Запах

***

Моя боль — это только моя боль. Она никогда и никого не интересовала, так всегда было и так всегда будет. Она останется только со мной. Иар Эльтеррус «Вера изгоев»

      Иззи передёргивает каждый раз, когда он слышит «блеванчело» в свой адрес. Дело не в том, насколько слово оскорбительно звучит, насколько его насмешливо произносят, насколько оно «липучее» само себе. Проблема в истории появления ненавистного прозвища. Её Иззи уже который год старается стереть из памяти, но получается паршиво: отголоски по-прежнему обжигают и мысленно возвращают в день шторма.       Сейчас все, заприметив надвигающийся шторм, стараются отправить Иззи в каюту, чтобы он не заблевал всё вокруг. Но никто не замечает, что он спокойно реагирует на покачивания и не спешит опустошать желудок. Почему? Да потому что он банально привык, приспособил свой вестибулярный аппарат и перестал обращать внимание на тряску корабля. Иззи никогда не тошнило именно из-за шторма.       Но тот всё равно остаётся ненавистным и пробуждает страхи, заставляющие хвататься за живот. Команда снова и снова списывает подобное на приступы рвоты, а Иззи предпочитает не отрицать этого. В конце концов лучше уж быть для всех блеванчело, чем «бедным и несчастным идиотом», пострадавшим от собственной глупости.       Снова шторм. Снова Клык впихивает в руки ведро с просьбами блевать туда. Снова Иззи для вида закатывает глаза и спешит уйти подальше ото всех. Никого не хочется видеть и слышать. Особенно эти шутки про блеванчело, обсуждения того, сколько на этот раз придётся оттирать полы. Ничего не придётся. Иззи спокойно (нет) отлежится и постарается отвлечься, чтобы не вспоминать прошлое и не думать о том, как можно было бы всё изменить. Да, самоанализ это хорошо, но не стоит им слишком злоупотреблять: можно свихнуться.       Иззи и без того сходит с ума: он запутался в своих чувствах и желаниях. Если раньше он сгорал от ревности и всеми силами старался добиться внимания от Эда, то сейчас от одного его взгляда делается мерзко. Иззи теперь чувствует себя не гордым волком, а ходячим куском мяса, от которого непонятно что ожидают. Такого нет рядом с Люциусом, но ради него не хочется бесконечно страдать, ради него хочется жить.       Но в данный момент Иззи и жить не желает. Его грызёт ощущение собственной никчёмности и слабости. А в голову пробираются «умные» способы решения давно решённых ситуаций. Ну зачем о них размышлять? Всё равно ничего не удастся вернуть или поменять. Всё как есть, так и останется, а история с блеванчело продолжит капать на мозги, пока они не сгниют вместе с остальным телом после смерти.       Иззи бросает ведро на пол, а сам ложится в гнездо, утыкаясь носом в подушку, где спрятана рубаха Люциуса. На мгновение проблемы забываются, а спокойствие — как одеяло — укутывает с головой, позволяя выдохнуть. Правда, всё проходит, когда слышится стук в дверь. Он нарушает идиллию и выводит Иззи из себя.       — Идите к чёрту! — Огрызается он и снова утыкается в подушку, воняющую потом, солью, самим Иззи и немного Люциусом.       — Это я, — доносится голос Люциуса.       Он принуждает подскочить, перевернуть подушку и открыть дверь, впуская гостя. Он заходит важно и несколько по-хозяйски оглядывает помещение, будто оно принадлежит ему. Возможно, так раньше и было, пока две команды не объединились. Тогда было решено выделить одну из свободных кают только Иззи. Эд опирался на свой авторитет, на то, что его «правой руке» необходимо одиночное место, но и намекал на то, что омеге спать среди альф — не самая лучшая затея. Хоть где-то пол помог Иззи.       — Я не собираюсь с тобой трахаться сейчас… — Иззи прикусывает язык, поймав спокойный взгляд Люциуса.       — Я тоже не собираюсь трахать то, что может меня облевать, — Люциус быстро прикрывает дверь и без спросу садится на кровать.       — Зачем ты тогда пришёл? — Иззи хмурится.       Он и счастлив, и расстроен. С одной стороны, теперь можно отвлечься от неприятных мыслей на Люциуса и провести время не так паршиво. С другой стороны, чужое присутствие только раздраконит нервы.       — Не хочу, чтобы ты страдал в одиночку, — пожимает плечами Люциус. — Да и мне интересно, сколько ты можешь выблевать.       Обидно.       От Люциуса такое вдвойне обидно. Иззи старается сделать вид, будто ничего подобного не слышал. В конце концов нельзя обижаться на шутки, вызванные репутацией. В конце концов лучше быть для всех блеванчело.       — Тогда готовься увидеть водопад, — Иззи старается поддержать шутку. — Может сядешь? А то сам блевать будешь.       — Тебя точно не переблюю, — Люциус садится на постель.       Он закидывает ногу на ногу и смотрит прямо на Иззи. Он пытается строить из себя сволочь, потому что боится. Вот до безобразия боится. А чего именно объяснить не может даже самому себе. Обстоятельства другие. Сейчас более безопасно, но чувство вины, смешанной с острым и едким стыдом, никуда не девается.       Иззи садится рядом и чувствует, как корабль начинает качать из стороны в сторону. Тошноты нет. Есть только страх, что раздирает мышцы и давит на лёгкие. Иззи мелко трясёт, и он инстинктивно хватается за живот.       Люциус тут же подставляет Иззи ведро, тот отводит от себя предмет и старается отмахнуться. Но в голове нет ни малейшего представления, как объяснить правду. Но и строить из себя человека со слабым вестибулярным аппаратом.       — Точно блевать не будешь? — Не унимается Люциус.       — Точно, блядь, — отмахивается Иззи.       Он почти огрызается, что странно. Глупо строить из себя сильного перед человеком, на чьей груди ты буквально рыдал. Иззи этим не гордится, мечтает стереть это из памяти, но продолжает помнить и надеяться, что Люциус никому не расскажет.       Корабль снова качается в сторону, а Иззи крепче сжимает живот. Тошноты нет. Снова страх мучает. И Люциус, внимательный гад, это замечает. Он видит гримасу боли, хмурится и треплет Иззи за плечо, привлекая к себе внимание.       — Тебя ведь крутит не из-за шторма? — Люциус сжимает плечо.       Иззи неоднозначно мычит, уводя взгляд в сторону. Он цепляется за скомканную одежду. На мгновение кажется, будто на ней есть капли крови. От этого вида Иззи передёргивает. Он трясёт головой, чтобы прогнать от себя образы.       По идее они обязаны были исчезнуть: с того инцидента ушло слишком много времени, а эмоции остались. Они душат и навязывают отвратительную вину, пробуждающую самоненависть, что вспыхивает пожаром в сердце.       — Не важно, — отмахивается Иззи.       Он прикрывает глаза и вспоминает, как в тот проклятый день его мутило больше обычного, как сильно болела голова, как сильно тянуло к человеку, вызывающему у разума лишь отвращение, а у сущности — больную привязанность. Оно и понятно: Джек (тот самый человек) на пару с Эдом трахал Иззи. Тем двум показалось, что подобное будет замечательной идеей, а Иззи… А что он? Он был слишком влюблён в Эда и потакал всем его желаниям. Секс втроём оказался одним из них. Стоило отказаться.       — Просто отвали со своими допросами, — шипит Иззи, пусть у него ничего больше не спрашивают, он всё равно старается защищаться.       Он не дожидается ответа и просто ложится. Через несколько секунд чувствует, как Люциус устроился рядом. Он, не спрашивая разрешения, обнимает Иззи, а последний не возражает. Ему нравится чувствовать чужое тепло без секса. Тем более, что от Люциуса так успокаивающе пахнет. Это помогает немного отогнать воспоминания.       Снова корабль шатает. Иззи невольно сильнее прижимается к Люциусу, ощущая, как тот утыкается в шею.       А воспоминания подкрадываются и прорисовывают давно минувшие события.       Вот, Иззи снова шатает, трясёт, мутит, а глазами он ищет поддержки от Эда, жаждет, что тот отправит в каюту, освободив от обязанности. Однако Эд принуждает работать наравне со всеми это справедливо, но обидно.       Вот, корабль шатает, а Иззи рвёт, он не может это контролировать и чуть ли не выворачивает наизнанку. Его тошнило и до того вечера, просто тогда удавалось очистить желудок, высунувшись за борт. Слабость сковывала, а запах, если верить словам Эда, поменялся, став каким-то излишне нежным.       Вот, Иззи пытается за что-то схватиться, чтобы устоять на ногах и не упасть. Ничего не получается: конечности ватные, а голова раскалывается от боли. Иззи ничего нормального не ел последние дни, потому что его невероятно тошнило и Эд сказал, что переводить еду незачем. От части он оказался прав.       Вот, шторм набирает обороты, и Иззи — как тряпичную куклу — мотает из стороны в сторону, а изо рта течёт рвота из желчи. Весь пол в блевотине, что спешат прокомментировать все, кому не лень и кому немерзко.       Вот, Иззи пытается встать, его ноги дрожат, а живот тянет вниз. В нём будто кто-то медленно стягивает узел из кишок. Они будто вот-вот лопнут. Иззи готов вспороть себе брюхо, лишь бы больше не чувствовать этой невыносимой боли. Его лихорадит, его трясёт, ему необходима помощь Эда. Того нет рядом.       Вот, у Иззи выходит встать на ноги и сделать пару шагов, как кораблю встряхивает. Тогда дрожащее тело налетает на что-то крупное и бьётся о него животом. Боль пронизывает тело насквозь, но закричать не удаётся. Иззи беспомощно хватает воздух ртом, пока слёзы застилают глаза. В горле встаёт противный ком. Он не позволяет нормально вздохнуть. По штанам течёт нечто тёплое, почти горячее. Кто-то кричит о том, что Иззи обосрался, но он чувствует — по его ногам стекает далеко не дерьмо. К сожалению.       Вот, Иззи шипит от боли, снова его рвёт, а что-то внутри обрывается, принося новый приступ невыносимой боли. Метка на шее горит, голова трещит по швам, а перед глазами летят искры. Иззи кажется, что он вот-вот помрёт на месте, и никто ему не поможет. Никто не захочет трогать блюющее существо.       Вот, приходит Эд и оттаскивает Иззи в сторону и параллельно матерится. Кажется, Эд угрожает выкинуть за борт, если Иззи не возьмёт себя в руки и не встанет. Тот пытается подняться, но не может, снова падает и скулит.       Вот, Иззи, наконец. Отключается и больше ничего не чувствует.       Вот, Иззи просыпается и узнаёт от Эда, что тот «избавился от лишнего груза, но Иззи стоит отлежаться немного, чтобы не тормозить команду». Больше никаких комментариев о случившимся не последовало. Остальное приходится додумывать самостоятельно, лёжа в постели и слушая, как все ржут из-за произошедшего. Иззи сверлит взглядом стену, поджимает колени к груди и понимает — у него был выкидыш.       — Ты дрожишь, — от воспоминаний отвлекает голос Люциуса. — Неужели, надумал наблевать? Потерпи, я тазик дам.       Интонация насмешливая, но не злая. Иззи даже не хочется язвить, но и откровенничать тоже. В конце концов боли никто не поймёт, в том числе и сам Иззи. Они уже который год пытается убедить себя в том, что произошедшее было к лучшему. Но внутренний голос не унимается и твердить обратное, сводя с ума.       — Не надумал я, отвали, — Иззи нервно закатывает глаза. — Я не блюю в шторм, если нет… одного обстоятельства.       — Тогда почему все зовут тебя блеванчело? — Люциус дышит прямо в шею.       Иззи сжимает кулаки.       — Потому что я не хочу, чтобы эти сволочи правду знали, — он «сплёвывает». — Прекрати лезть, куда не просят.       — Больное что-то? — Люциус укладывает одну руку на чужой живот.       Иззи замирает. Ему тошно, страшно и ментально больно. Он понимает — ребёнок на корабле не выжил бы. Это «чадо» выкинули бы за борт. Но омежья сущность вопит о том, что произошло нечто ужасное.       — Пиздец насколько, — отчеканивает Иззи. — вмажу, если не замолчишь.       Люциус тяжело вздыхает, смазано целует в шею, но больше не лезет. А Иззи переживает этот шторм немного лучше, чем обычно.

***