Хочешь по-настоящему заработать — не ограничивайся только продажей своей крови. Истинное удовольствие — пить кровь полукровки, трахаясь с ним. Тут ни одна дурь, придуманная людьми, рядом не стоит, а богатые вампиры ради этого всем своим состоянием жертвуют. Готов ли ты провести ночь с вампиром?

Они стоят перед ним — такие одинаковые, но до ужаса разные — и широко улыбаются, предлагая себя. Большие и сильные, оба покрыты вязью тату и самодовольны до неприличия. А Тэхён... что Тэхён? У него под стёклами очков сейчас большие глаза, в которых застыл огромный вопрос, а под растянутым свитером и мешковатыми джинсами притаилось женское кружевное бельё.

— Вот так вот резко, среди гуляющих сквозняков, под готовящейся обрушиться на голову крышей и рядом с двумя трупами и кровищей, твой отец решил мне признаться, — громко заявляет Юнги, сидящему на плечах Чонгука омежке, которому через пару месяцев стукнет два годика, и отпивает из чашки горячего шоколада, в котором тонут розовые зефирки.

— Тебе что, сложно? Просто полежать десять минут расслабленно, тебе и делать ничего не нужно, — сказал парень, с которым Чимин встречался на первом курсе. Для Пака это стало последней каплей — с тем парнем, они даже не здороваются при встрече. Тэхен всегда говорил ему, что в отношениях секс не главное, и если человек это не понимает, не стоит на него тратить свое внимание.

— Я даже отсюда слышу, как урчит твой пустой живот. Не делай из меня идиота, — рявкает в конце альфа, теряя терпение. Если незнакомец сейчас же не слезет с этой чёртовой ёлки, то стае ничего не помешает всем вместе повалить дерево. — Увы, природа сделала всё за меня! — Что? — Только идиот будет стоять без одежды, голый, и требовать омегу спуститься. Никакого приличия, — Чонгук крепче обнимает ствол ёлки, но взгляда от волчары не отводит.

На мгновение виснет давящее, будто под прессом, молчание, когда их взгляды встречаются. Она даже не уверена, смотрит ли он ей в глаза. Зрение до ужаса подводит в столь нужную минуту. Она опускает глаза на его плечо, на разодранную ткань рубахи, перепачканную кровью и ещё чем-то… У Гермионы крошится где-то внутри. Корсет рёбер ли или же высохшее от отлившей крови сердце. Она смотрит не на кровь на плече. Она смотрит расплывчато на вытянутую голову вытатуированного дракона.

— Он берёт тебя, как жеребец может крыть. Не потому, что ему всё равно, а потому что не умеет иначе. Оно и понятно: здесь, в кхаласаре, у альф такой нрав. И любовь у них дикая, и воспитание молодняка очень отчаянное, но ты соткан иными материями. Когда он заходит к тебе, он попадает не на свою территорию, а на твою, — говорит ему юноша спустя долгие дни обучения, внимательно глядя прямо в глаза. — Заставь его подчиниться себе.

— Мой донор где-то там. Объясняю, кивнув в сторону беснующейся толпы, и горечь снова накатывает. У нас образцово-показательный союз. Он — там. Я — здесь. И пускай так будет как можно дольше. — Это парень? — Это четвёртая отрицательная.