метель убивает цветы

вечность пахнет как асфальт — разлагаюсь на куски

лучше отъеби меня, но не еби мои мозги.

важно помнить, что я сам протоптал дорогу к ним

мне не стоит ничего, обоссать твой нимб.

— андрей, я к тебе арсения закину на пару дней? дела срочные, что пиздец. — бля, сим.. андрей мешкается. вроде, ну, сейчас не до этого? с другой стороны, жалко отказывать. — ну кто, если не ты с сеней посидишь? голос серафима более, чем сладко-сахарный. наигранный. и вообще, андрей, че ты сомневаешься? с каких пор? — ладно. ра тоже соскучился по нему. — супер! я как раз мимо еду, поэтому жди через десять минут. андрей с одной стороны понимает, что выбора у него не было изначально, раз серафим « мимо проезжает », с другой стороны вспоминает, почему нельзя допустить того, чтобы он приехал. — подожди, так это..я не дома сейчас. там глеб один. — да похуй. я на пару минут буквально. — сим. — я знаю. все нормально будет. сидорин никогда не считал, что эта непонятная химия между викторовым и игоревичем правильная. и каждая их встреча с андреем заканчивалась тем, что серафим утверждал о том, что тот сгорит, если продолжит идти по лезвию. это опасно. и так нельзя. из трубки только гудки протяжные, напоминающие о том, что пора прекращать сжимать телефон. андрей нервничает. на душе сверкнула молния, следом за ней жутким раскатом прошелся и гром, знаменуя начало сильного дождя. не верит. оттого там тревожно. серафим его не понимает. и андрей в этом плане понимает его. просто, к нему наконец снизошла и его звезда. скорее звездочка. слишком нежный для звезды, слишком ранимый, но уже сверкающий ярким пламенем жизни. и он верит своей звездочке, верит в каждое его слово. даже тогда, когда он кричит в слезах. даже тогда, когда не верит этой помощи. даже тогда, когда собственные руки сжимают чужие запястья, чтобы он не ушел с кухни в порыве обиды к себе или на улицу. заставить лгать можно кого угодно и что угодно, но не его глаза. каждое слово, каждая невысказанная фраза отливалась в глазах глеба лазуритным блеском, который не суждено было увидеть никому, кроме него. андрей кусает губы и отправляет два сообщения разным контактам. серафиму — « сим, без хуйни », глебу — « фим приедет сейчас, дверь ему откроешь. он кота оставит. без хуйни » викторов на сообщение реагирует сразу — телефон в руках держал, пока в спальню по коридору шел. и, блять, лучше бы не видел его. андрею ничего не отвечает и просто замирает, думая о том, как может пройти их встреча. ладно в общей компании – там другие могут придержать. а вот..лично..ну нет, сука, ну пожалуйста. по ощущениям — укол обиды, словно ткнули спицей под рёбра. и больно так, что все проблемы в миг на задний план отходят, фокусируясь только на шуме внутреннем. сидорин видел много красивых, но пустых душ, которые больше похожи на кукол. смотри, но не трогай. и глеб — такой же. у него пустые глаза. такие, что в море этой пустоты можно захлебнуться. у него пустые чувства. их, обычно, бросают на ветер, ведь они ничего не стоят. викторов — непонятный. сложный. и даже если найдёшь его разгадку, ключ, крестик на карте, то легче не станет. бывают же настолько мразотные личности. викторов чувствует характерное напряжение, но старательно не подает виду, когда слышит звонок в домофон. он не задает вопросов кто, зачем, почему. лишь на кнопку нажимает и слышит чужие шаги. разочарование. ненависть. он старательно пытается наладить сердцебиение, от которого закладывало уши. и так просто каждый раз, когда серафим появляется на пороге. постоянно просто. просто не хочется видеть его. все просто. глеб давно не чувствовал себя настолько нелепо. хотя нет, врет! чувствовал, когда услышал, что сидорин выливает очередную грязь на собственное имя, чтобы стало неуютно находится рядом. предчувствие плохое. извини, андрей, но без хуйни не обойдётся. он прокусывает внутреннюю сторону губы до крови, опуская взгляд вниз. чувствует болезненный укол и огромное, накатившее чувство вины, которое начало буквально топить его. щелчок двери и нелюбимый силуэт перед собой. викторов тяжелый взгляд кидает – добрым он не будет никогда. — так смотришь, будто смерть к тебе пришла. серафим сам себе усмехается, держа в руках переноску. видит ра, что тут же, мурлыкая, к нему бежит, поглаживая за ушком. хотя, наверное, рвение такое к арсению было. — я плясать тебе должен? — ну, не плясать конечно..андрея с таким же кислым ебалом встречаешь? серафим не смотрит. освобождает кота и смотрит, как оба тут же лизаться начинают, что-то мяукая друг другу. играются дети. и им мешать не стоит. — ты кота оставил, поэтому съеби. мы в семейных психологах не нуждаемся. глеб разворачивается, направляясь в комнату. сука, ну андрей же говорил, что без хуйни! — ну да. ты-то нуждаешься в хорошем психотерапевте. — че сказал? нет, викторов не уйдет. подходит к серафиму совсем близко и жест этот показывает лишь страх, когда две вселенные, две черные дыры сталкиваются. это ни к чему хорошему не приходит. лишь к разрушению. — сказал, что ты ребенок совсем. и не принимаешь, точнее, не хочешь принимать любовь, что тебе любезно дают. или я не прав? глебу обидно, что его чувства задели. нагло. кто серафим такой, чтобы его жизнь обсуждать? — извини уж, папочка, что твоих ожиданий не оправдываю. хочется скрыться и снова спрятать свою душу в дальнем уголке, чтоб никто её больше не видел. он ведь правда любит, поэтому не может определиться, что же ему делать сейчас. кажется доверяет, но его обида в тысячу раз сильнее. жгучее чувство разъедало его изнутри, кислотой въедаясь в кожу. эмоции имеют ключевое отличие от чувств — они не контролируемы. — ты нихуя не знаешь обо мне. поэтому и не пизди. глеб пальцем в чужую грудь тычет, смотря еще более холоднее. и, кажется, там вьюга смертельная собирается. — сам-то нихуя не стоишь. — я тебя не знаю, но чувства от тебя максимально неприятные. ты мерзкий. серафим чужую руку перехватывает, что коснулась собственного тела, держа за запястье и смотря за тем, как младший вырваться пытается. давит чуть больней, улавливая еле слышимое шипение. и он бы запечатлил эту картинку у себя в памяти. — ты ведь ни о ком, кроме себя не думаешь. ты считаешь, что тебя и дальше терпеть будут? что тебе с рук все сойдет, сука? сердце викторова бешено стучало, на душе была паника. никаких слов не приходило в ответ. сейчас хочется только одного — вернуться на несколько минут назад и не вестись на слова серафима. — да тебя выпрут, как котенка уличного. фим отпускает глеба наконец, показывая, что он – не андрей. и он к себе хуевого отношения терпеть не будет. а у котов все, кажется, лучше обычного. у них на нежном. у них с глебом на реальном. — да иди нахуй. викторов отходит на пару шагов назад, упираясь в стену. чувство волнения было до боли непривычным. напряжённая тишина накаляля атмосферу, лишь быстрый стук сердца отзывался где-то в груди, придавая ещё более неприятные чувства, которые он так ненавидел. волнение было для него чуждо, но в данный момент оно превосходило над всеми иными эмоциями. — андрей меня, блять, понимает. поэтому он был и будет рядом. если ты, конечно, ему быстрее хуйни про меня не наговоришь. «ой, андрей, да твой глеб не вырос!» , « андрей, да ты же себя закапываешь снова!». ты ебнутый, серафим. у самого все так плохо на личном? — у меня все чудесно. не волнуйся об этом. сидорин сам делает шаг ближе, напрочь забыв о всех предупреждениях. забыв о том, что его просили поспокойнее. — да потому что я видел, как он себя по кускам собирает. а ты, со своим детским характером, просто выводишь его на эмоции. ты когда последний раз с ним разговаривал без крика? вопрос собеседника застал врасплох. томительными отголосками отражался в памяти, не желая выходить из головы. нужно найти точку опоры, чтобы прямо сейчас не упасть лицом в грязь, не опозориться. — ты когда последний раз не сувал свой нос в чужие отношения? тебе так нравится, чтобы все жили так, как ты захочешь? я уже говорю тебе, что мы с ним разберёмся сами. — да так разбираетесь, что тебя нахуй в конце концов пошлют. я же знаю, как он к таким уебкам, как ты относишься. серафим соврет, если скажет, что в голове не переплетались возможные ответы, перекладываясь с полки на полку, но сказать он ничего более не мог. чего он боится больше? того, что будет потом? или того, что андрей об этой грязи и узнает? ненависть окончательно заполонила здравый рассудок, когда глаза серафима оказалось напротив с этой колючей фразой. кулаки сжались, ноздри расширяются сильнее обычного, в кровь проникает ярость, заставляя вены напряжённых рук пульсировать интенсивнее обычного. хватает пару мгновений, чтобы занестись для удара. серафим слишком много себе позволяет. но в то же время он быстро реагирует, перехватывая удар и вжимая собственное тело в эту же стену, больно заламывая руку за спину, а голову придерживая. викторов выдыхает громче обычного, жмурясь до ярких звездочек, чтобы не обращать внимание на то, что больно. что эти ощущения ломают. — пусти, хуесос! глеб кричит, пытается дотянуться до серафима, но в ответ лишь руку собственную поднимают выше, вызывая болезненный стон. — когда успокоишься, тогда и отпущу. — ты сам, блять, довел. — только я тебя пиздить не кидался. хотя жуть как хочу. младший хочет ответить что-то вроде « так вперед », но думает, что не то положение. со страху даже какие-то здравые действия появились. — только вот андрей меня не поймет. а из-за таких ублюдков я общение терять не намерен. пусть дальше ходит в розовых очках. серафим вспоминает о рамках только тогда, когда коты в порыве игры громко мяукают, наблюдая за всем тем, что они делают. возможно, ра был бы не против, если бы знал, что именно сидорин делает с глебом. — научись быть человеком. пока ты – ничтожество. фим убирает собственные руки, пару секунд смотря за тем, как глеб на две части складывается, пытаясь отдышаться и избавиться от боли. хватка, он бы не поспорил, железная. хлопок двери говорит о том, что квартира снова пуста. о том, что тут больше нет причин для волнения. но глебу все равно до сих пор тревожно, поэтому он лишь тянется к телефону, спрашивая у андрея когда он вернётся. да, андрей, на пару минут приехал. да, все хорошо. голос чего дрожит? да тебе кажется. глебу кажется, что страх расставания ощутимый, осязаемый. реальный. и он прямо сейчас давит на плечи, как самый страшный демон, не давая мыслить здраво, зарываясь своими когтями в мягкие волосы. можно лишь чувствовать, как он давит на собственное тело и не даёт совсем подняться и защитить себя. свои эмоции. свои чувства себя в целом. и это — то, что действительно страшно. то, из-за чего ты сгораешь заживо, крича о помощи, хотя крик этот — немой, что растворяется в пустоте.