Джинкс любит заунскую музыку — быструю, заводную, энергии в которой столько, что та вызывает у нее приятную толпу мурашек от спины до макушки и заглушает чужие голоса в ее голове, когда те приходят. Та музыка, которую привык слушать Силко, полная этому противоположность. Такой ритм больше бы подошел для приемов в самых богатых районах Пилтовера (как будто сам Пилтовер не состоит из заевшейся знати), но Джинкс не решается произнести это вслух и вовремя прикусывает язык.

И он приходит. Врывается в комнату, как ураган, тайфун. Не останавливается, сразу видит ее. Такую хрупкую, такую сломанную. И сам испуганный, тяжело дышит. Но она еще не видит его, кричит так, что голос срывается, сипит, дерет кожу пальцами, будто бы так вытащит все из себя. Будто бы это сможет вернуть его. А затем видит. Ее Силко. Его взволнованный, не понимающий, испуганный взгляд. Живой Силко.

- Джинкс? – голос Силко вернул ее к реальности, заставив вздрогнуть. – Так что с эскизом? – повторил он свой вопрос, надевая вторую перчатку на руки. Несколько раз моргнув, девушка широко улыбнулась и кивнула на маркеры для тела, лежащие рядом с иглами, и на словно детский рисунок, выполненный неумело, быстро, впопыхах. Джинкс не привыкла выводить линии, сидеть над ними кропотливо. Это не бомбы, от которых зависит твоя жизнь. Это украшение, порыв души. И метка, которую Силко оставит на ней.

Должно быть, это так глупо — слепо доверять кому-то кроме себя, после всего, через что он прошел. Но Силко позволяет себе подобную глупость, и жадно хватает ртом воздух, чувствуя тяжесть Джинкс на своих коленях и ее горячее дыхание на коже.

Ей всегда было любопытно, где заканчивается предел терпения Силко на её выходки? Где та грань, переступив через которую, обычно сдержанный мужчина с повреждённым глазом перестанет просто поднимать голос и выгораживать её перед всем миром, а позволит наказанию настигнуть её руками других или собственными.

Он говорит: - Я твоя семья. Все остальные предали нас. Она хмурит лицо. Так по-детски обидчиво, хотя давно уже не ребенок, совсем не ребенок. А затем жмется к нему, доверчиво, хватается за него, боится отпустить. Он растворится, уйдет, исчезнет, как тени, как кошмар. Но он не кошмар. Он настоящий, живой, родной. И он ее.