викинг должен умереть в бою.

В какой-то момент своей жизни он начал вспоминать преданного ему до последнего вздоха Бьорна; безумную и жестокую резню, устроенную Торкелем; будущего короля Англии, Кнуда. И Торфинна. Куда же без него?

Аскеладд первый, к кому Торфинн приходит, будучи израненным и сломанным.

— Да ты выглядишь сногшибательно! Только… — Аскеладд приблизился к нему вплотную и растегнул несколько пуговиц на воротнике. — с твоими ключицами застёгиваться под самое горло – преступление.

Спать с тобой — это самоубийство.

Пока Кнуд увлеченно отвечает на сообщения, Торфинн снова опускает голову на сложенные перед собой руки и цепляется взглядом за точеную фигуру преподавателя. Аскеладд сегодня... красив.

Мерзко от привкуса зашкварного бухла на корневище языка, от собственной блядской личности-двуличности, которая оскотинилась и срослась с ним самим, от гниющей изнутри пустоты, что со временем выскреб в нём, прогрыз, отвоевал Торфинн. Он поселился у него прямо в межреберье, нехотя, ненавязчиво под сердцем, где-то около четвертого ребра, чтобы то можно было потом выломать зубилом и достать наружу ещё бьющееся живое сердце.

— А разве после хорошей плети кнут теперь не кажется еще слаще?

мутирует в собачий кайф.

Сон этот неясный, изменчивый, пахнет тяжело и душно, забивается в нос смердящей трупной вонью и ввинчивается в виски с чьим-то надрывным криком. В нём всегда есть кто-то второй, помимо самого Аскеладда, кто-то до жути знакомый и в то же время неизвестный. Как дежавю.