Запах

***

Спокойствие — не что иное, как надлежащий порядок в мыслях. Марк Аврелий

      Омеги никогда не строят гнездо просто так, от скуки. Для него необходимо чувствовать себя в безопасности. Тогда можно приступать к делу, а после лежать в куче одеял и наслаждаться уютом. Можно в качестве материала использовать либо простые одеяла, либо одежду тех, кем дорожишь, кого считаешь спокойным, тех, кто заставляет ощущать себя в безопасности. Из-за всех этих тонкостей гнездо превращается в нечто особенное, в признак искреннего доверия, которое невозможно подделать. Попытки оборачиваются не гнёздами, а кучей вещей слишком идеально скрученных в подобие укрытия.       Иззи не делает гнезда, потому что постоянно чувствует себя уязвимо. Он будто постоянно находится под прицелом и каждый шаг может стать последним. В любой момент в голове может оказаться пуля. В любой момент могут напасть. В любой момент настроение Эда может поменяться, и он сорвётся. Жизнь пирата сама по себе опасна, ту не до создания вокруг себя уюта. Необходимо думать не о нём, а о планах, что могут спасти. Сто и один способ, как спасти свою шкуру при нападении или шторме. Это полезно.       К тому же не стоит лишний раз демонстрировать всей команде свой вторичный пол. Она может потерять крохотные остатки уважения, решив, что подчиняться приказам омеги унизительно. А Иззи потратил всю осознанную жизнь, чтобы доказать обратное и выглядеть в чужих глазах не портовой шлюхой, а правой рукой капитана.       Отчасти так и есть. Все знают — Иззи второй после капитана (по крайней мере, был таковым до появления Стида), но лишь немногие в курсе, что «правая рука» не только с кораблём помогает (на самом деле, помогала), но и с удовлетворением потребностей Эда. Возможно, правда известна всей команде, но большая её часть предпочитает отмалчиваться и не вникать в личные дела Эда и Иззи. Тот во многом рад этому: не приходилось ловить на себе странные взгляды. Точнее, приходилось, но обычно они были полны странного сочувствия и тупой жалости, какую обычно проявляют к собакам, которых избивает хозяин. Чувствовать на себе подобное Иззи не выносил, потому после секса с Эдом предпочитал некоторое время держаться подальше от команды и дожидаться, когда запах ослабнет и сделается менее ощутимым.       Теперь о многом можно не переживать: Эд под влиянием Стида стал мягче и перестал обращать внимание на команду, в том числе на Иззи. Да, порой он ловит на себе напряжённый взгляд Эда, слышит, как недовольно он порыкивает, но ничего большего не происходит. Можно сказать, что Стид сумел победить пирата, которого боится всё море. Стид приручил Эда и неосознанно (вряд ли мог додуматься до такого), посадил его на короткий поводок, который намотал на свою руку и не позволял уйти слишком далеко. Правда, на шее Эда не тяжёлый ошейник, а лёгкая ленточка, едва ощутимая.       А на шее Иззи висит не лёгкая ленточка, а тяжёлая цепь. Его отпустили, можно сказать, на своеобразную свободу, но как ей пользоваться нормально не объяснили. Вот она есть, она ощущается, но что-то по-прежнему тянет вниз, принуждает раз за разом вспоминать Эда. Правда, его образ сильно отличается. От чего-то нет былого восхищения и восторга. Отчего-то не хочется возвращаться к Эду и стоять рядом с ним. От чего-то Эда хочется всеми силами избегать. От чего-то его снова не выходит полюбить.       Отныне Эд во многом мягкий, а Иззи всё такой же «твёрдый». Он прячется от всех за «бронёй» и надеется, что в душу никто не залезет. Если произойдёт обратное — все узнают, насколько Иззи жалок, раз скучает по неведению и в какой-то мере мечтает вернуться во времена, когда Эд был только с ним. Плевать, что не душой, а телом, но всё же рядом. Тогда казалось, будто иначе быть не может, от того одиночество не давило.       Оно окружает Иззи. Вокруг него пруд пруди людей, а он всё равно один. Он не может никого назвать близким и теряется в спокойно жизни, где можно не строить из себя сильного двадцать четыре на семь. Из-за влияния Стида все, за исключением капитанов, все стали равны, и борьба Иззи потеряла смысл. Она сделалась бесполезной и несколько наивной. Что с ней, что без неё все видят не сильного человека, а простого мудака. Подкреплять этот образ больше не хочется, потом приходится оставить всё как есть и «залечь на дно». Проще говоря, теперь Иззи максимально тихо выполняет свою работу и лишний раз не высовывается.       Новые порядки на корабле отдают чем-то сладким, как запах Люциуса. Не сказать, что Иззи любит его, нет, совсем нет. Ему просто нравится хороший секс, в ходе которого не смешивают с дерьмом. Ну и можно сказать — Люциус достаточно милый, аж до тошноты. Он хороший партнёр, ему не место на корабле.       Однако он всё равно остаётся тут и является одним из немногих, кто обращает на Иззи внимание. Оно определённо странное: чувствуется, что положение неравное. Люциус будто стоит на ступень выше (не только из-за роста и узла). Наверное, потому что Иззи подсознательно ищет того, от кого будет зависеть, кому будет подчиняться.       Унизительно?       Определённо, но как может быть иначе Иззи представляет слабо. А Люциус не позволяет зависеть от себя. Он изначально не обещает ничего, кроме секса, и не спешит самоутверждаться. Кажется, Люциусу просто нравится иногда менять альф на омегу, не более того. Но какая-никакая поддержка присутствует. Так, Люциус не посмеялся над истерикой Иззи во время их первого раза. Не то, чтобы пообещал быть рядом. Нет, просто молча выслушал, обнял и сказал, что дальше будет нормально. Не лучше, а именно нормально.       Подобное и происходит. На корабле Иззи постепенно начинает чувствовать себя не хорошо, а нормально. Ощущение постоянной скользкой опасности постепенно отступает. Она по-прежнему есть, но больше не терзает и не играет на нервах. Можно выдохнуть без мысли, что Эд сорвётся и придумает очередное безумное наказание. Ему сейчас не до «воспитания», а Иззи верит, будто ему не до Эда.       От части так и есть. Иззи вытесняет мысли о капитане и старается заменить их чем-то абстрактным. Впервые за долгие годы потребность в Эде кажется нездоровой и болезненной. Наверное, потому что есть с чем сравнивать. Да, Люциуса невозможно назвать сильным альфой, увидеть в нём опасность и бояться. Зато рядом с ним нормально находиться, хорошо спать, не думая о своей никчёмности и беспомощности.       Рядом с Люциусом хочется сделать гнездо.       Иззи ловит себя на этой мысли и старается отдёрнуться. В конце концов на корабле не до уюта, необходимо просто работать, а не тащить мягкие вещи в кучу. Тем более — для гнезда желательны не только свои. Вряд ли их кто-то одолжит, а воровать у того же Эда опасно, к тому он ощущается каким угодно, но не комфортным. Да и чувствовать его в своём месте нет никакого желания. С Люциусом ситуация обратная, но тащить его рубахи тоже опасно: он не поймёт и просто пошлёт на три буквы. Да и унизительно это.       Как и вся жизнь Иззи.       Ему не привыкать, но он отрицает это, потому и отказывает себе в очередном желании. Но оно от чего-то не стихает спустя время. Наоборот, только крепнет, а делается совсем сильным после очередного секса с Люциусом. Его запах одурманивает, заполняет лёгкие и расслабляет. Иззи хорошо, он в какой-то момент перестаёт сдерживать себя и просто ластится — как собака — о тёплые руки Люциуса и не думает. Просто наслаждается моментом, вслушиваясь в дыхание Люциуса и вдыхая его запах. Он кажется самым лучшим.       И снова чужой запах становится причиной поступков Иззи. Он ворует одну из рубашек Люциуса, прячет подушку. Так никто не догадается. Зато именно так Иззи чувствует себя не просто нормально, а хорошо.       Он лежит на подушке, нюхает её и прикрывает глаза, забывая о том, где находится. Пиратская жизнь не стала менее опасной, смерть по-прежнему бродит совсем-совсем рядом, но теперь её давление будто стало меньше. Наверное, оно просто отпустило, поскольку главный источник — Эд — сам отошёл в сторону.       Благодаря рубахе Люциуса Иззи спит более спокойно. Он не просыпается посреди ночи в холодном поту, не видит дурных воспоминаний и ощущает иллюзию безопасности. Кажется, будто рядом не ткань, а человек, к которому можно в любой момент прижаться и получить тепло, а ещё услышать его голос.       У Эда он напоминает рычание, а у Люциуса — пение. Последнее больше ласкает слух и пробуждает внутри тела то, что раньше необходимо было прятать ото всех. Оно постепенно вырывается наружу, но никакой боли нет. Вместо неё приходит лёгкая гармония, расплывающаяся по телу и невольно перетекающая на окружающих.       После сна на рубашке Люциуса Иззи меньше срывается на команду, почти не язвит с ней и иногда даже более-менее нормально говорит без попыток поставить себя выше других. Они сперва удивляются, а после с радостью принимают то, что «блеванчело» успокоился. Он злится исключительно из-за этого прозвища, напоминающего о самом позорном и болезненном событии из прошлого.       В остальном Иззи относительно спокоен. Он даже шутит, неумело, но шутит, и иногда команда смеётся, а Люциус одаривает подбадривающим взглядом. Он же есть и во время секса. Похвала ощущается чем-то непривычным и приятным. Эд никогда не называл молодцом, не старался подбодрить и лишь плевался «ядом». А Иззи просто не представлял, что может быть иначе, потому считал подобное проявлением любви.       Она так и не появляется. Она остаётся чем-то недосягаемым. Но теперь Иззи не строит иллюзию насчёт неё. Он старается трезво глядеть на вещи и не привлекать внимание Эда. Тот разрушит все усилия одним только словом. Вот, недавно ляпнул о том, что вспорет брюхо Иззи, если тот залетит. Страха это не вызвало, лишь отторжение и печаль, затягивающуюся на шее, словно металлический ошейник.       Мыслей много, а желание сделать гнездо усиливается и достигает максимума. Однажды Иззи откровенно психует и сворачивает одеяло и некоторые свои вещи так, чтобы они имели слабое очертание гнезда. Выходит, мягко говоря, паршиво. Эд над таким бы обязательно посмеялся и сделал бы это объектом для унижения.       А Люциус, когда приходит к Иззи в кают, чтобы «развлечься» толком не комментирует гнездо. Лишь предлагает принести немного своих вещей.

***