Энакин приступает к одному из своих самых любимых занятий. Пожалуй, он любит его даже больше, чем собирать дроидов или пилотировать космические корабли. Потому что дроид (не говоря уже о кораблях) никогда не посмотрит на него так, как это делает Оби-Ван, когда он принимается расплетать его старую косичку. Будто он, Энакин Скайуокер, тот, кого среди других джедаев либо боятся за его мощь в Силе, либо не доверяют из-за нее же, весь его мир.

Ситхи — это монстры, предупреждала их тогрута-наставница в Храмовых яслях своим нежным (едва ли подходящим для таких страшных историй) голосом, они жестоки и опасны, им неведомо сострадание, а дружба и любовь для них — пустой звук. Но даже помня все это так же хорошо, как собственное имя, Квай-Гон не мог и попросту не желал, назовите его хоть стократно упрямым глупцом, видеть в нынешнем Оби-Ване того, кем джедаев стращали всю жизнь.

Он мог сколько угодно отпускать нежелательные эмоции в Силу, но они всегда будут возвращаться. Таково коварство человеческой натуры. И именно сейчас ему хотелось позволить себе им отдаться. Нет, не им. Энакину и Квай-Гону. Ученику и учителю. То, что оба формально больше оными не являлись, ничего для него не меняло. «Я плохой ученик» — корил себя мысленно Оби-Ван, переводя виноватый, но притом полный нескрываемого вожделения взгляд с одного на другого. — «и просто ужасный учитель.»

Разумеется, он знал и чувствовал любовь и уважение своего падавана. Но ему всегда было мало. Мало его мыслей, его истинных чувств, его внимания. Мало самого Оби-Вана. Как будто тот всегда был с ним и не здесь одновременно, несмотря на то, что они проводили друг с другом дни напролет. И, к сожалению, Энакин даже догадывался, где пребывал порой разум Кеноби. К кому до сих пор так болезненно явно тянулась его душа. — Ты снова виделся с Квай-Гоном?

— Тогда рассматривай сон как возможность ненадолго сбежать от этой боли, — осторожно предлагает Квай-Гон, — а я буду рядом, когда ты проснешься. — Дело в том, — вздыхает Оби-Ван, выпрямляясь, чтобы устало заглянуть своему бывшему учителю в глаза, и его голос теперь звучит пугающе ровно, неправильно, — что я не хочу просыпаться.

— Кеноби, если хочешь увидеть своего сына, вернись туда, где тот, кого ты предал, впервые познал всю глубину твоего безразличия.