Запах

***

Любовь живёт только тогда, когда есть уважение друг к другу и свобода. Желание обладать другим как вещью — абсурд. Моника Беллуччи

      Иззи ненавидит Стида, а тот не воспринимает это серьёзно. Он в целом не считает омег, способными на что-то серьёзное. Он говорит о равноправии с умным видом, стараясь убедить всех окружающих в правдивости своих слов. И, кажется, его команда слепо верит каждой фразе, воспринимая её как истину.       Иронично, что именно Стид, весь такой правильный и понимающий, в итоге не принимает тех, кто выходит за рамки его мировоззрения. Он говорит о том, какие омеги сильные, а потом лезет к Иззи, спрашивая, не тяжело ли ему таскать что-либо. Забота? Нет конечно. Стид не предлагает помощи, он говорит, что нужно подождать, пока кто-то из альф освободится и перетащит всё. Напрягаться Стид не собирается.       — Да пошёл ты, Боннет, — сплёвывает Иззи и уходит.       Он может обойтись без помощи, не привык рассчитывать только на себя, подавлять сущность и вечно доказывать всем силу. За уважение приходится биться. Оно есть у Иззи в команде Эда, частично в команде «Мести», но в общении со Стидом. Он излишне привык, что его слушают беспрекословно и не подвергают его слова сомнениям. А Иззи излишне привык пахать и не слушать фразы о том, что должны и не должны омеги. Он потратил двадцать с лишним лет, чтобы стать тем, кем стал, не для того, чтобы в один момент отказаться от всего из-за «праведных» речей богатого альфы, не знающего, какого это — быть хуже кого-то из-за факторов, которые не находятся в твоей власти. Стиду изначально повезло во всём: он родился в богатой семье, он не был вынужден голодать и жрать крыс, он в конце концов был альфой. А мир этот плевать хотел на равенство. Альфы всегда в нём будут выше других: омег, бет и редких гамм. Стид этого не понимает. В его слащавом мирке всё устроено просто.       Отчасти винить богатого альфу в незнании чужих жизней глупо. Но Иззи не может иначе. Ему банально мерзко слушать, что никто никого не притесняет, когда он сам вынужден работать вдвое больше обычного, чтобы хоть немного получить уважения. Люди до сих пор считают, что омега победить может только из-за того, что соперник поддался. А проигрыш воспринимается, как нечто само собой разумеющееся.       Снисходительное отношение убивает. Оно напоминает воду, медленно наполняющую лёгкие до тех пор, пока те не лопнут. Иззи устал давиться этой водой, потому и испытывает к Стиду сплошное отвращение, которое не стесняется показывать. Эти сопливые, но красивые речи не усыпят бдительность и не сотрут пережитых унижений. Иззи не забудет, но объяснять правду Стиду не станет: он всё равно не послушает.       Иззи не сразу понял, что Стид не вслушивается в слова омег. Осознание пришло, когда удалось испытать это на собственной шкуре. Сперва он злится, когда в ответ на свои слова получает снисходительные смешки, а потом, во многом благодаря Люциусу, пускает ситуацию на самотёк и с особенным удовольствием наблюдает за тем, как Стид спотыкается о свои же ноги и лишь после этого прислушивается.       Наверное, обида отходит на второй план из-за того, что сам Иззи выводит на первый одного конкретного человека. Происходит это случайно, медленно, но естественно. Правда, Иззи всё равно робеет, стараясь не слишком доверять, открываться и отдаваться. В конце концов года юности давно растворились в пучине времени, оно теперь не простит ошибок, сделанных под влиянием чувств. Да и море тоже такого не примет. Необходимо держать голову холодной и поменьше слушать сердце. Оно и так вечно несёт ересь: то требует болезненного внимания Эда, то тянется к бесконечному одиночеству среди толпы людей, то к тёплому Люциусу. А вот разум требует спокойствия. Неважно с кем, главное, чтобы было тихо.       Спокойно рядом с Люциусом. Он не давит, не требует и не обещает. Он даёт реальную свободу, о которой раньше можно было только мечтать. На шее Иззи нет метки, впервые за много-много лет на ней настолько долго красуются не кривые укусы, а белёсые шрамы от них. Становится даже страшно за собственную шкуру: вдруг кому-то приспичит заиметь постоянные отношения с «правой рукой» капитана.       С другой стороны, запах Люциуса достаточно сильно въелся в кожу, что в каком-то роде отпугивает других. Да и вряд ли после всего пережитого бок о бок, после всех убийств кто-то из команды видит в Иззи постоянного партнёра. Как омега он во многом плох: слишком мускулистый, слишком грубый, слишком слабо пахнет, слишком напоминает альфу. Он толком и мурчать не умеет в отличие от других омег на борту. Все они мурлыкают во сне, во время разговоров друг с другом и просто без особой на то причины.       Один Иззи так не может. Он не расслаблен, он загнан в клетку, откуда невозможно выбраться. Нигде, кроме корабля, Иззи нет места. Он сам отрёкся от земной жизни, разрушил все мосты, что связывали с ней и теперь вынужден волочить своё существование там, где опасно отдаваться сущности. Иронично, что так думает один Иззи: все члены команды Стида преспокойно демонстрируют омежьи повадки и будто ожидают от Иззи того же. Но он выше этого. Он потратил столько лет не для того, чтобы в один момент отречься от всех трудов и уподобиться тому, от чего так упорно бежал, что так старательно давил в себе, что отнимало остатки гордости, растоптанной в пух и прах сопляком альфой.       Иззи не мурчит, не старается и любит себя убеждать в том, что он сумел «убить» в себе это. В конце концов данный навык бесполезен в море, а при взаимодействии с людьми не несёт совершенно никакой практической пользы. Рычание устрашает, а мурчание будто бы обнажает все слабые места, демонстрируя их окружающим.       Отвратительно и жалко.       Правда, только сейчас так кажется. В молодости, что ощущается сейчас покрытой мраком бездной, всё было иначе. Иззи не помнит мелочей: мозг либо заблокировал эти фрагменты жизни, либо стёр их, освободив место непонятно для чего. Зато Иззи помнит, что мурчал, а потом пошёл за Эдом и отрёкся не только от суши, но и от былых привычек. Они демонстрировали слабость, за которую в море душили.       Стид Боннет этого явно не знает, раз позволяет своей команде мурчать, строить гнёзда и расслабляться. У него, чёрт его дери, всё доброжелательно до тошноты. Смотришь, а из глаз кровь хлещет, застилая белки пеленой, что не позволяет мыслить здраво. Всем спокойно, один лишь Иззи задыхается в беспомощном гневе и какой-то детской зависти. Он каждый день вынужден наблюдать за тем, что другие получают то, чего он был лишён столько лет. Все делают то, за что Иззи бы сперва облили дерьмом, а потом избили. Никто не понимает этого. Для всех вечные мрачные взгляды выглядят обычными психами.        От части Иззи сам виноват в этом: он никому не рассказывал, что с ним делали за проявление сущности. Почему? Во-первых, стыдно признаваться кому-либо в слабости, в том, что кто-то мог бить и мешать с дерьмом. Во-вторых, не с кем было о подобном говорить. Все на корабле чувствовались чужими, опасными и далёкими. Самый близкий человек — Эд — точно не станет слушать: он не поклонник разговоров по душам, а если и любит их, то точно не с Иззи. Тому стоит держать всё в себе и не думать о роскоши в виде бесед по душам. Да и глупые они, потому что нужны только слабакам вроде Стида.       Кто-кто, а он постоянно талдычит о том, как важно выговариваться и порой предлагает сделать это Иззи. Вот, вроде есть идеальный шанс пожаловаться на свою жизнь, на скотское обращение, на несправедливость мира, но использовать возможность не хочется совершенно, от неё хочется бежать к чёртовой матери. Нет, не к ней, а к Люциусу под бок. Трусливо и позорно прижаться к нему и молчать, слушая чужое дыхание.       Позорное и постыдное желание.       От него Иззи не может уйти. Он не выговаривается Стиду, раз за разом посылая его, «плюётся» на других омег, но снова закрыться в себе или убедить себя в том, что нежность не нужна, не выходит. Что-то от остатков былой недогордости орёт о том, что нежность и прочие «розовые сопли» омег — сплошное дерьмо. Но другая часть разума напоминает о наличии гнезда в каюте, о рубашке Люциуса, спрятанной в подушке, о заботе об остальных членах команды. Иззи противоречит сам себе и снова не может уйти от этого.       Ему вроде и хорошо, но при этом страшно. Ему безопасно только рядом с Люциусом. Это иронично и нелепо: он и себя защитить не сможет в случае опасности, что можно говорить о ком-то постороннем? Однако именно с ним Иззи готов и гнёзда строить, и обниматься ночью под предлогом «погреться», и даже мурчать, пусть и стыд отказывается уходить. Он визуализируется в Эда с его надменной усмешкой и взглядом, полным отвращения, а ещё насмешливым голосом. Всего этого нет у Люциуса.       Тот, кажется, остаётся безразличным к многочисленным бзикам Иззи и толком не комментирует их. Возможно, привык, возможно, волнения не возникает из-за того, что нет факторов, мешающих сексу, а, возможно, Люциуса банально всё устраивает и жаловаться ему банально не на что. Он одновременно простой и сложный. Вроде намерения читаются легко, но разобраться в них невероятно тяжело. Иззи запутался. Он знает только одно хорошо — ему хорошо рядом с Люциусом. Тот не осуждает, как Эд, но и не сюсюкается, как Стид. Люциус просто слушает, гладит по волосам, периодически трахает и даёт невероятное чувство того, что он рядом. Он не обещает полного понимания, но молчаливую поддержку оказывает. Иззи невольно старается поступать так же. Он прекращает язвить в огромном количестве, комментировать чужую половую жизнь и принимается просто наблюдать издалека и вблизи.       Иногда получается касаться Люциуса вне постели, не ночью, при всех. Это происходит случайно, никогда Иззи не является инициатором: Люциус сам всё делает. Он треплет по волосам, хлопает по плечу и щёлкает по носу. Иззи огрызается только на последнее и то больше для вида. На деле никакой злобы нет.       Зато она чувствуется со стороны Эда. Он ничего не делает, больше не зажимает в каюте, не требует помочь «расслабиться» и не поднимает руку. Он, вроде как, поглощён развитием отношений со Стидом, но этот пронзительный взгляд Иззи то и дело чувствует на себе. Он пытается это игнорировать, жить дальше и отпустить те многолетние недоотношения-передружба, но больная привязанность не позволяет нормально глядеть на Эда. Один только его вид напоминает о мгновениях ложного счастья и о наивных надеждах на светлое будущее. Ничего такого и в помине не было. Эд не переносил проявление слабости, стремился подавлять её у всех. У Иззи в том числе. Он переломан так, что обычные вещи воспринимаются им как нечто неестественное, неправильное и чертовски опасное.       Порой ему хочется прикоснуться к этому своеобразному «огню» и перестать обходить его за сотню километров. Иззи не ощущает этого «жара» только рядом с Люциусом, одновременно далёким и близким, как никто другой. Наверное, поэтому однажды Иззи, лёжа с Люциусом в одной постели, начинает мурчать.       Звук выходит тихим, хриплым и каким-то рваным, как у побитого пьяным хозяином старого кота. Это далеко от мурчания «идеальных» омег: у них звуки чистые и приятные. Но на большее Иззи не способен. Наверное, он мог бы постараться звучать громче, но что-то в глубине души останавливает от этого. Возможно, этим «что-то» является недостаточный уровень доверия. Оно есть, но тонкое и хрупкое, его возможно разрушить одним неосторожным движением или словом. Сейчас именно такой момент. Если Люциус заржёт, то всё рухнет. Иззи сперва пошлёт его, а после задохнётся в болоте самоненависти и презрения.       — Ты мурчишь? — Люциус говорит со странной интонацией.       Нет, она сама по себе обыденная, ничем не примечательная, но Иззи ищет в ней подвох, причину, чтобы оскалиться и начать защищаться.       — Ага, — коротко отрезает Иззи.       Люциус обнимает чуть крепче и странно усмехается. Злобы или снисходительности вроде бы нет. Вряд ли Люциус является самым понимающим и толерантным человеком по отношению к омегам. Он просто не стремится принизить, потому что объективно (от части) понимает — тот же Иззи лучше его во многом, например, в пиратской жизни. Это Стид слишком много думает о себе из-за узла в штанах, а Люциус осознаёт — в схватке вторичный пол ему мало чем сможет помочь. Наверняка в случае чего Иззи придётся защищать не только себя, но и Люциуса. Какое-то кривое зеркало, но в него так хочется смотреть.       — Прикольно звучит, — добавляет Люциус, шумно вдыхая запах орехов.       Два слова, а душу они греют получше алкоголя. К нему и прикасаться нет никакого желания, пока рядом лежит Люциус. За него Иззи не готов умирать в схватке, точно нет. Зато ради него он готов жить дальше и смотреть в будущее. Это за Эда хотелось умирать, потому что жить с ним было так тяжело. Иззи постоянно чувствовал себя на ступень ниже. С Люциусом ощущается равенство. Они ничего не обещают друг другу, но и не спешат разбрасываться унизительными комментариями касательно тела.       О характере можно говорить много, Иззи за жизнь успел раз миллион выслушать то, какая он грязная сука. Но тема тела для него ощущается более личной и постыдной. Он так и не заимел гору мышц, они есть, но далеки от тех, что имеют альфы. Как бы Иззи не старался, а тело всегда будет выглядеть таким «мягким». К тому же его «украшают» шрамы и растяжки с морщинами. Иззи считает подобное, мягко говоря, паршивым зрелищем. Люциус не распыляется на комментарии о том, что видит. Он трогает изуродованную кожу и молчит. Он будто не видит в ней ничего плохого. Наверное, так оно и есть.       Иззи прикрывает глаза, когда его начинают гладить по голове. Пальца у Люциуса нет, вместо него «красуется» протез. Но Иззи никак не спешит это комментировать. Своеобразное уважение.       — Думал, что мурчать ты не умеешь, — зевает довольный Люциус.       — Потому что ни перед кем не мурчу… — фыркает Иззи.       Гордость не позволит ему признаться в том, что мурчать получается лишь наедине с ним — Люциусом.

***