Сейшу целует Коко первым. Не совсем уверенно, вкладывая в этот поцелуй всего себя: боль, тревогу, разочарование, безнадёжность и бесконечную симпатию – он не хочет называть это любовью; симпатию искоренить гораздо проще, а любовь – слишком сильное чувство, чтобы запереть его в себе и не выпускать наружу.

Жить, каждый день попивая Romanee-Conti, с важным видом садится в спорткар серого матового оттенка с личным водителем, рассекать ночной Токио с красивейшими видами, а потом вернуться на двадцатый этаж небоскрëба в центре с панорамными окнами — не жизнь, а мечта, чего не хватает?

— Я так много хочу тебе сказать... — слова из уст Коко прозвучали как признание. Признание о том, как он жалел. Признание о том, как он скучал. Признание в любви. Признание сразу во всём. — Ну так скажи, — Сейшу не собирался его торопить, но чувствовал, как собственное нетерпение подбиралось к горлу, почти душило, как слова хотели вылезти наружу. — Или покажи, — спустя всего несколько секунд, которые для двоих показались вечностью, добавил Инуи, не сумев сдержаться.

Чтобы отвлечься от мыслей о произошедшем в аэропорту, Тэтчо брал в палату судоку и долго сидел с ним напротив койки, на которой за прошедшие пять дней Дзёно так и не пришёл в сознание.

По ночам Тэтчо не помнил, что значит одёрнуть Дзёно или сказать ему нет.