нимбом, и вдоль позеленевших стен, в запахе пыли и старости, когда за окном происходит страшное ничего, тут внутри.. на теплой кухне, с линолеумом как в столичном дк, совершается что-то.. да вроде, вполне обычное.

“после самой темной ночи всегда следует яркий рассвет” – сказал он ей однажды, раскуривая трубку у хлева пасущихся коз. она сама понимала, время такое, что либо вперед, под лезвие меча, либо никогда и ни за что больше. арцента сияла и гибла вместе с тем. солнце лизнуло его плечи и косичку в ворохе белоснежных волос. шрам забавно сморщился в его улыбке. она улыбнулась, вторя ему, но искренне. “и если ты хочешь, чтобы арцента сияла” – он продолжал, спокойный, как ураган – “ то стань ее тенью.”

эола ему улыбалась так, как не улыбалась никому, а альбедо говорил с ней так и столько, сколько не говорил ни с кем, кроме своей давней учительницы, что была также как эола холодна и непоколебима. что могло их разлучить? лишь божеская месть. или человеческая глупость.

— может, и нам стоит куда-нибудь сходить?— он вычурно тянет слова, и все думает, а что было бы, если бы не было чертовых обстоятельств. думает, несколько приятно пропустить ее волосы через пальцы, и обвести шрам на лице поцелуями, игнорируя красные от смущения щеки (прям как сейчас).

Бакуго ненавидел такие ситуации. В таких ситуациях Бакуго больше всего ненавидел свое бессилие.