Мир утонул не только во мраке и отчаянии, но и в порочной изощрённости, где границы дозволенного стирались во имя цели. Когда ради искры надежды приходилось приносить жертвы — не только чужие, но и свои. Готовы ли вы ступить на этот путь, где каждый шаг освещён не светом, а отблеском запретного?

Конец начался и разыгрывался как по нотам не в этот подводящий всему итог январский день и даже не тогда, когда Мелло объявил, что дело пора заканчивать: он звучал безысходностью, отталкиваясь от стен главного зала приюта, ещё много-много лет назад. Но это не так важно. Важно, что до того, как покончить со всем, они тоже жили, как все. Может даже, сильнее, чем все.

— Ты всегда ставила дурацкую вечность и государство выше меня, — кусается, оставляет свежие метки, — ты вернулась такой же, милая, как бы тебе ни хотелось верить, что ты изменилась. Принадлежишь Инадзуме, живёшь памятью о сестре. Знаешь, что самое главное? Эта девчонка готова была разрушить ради нас двоих давно устоявшийся мирок. Ты же никогда не допустишь и мысли о том, чтобы сделать меня полноправной хозяйкой в своём.

С Соупом всё вышло по-другому. От такой вседозволенности становилось настолько хорошо, что даже дурно. Будто, дорвавшись, позволяешь себе не стакан хорошего крепкого виски, а выжираешь бутылку какой-то дряни. И счастлив. Но потом тебя мажет, трясёт и тянет блевать с непривычки. Так ты учишься не потреблять бездумно, а дозировать и видеть в этом ценность.

- Ты лишена внутренних ориентиров, Лэйн. Тебя так легко ввергнуть во грех… и легко им насытить. Запретный плод сладок, не так ли?

Посреди багрово-красной радужки затрепетали голубоватые искорки. Некогда страшные глаза распахнулись широко в удивлении, губы тронула улыбка. — Знаешь, Ёшики, — произнес Хикару и двинулся руками вверх по его худому животу, — ты самый жадный человек, когда-либо ступавший на вершину той горы.

Виктор проигрывает в карты на желание.