Подростов никто не поймет. Подростковая любовь никогда не длится вечно. Одноклассники когда-то станут простыми воспоминаниями. Люди меняются. Но я искренне надеялся, что ты останешся навсегда, пока не понял, что иногда нужно принять решение, которое разобьёт сердце, но принесёт покой душе

— Я не буду заключать с тобой никаких сделок, — напряженно выдавливает Сынмин, глядя на ящик с рисунком на дереве. — О боже. Ты знаешь, кто я, не так ли? — молчание Сынмина само по себе является ответом. Минхо издает восторженный звук, и, когда он пытается наклониться, чтобы посмотреть Сынмину в лицо, кровать под ним скрипит. — Давай, Ким Сынмин-щи. Скажи это. Вслух. Сынмин фыркает и закатывает глаза от серьезности тона Минхо, пока рассеянно дергает ручку одного из ящиков. — Демон.

Они — вампиры, расколотые временем: один живёт под палящим светом солнца, другой — в безмолвной тьме звёзд. Их связь тянется с самого детства, однако вечность превратила их в тени друг друга, где письма в тайном углу храма стали единственным спасением от одиночества. Когда они находят способ прорвать эту проклятую границу перед ними встаёт выбор: рискнуть всем ради того, чтобы снова дышать одним воздухом, или же отказаться от бессмертия? Наступает время и солнце вновь встречает свои звёзды.

Минхо отдаёт себя целиком, но этого всегда недостаточно. Джисон тонет в пустоте, чужих руках, смерти близкого человека и собственных ошибках. Раньше они строили планы и смеялись часами, а теперь — молчат. Каждый праздник становится мучительным напоминанием о том, как всё было раньше. Ли верит, что сможет всё исправить, но понимает — хаос невозможно контролировать. А Джисон уже слишком далеко. Примерно там и рождается его собственная Теория Хаоса.

– Я не люблю тебя, – говорит Минхо тихо, но отчетливо. Джисон вздрагивает, когда губы старшего касаются его шеи. Словно сам верит, что это правда, он повторяет. – Я не люблю тебя, Джисон.

Его звали Хан Джисон. Он был обычным подростком. Любил поиграть в видеоигры, почитать глупые романы. Любил тёплые свитера и свои затасканные тёмно-зелёные кеды, которые он купил на распродаже в секонд-хенде. Он любил котят и не переносил кофе с молоком, ведь он действительно был ужасным. Недавно ему исполнилось семнадцать лет, и он оборвал свою жизнь.

Однажды Минхо желал за них двоих, чтобы стать истинно счастливым. Чтобы Джисон был только его. Но Кровью Трёх убитых друзей вольна Святая Троица И. Никто не сможет помешать на пути к его одержимой любви.

Хван Хёнджин, взмахом руки подняв портфель, накрыл весь стол долларовыми купюрами. Медленно наклонился к микрофону и усмехнулся: — Я ставлю на Феликса всё.

От Минхо пахнет вишней. Он горячо любит раннее пасмурное утро, драгоценного младшего брата, Chapman Red и сок со вкусом вишни. На руке покоится криво сплетённый браслетик со звёздочками, но такой родной. «Вишнёвый» – глупое прозвище от придурка Джисона, которое Хо получил в пять утра, отходя от шмали. Но отчего-то оно согревает душу.

Пять раз стеснительный вампир Джисон стирает память Минхо, и один раз Минхо признаётся, что носит линзы.

—« Его жёнушке повезло. »— пронеслось у Хана в голове. —« Это... »— Хан подошёл ближе, чтобы присмотреться. —« Это... это же Я МАТЬ ТВОЮ! »

— А может ты ей расскажешь, как отсасывал мне? – прохрипел Минхо, смотря вниз на Джисона. Тот завороженно смотрел на старшего, позабыв, как дышать. — Да, мой хороший, расскажи, как отсасывал мне, как жадно глотал мою сперму, как вылизывал меня всего, – продолжал шипеть Хо, приближаясь к уху Джисона. — Расскажи, как тебя трахнули в рот, Хан Джисон, расскажи, как ты захлебывался собственной слюной, в попытке проглотить мой член полностью.

— Первое правило нашего договора: все эти три месяца ты мой парень. А значит тебе нельзя ни с кем встречаться и спать на стороне. Второе правило: быть скромным. Не нужно за столом говорить, как ты любишь, когда тебе присовывают в задницу. Третье правило: не смотреть на моих братьев. И если Минхо первоначально думал, что эти правила выполнимы, то, оказавшись случайно прижатым чужим обнажённым телом среднего брата Чана, — Джисоном, — до него наконец дошло — это полный провал.