Хёнджина подкидывает так сильно, а волна удовольствия разносится электрическими разрядами по всему телу, обжигая все внутренности. Если бы не саундинг, распирающий покрасневший от перевозбуждения член изнутри, Хван бы кончил уже полчаса назад. Но сейчас только приходится извиваться, словно змея, в чужих руках с крепким стояком внутри себя, и довольствоваться очередным сухим оргазмом, пока Хёнджина всего потряхивает.

Между ними столько всего: воспоминаний, боли, любви, невыносимого желания. Они сгорают в этом огне, снова и снова возвращаясь друг к другу, даже зная, что утром всё закончится. На время.

Хёнджин знает, что кое-кто уже давно наблюдает за ним через щель приоткрытой двери. Он заметил светлую шевелюру Феликса сразу, как закончил трансляцию. Поэтому всё текущее выступление только для одного зрителя. Феликс, наверняка, забыл, как дышать, и смотрит на Хёнджина не моргая с чуть приоткрытыми губами. Без зазрения совести он медленно расстёгивает зип-худи, надетую на голое тело, ухватившись за бегунок молнии, и сексуально откидывает голову назад, пошло приоткрывая губы и облизывая их.

По-звериному. Хёнджин иначе не умеет. Его истинная природа подобна вспышке — ослепляющей и мгновенной; пламени — пожирающему всё на своём пути без остатка; голоду — ненасытному, звериному, требующему немедленного утоления. Это не выбор, а сама его суть, дикая и неукротимая. Горячая кровь, гремящая в его венах густой, раскалённой лавой, не знает тормозов и не признаёт полутонов. Она сметает все преграды, диктуя один-единственный закон — закон абсолютного владения, безраздельного поглощения.