метель убивает цветы

поговори со мной пожалуйста

я вообще не могу пошевелиться

и все вокруг меня.

мне плохо,

я ничего не вижу.

город за окном смазывается в одно пятно, с изредка мигающими звёздочками. водитель, естественно, молча крутит руль, не обращая внимания на подобранного пассажира. саша сжимает в руках телефон, проверяя его на наличие новых смс, но все чаты одиноко пусты, даже аверс не строчит ему бесконечные вопросы — парень мысленно благодарит его за это, кусая сухие губы. впереди начинает виднеться шпиль стеклянного здания, на колонке играет трек с нового альбома. улыбается одной стороной. в демке он звучал намного лучше. на подземной парковке тихо, где-то в углу мигает лампочка, пряча в тени чьё-то парковочное место. ясюкевич выходит наружу, оставляя молчаливого водителя в салоне. скидывает капюшон, поправляя волосы, раскидывая их по обе стороны от лица - наверняка бледного, с мешками под глазами и усталостью на дне зрачка. он знает, куда надо идти — ноги медленно плетутся в сторону лифта. охранник даже не смотрит ему вслед. видел слишком много раз, в разных состояниях, одежде и позах, поэтому лишь бегло касается взглядом макушки, продолжая бездонно залипать в одинаковые квадраты камер. саша жмёт на кнопку вызова: матовые стены, последний этаж, тихая музыка, мигающие на панели цифры и дверь, за которой сокрыто нечто большее, чем просто апартаменты временно-постоянного проживания. ведь всё в этой жизни, на планете, временно, а значит ничего вечного попросту не существует, даже если куплено на деньги с тура, с договором и доверенностью от нотариуса. парень делает шаг вперёд, прислушиваясь к звукам. из колонки льётся какая-то мелодия, на кухне не звенят бокалы и голоса не слышны в голых стенах. — ты тут? кричит, оглядывая гостиную, невольно сглатывая, когда замечает на журнальном столике две тонкие белые полоски и небрежно брошенную рядом кредитку. — тебя долго не было. доносится откуда-то сбоку и из проёма показывается кудрявая голова, выплывающая, кажется, отдельно от тела. саша дёргается, пугаясь столь резкого звука, чувствуя, как сердце сжимается, отдавая острой болью в грудине. — я скучал. глеб выходит полностью, позволяя свету от люстры коснуться его бледного лица с трещиной улыбки. он облизывает пересохшие губы, подходя ближе, настолько, что одеколон с его футболки бьёт по носу, заставляя поморщиться. бледные руки обхватывают лицо, большими пальцами оглаживая щёки. викторов неловко мнётся, чуть не падая, путаясь в собственных ногах, но это лишь смешит его, и он опускается ниже, примыкая к потрескавшимся губам, прижимаясь всё ближе и ближе, языком обводя кромку чужих зубов. саше кажется, он начинает терять сознание, хватаясь пальцами за тонкие кисти, но парень быстро отстраняется, заглядывая в темные стекляшки, тихо смеясь себе под нос. — ты..опять? — чуть-чуть. опускает руки, зарываясь ими в тёмные волосы, ещё сохранившие в себе холод и свежесть улицы. густые брови хмурятся, голова дёргается, уходя от прикосновений, на что глеб начинает злиться, вновь сжимая ладонями чужое лицо. — ой, да не парься ты. всё у меня нормально, понял? я всё контролирую, запомни раз и навсегда, блять. тёмные глаза, где уже давно не было видно радужки, сверкали с неприкрытым недовольством, от чего по плечам и спине побежал болючий ток. саша соврёт, если скажет, что такой глеб не пугает его. взъерошенные волосы, не мытые уже несколько дней, тонкие бледные пальцы, сжимающие его лицо, не давая отвернуться, запах, которым пропитались и стены и одежда, с каждым разом становящаяся на несколько размеров больше, превращающаяся в лохмотья с дизайнерским логотипом. — я вижу. аккуратно освобождает себя из хватки, оставляя парня в коридоре, проходя внутрь комнаты, стараясь не смотреть на порошок и трубочки из ярких купюр. тошнота давит на горло, смешиваясь с чувством вины. приедь он раньше, можно ли было этого избежать? — что делал сегодня? садится на диван, проваливаясь в его мягкое сидение, вытирая ладони о ткань свободных штанов. кивает головой в сторону низкого столика, искренне надеясь, что это всё. — помимо всего этого... писал. музыку. глеб дёргается, словно заводная кукла, у которой наконец запустили механизм. почти прыгает от радости, щурясь и ехидно посмеиваясь. — очень, очень, очень много музыки. но я её тебе не покажу. — вот как мы заговорили. всё же саша улыбается, понимая, что хранить обиду долго не способен, прижимая к себе мягкую подушку с противными пайетками сверху, пальцами перебирая колючие блёстки. на кой чёрт он её купил? ответ теперь знает только глеб из прошлого, но тот давно умер. — передай господину музыканту, что в следующий раз я вообще не приеду, раз моя компания ему не нужна. викторов продолжает улыбаться в ответ, пошатываясь, падая прямо на диван. волосы на мгновение взмывают в воздух, открывая впалые скулы и тонкую, исписанную чернилами шею. на сгибе плеча всё ещё остался неровный след от зубов, из стыдливо-розового став почти фиолетовым. саша отрывается от него, снова приковываясь к мазутному зрачку. нужно всё же быть аккуратнее, хоть мозг в такие моменты отключается с концами. тонкая футболка почти слезла, открывая и ключицы и верх солнечного сплетения. — снова с аверсом был? снова я на запасных вариантах? саша слушает это, сжимаясь внутренне. чужое настроение менялось чаще, чем он успевал моргнуть. ясюкевич понимает, глеб себя не контролирует, это всё вещества, они руководят его разумом и организмом, но хочется искренне верить, что сердце ещё не забыло, как вместе сидели в подъезде, как целовались в гостиной, как пели песни после первого концерта, размышляя тогда о совсем ином будущем. о будущем, в котором вместе будут всегда, а не белыми моментами. — если бы был запасным, я бы тут не сидел. откладывает подушку, замечая, что лицо напротив расслабляется, вновь становясь нейтрально весёлым. — прости. викторов проводит рукой по чужому плечу, скатываясь вниз, сжимая ладонь в замок, переплетая пальцы. — я же не знаю, кто еще к тебе липнет, пока я один сижу. выплёвывает слова, где каждый звук — яд, но саша терпит, сжимая ладонь в ответ. — прости, правда. глеб улыбнётся, проводя большим пальцем по нижней губе, и все обиды забываются вновь, словно их бросили в эти колодцы, что сейчас заменяли глазницы. бездонные ямы, а на дне у них сотни ссор и горечь, не имеющие место в обычной жизни. в обычной жизни они не такие, в обычной жизни всё не так, всё совсем по-другому. саша искренне в это верит. саша никогда не злится на слова всерьёз. клонит голову в бок, опираясь ей на руку. улыбается одним уголком губ, когда слышит протяжный вдох. выебывается, показательно морщась, словно не он каждый раз оставляет на вздёрнутом кончике блестящий след от языка. ясюкевич не употребляет, нет. но если белая пыль остаётся на чужом теле, он без раздумий слижет её, растворяя меж обкусанных губ. глеб дёргает головой, откидывая свёрнутую купюру так, что та с глухим звуком падает на пол. секунду безучастно смотрит в стену, думая ни о чём и обо всём сразу. от липкой, протяжной музыки горько, тошно, атмосфера крутит его в большой стиральной машинке, по телу вниз начинает течь жар, умышленно царапая лёгкие. моргает несколько раз, не понимая, кто решил поставить в квартире круглую дверь, ещё и с ручкой в виде стакана кофе. опускается головой на чужие колени, ёрзая до тех пор, пока глаза саши не обращают на него внимание. улыбается, протягивая руку к чужому лицу. всё такое же мягкое и тёплое, с небольшой неровностью на щеке. — обещай.. тихий голос даже не пытается разрушить звенящую тишину, лишь слегка царапает её, безуспешно утопая в тиках настенных часов, в медленной музыке и в гудящем стуке сердца. чьего? уже не понятно. но саша слышит, и слышит прекрасно, каждый дрожащий в груди звук, слегка опуская голову вниз. бездонные зрачки утягивают его, сквозными дырами сияя на мучном лице. — обещай, что не уйдёшь. обещай, что останешься со мной. пересохшие, обкусанные губы с трудом выталкивают слова, но парень сверху ловит их, пальцами перебирая тонкие пряди кудрявых волос, накручивая их. — навсегда. пожалуйста. — останусь. моргает несколько раз, а на горло давит тугой ком, мысли путаются в и без того пустой голове. давно пора смириться, что стоит увидеть этого разлагающегося идиота, как весь мир отходит на второй план, заглушаясь и переводясь на беззвучный. так было, так есть и так будет всегда но он знает, что если его руки коснутся жилистого трупа, то место на кладбище придётся брать сразу два. — останусь, не переживай. останусь навсегда. чужие веки смыкаются, мелко дёргаясь, дыхание медленно, но приходит в норму. грудь начинает размеренно вздыматься и опускаться, а из носа выходит тёплый воздух, щипая сожжённую слизистую. музыка, кажется, начинает играть по второму кругу, а может уже по четвёртому. саша не знает, сколько прошло времени с того момента, как в холодные руки попал пакет на зиплоке и несколько цветных таблеток. брови хмурятся, стоит посмотреть на бегло стёртую дорожку на прозрачном столе. сам он не употребляет и не хотел никогда соприкасаться ни с чем, что синтетической пулей стреляет прямо в висок. и ведь получалось как-то, держался чистым очень долго. одного не учёл. пальцы замирают. не заметил, как подсел на что-то сильнее фена и марок. улыбается изломом пересохших губ: его наркотик – парень, что выглядит как учебное пособие из медицинского университета, одетый в дизайнерские шмотки, живущий на последнем этаже стеклянного цилиндра почти в центре города. его наркотик – любовь, которую не купишь в аптеке и в боте телеграмма, её надо вводить дозировано, от неё ломает сильнее солей. и получить её можно только в такие моменты: когда на колонках играет однообразная мелодия, по чужим венам растекается искусственный дофамин, а слёзы высыхают на глазах, так и не решаясь выйти наружу. глебу нравится юзать всё подряд. саше нравится, как он юзает. ведь только в таком состоянии он его искренне любит. только в таком состоянии он в нём отчаянно нуждается. только так обещания действительно нарушены. только так глеб правда обещал, что больше не будет.