Сaptivity

Санкт-Петербург, декабрь 1998

      В небольшой квартире на последнем этаже дома по улице Ломоносова, вблизи Александринского театра, Варвара Михайловна готовила поздний ужин. Изнуряющие предпраздничные дни выжали из нее все соки. Подчиненные кружили вокруг кабинета денно и нощно, жаждущие узнать график дежурств: кто отправится в Москву, а кому достанется Сочи. Да еще и Ксения прислала письмо: двадцать седьмого декабря она вернется на каникулы из Колдовстворца.       Масло выплеснулось со сковородки и обожгло руку.       — Черт бы побрал! — вырвалось у нее. — Пусть магия берет на себя заботу о еде.       Она взмахнула правой рукой, и с перстня сорвался оранжевый луч. В мгновение ока перед ней возникла аппетитная Пожарская котлета.       Тарелки самовольно выплыли из шкафа и приземлились на стол, покрытый старой пожелтевшей скатертью. Варвара улыбнулась, мысленно хваля себя за попытки научиться готовить без волшебства. Не получилось? Ну что ж, Перун ей судья. Зачем тогда ее учили колдовать с четырех лет?       Варя принялась за еду, как вдруг тишину прервал стук в окно. Повинуясь рефлексу, она резко поднялась и выставила руку вперед.       — Сова?       За стеклом, среди заснеженной улицы, где бушевала декабрьская вьюга, порхала обычная неясыть. В клюве у нее было зажато письмо.       Сердце болезненно сжалось: неужели это…       — Не может быть.       Русские волшебники предпочитали традиционную голубиную почту, так что послать письмо точно по адресу мог лишь один человек.       Легкий взмах ладони — и окно распахнулось. Птица влетела и бросила конверт прямо к ногам. Взгляд медленно опустился вниз.       «Варваре Долоховой от А. Д., срочно».       До боли знакомый почерк заставил ее содрогнуться. Сколько лет прошло с последнего письма? Пятнадцать?       Притянув письмо к себе, Варя вцепилась в конверт как в нечто драгоценное. Открыть его — все равно что подписать смертный приговор. Старший братец был известен своей любовью к темным проклятиям и гнусным новостям. Что ждет ее сейчас: первое или второе?       Она поддела ногтем печать, чувствуя, как на глазах выступают слезы, и вскрыла конверт. Вынула мятый пергамент. И замерла, читая строки:

      «Прежде чем ты сожжешь это письмо, хочу сказать: два члена Ордена Феникса просят о политическом убежище: Гермиона Джин Грейнджер и Джиневра Молли Уизли…»

***

      Гермиона наблюдала за Томом, спящим безмятежно и спокойно. Она положила голову ему на плечо, не уставая удивляться совершенству его лица. Будто высечено из камня гениальным скульптором: ровный нос, симметричные губы, четкие скулы… Робко коснувшись пальцами его щеки, Гермиона заметила, как глаза Тома резко открылись.       — С Рождеством, — он улыбнулся, в голосе прозвучала утренняя хрипотца.       — С Рождеством, — ответила она.       — Санта решил доставить подарки прямо в постель? — Том просунул руку под ее тело, крепко прижимая к себе, и нежно коснулся ладонью бедра.       Рассмеявшись, Гермиона слегка приподнялась на локте и оставила легкий поцелуй на его губах.       — Похоже на то.       Том же ответил страстным поцелуем, чувственно прикасаясь к ее бедру. И Гермиона ощутила, как его эрекция упирается ей в живот. «Мерлин, я бы всю жизнь провела с ним в постели… Безвылазно», — промелькнуло в голове. Эта всепоглощающая любовь, которую она испытывала к нему, казалась ей необходимой как вода и воздух.       Но любил ли он её?       — Подожди, — отстранившись, спросила она, — ты меня любишь?       Том нахмурился, недоверчиво прищурив глаза.       — Ты получаешь все, что пожелаешь. К чему этот глупый вопрос? — в его голосе прозвучало раздражение.       — Да, я понимаю… — она смутилась, — но я не о материальных вещах. Безусловно, это приятно, но…       — Разве любовь, — Том выплюнул слово с отвращением, — проявляется иначе?       Теперь всколыхнулось и в Гермионе раздражение. Он действительно считал подарки высшей формой проявления чувств? Грейнджер выпуталась из его объятий и села к нему спиной, обхватив себя руками.       — Ты не понимаешь, — произнесла она тихо.       — У меня нет времени на твои истерики, — резко ответил Том, вставая с кровати. — Не порть мне настроение. Это мое первое Рождество с кем-то.       — А как же мое настроение? — огрызнулась Гермиона, обернувшись. Слеза внезапно скатилась по ее щеке.       Накинув черный халат, Том наколдовал себе стакан воды и залпом осушил его. Затем перевел на Гермиону взгляд, полный зарождающейся ярости.       — Ты живешь лучше, чем восемьдесят процентов ведьм. Имеешь все, что хочешь, и смеешь сидеть здесь, хныкать и показывать свой характер? — его голос звучал угрожающе. Он приблизился к ней.       Гермиона посмотрела на него снизу вверх.       — Я хочу знать, что я тебе нужна. Больше, чем просто тело.       Красные глаза вспыхнули гневом. В следующее мгновение пальцы Тома резко сомкнулись вокруг ее тонкой шеи. Он повалил её на кровать, нависнув сверху. Дыхание ее стало затрудненным, в глазах застыл ужас, а грудь пронзили волны непонимания, горечи и обиды.       — За что? — прошептала она.       Их взгляды встретились.       — Ты — моя пленница, мой трофей. И ты здесь, чтобы радовать меня, а не наоборот. Так что будь благодарна, mea res, за оказанную честь спать в одной постели со своим Лордом.       — Я… не могу… дышать, — просипела Гермиона, отчаянно пытаясь освободиться, невольно царапая его ногтями.       Пытку прервал настойчивый стук в окно — сова яростно долбила клювом в стекло.       — Сейчас, — сказал он, отпуская Гермиону. Та зашлась кашлем, судорожно хватаясь за горло.       Том подошел к окну, впуская птицу.       Гермионе же казалась, что внутри нечто надломилось. Слезы хлынули из глаз потоком. За что? Он же… был таким добрым, чутким, внимательным. Гермиона свернулась клубочком, подтянув колени к груди, и предалась рыданиями.       — Я в душ, — бросил он, скрываясь за дверью ванной комнаты вместе с письмом.       Но Грейнджер уже не слышала. Обида обрушилась на нее сродни тяжелому одеялу.

***

      Плотно закрыв дверь, Том взглянул на сургучную печать. Увидев там герб Мексиканского министерства, он с зубовным скрежетом вскрыл конверт. Бегло пробежался глазами по строкам. Его глупый крестраж требовал немедленной встречи. Истерично умоляя о ней, он грозился лишить себя жизни, если Том не явится.       Манипуляции на Тома не действовали — он сам был мастером манипуляций. Но Гарри Поттер… Он не обладал этим даром. Если писал о самоубийстве, то наверняка с искренней серьезностью.       Том подошел к зеркалу и прошептал нужное заклинание. Стекло поплыло рябью, искажаясь, а затем в нем мелькнуло недоуменное лицо Гарри Поттера. Судя по форме, тот был на тренировке по квиддичу. И, похоже, он ждал их встречи.       — Реддл?! — взревел он, и Том едва не разбил зеркало от неожиданности.       Его крестраж — абсолютный идиот.       — Не кричи. Веди себя сдержаннее, — устало произнес Том. — Утро все-таки.       — Я не верю всему, что пишут в «Пророке»! И уж тем более письмам Гермионы. Она бы никогда не сделала этого добровольно. Никогда бы не согласилась стать твоей женой…       Руки от ярости сжались в кулаки. Том ощутил непреодолимое желание отломить от раковины кусок мрамора и вонзить его в глаз Поттера сквозь зеркальную гладь. Жаль, что это было невозможно. Но когда-нибудь он обязательно расчленит этого мальчишку.       — Она согласилась, — уверенно соглал Том. — Я спросил ее, она ответила «да». В отличие от тебя, Поттер, Гермиона обладает интеллектом и понимает, что наш союз пойдет на благо Британии.       — Чушь! Абсолютная чушь! — шипел Поттер. — Ты пишешь за нее письма! И Джинни… Она бы никогда не написала мне, что теперь влюблена в Долохова, в убийцу своей семьи!       Поттер визжал как свинья, приготовленная на убой, чем доводил Тома до исступления. Почему он, лорд Волдеморт, вынужден стоять ранним рождественским утром и выслушивать обиды какого-то юнца?       — Слышал, ты занялся спортом. Вступил в местную команду по квиддичу, — лениво заметил Том. — Наслаждайся жизнью, а иначе… — он приблизился к зеркалу, изогнув губы в злобной усмешке, — я пришлю тебе голову сначала Гермионы, потом рыжей подружки.       Зеленые глаза Поттера расширились от страха.       — Ты не посмеешь… Ты обещал! Дал клятву!       — Клятву я не давал, Гарри, — ухмыльнулся Том. — Лишь обещание. А теперь мне пора к будущей жене.       — Нет, стой!       — Счастливого Рождества, — Том взмахнул рукой, и лицо Поттера пошло рябью, а затем и вовсе исчезло.       Том счастливо улыбнулся и нырнул в прохладу душевой кабины. Десять минут спустя, обтираясь полотенцем после бритья, он вышел из ванной и замер, натолкнувшись взглядом на Гермиону. В ее руке нервно подрагивала палочка, а глаза горели безумным огнем. Хрупкое тело дрожало от обуявших его эмоций.       — Я все слышала… — прохрипела она, словно из глубины души.       Том остолбенел, пораженный внезапностью. Ах да, он забыл наложить заглушающие чары. Нелепая ошибка.       — Милая, тебе это показалось, — произнес он елейным тоном, не отводя взгляда и бегло выискивая тисовое древко. Нужно было обездвижить Гермиону, стереть память… и тогда все вернется на круги своя.       — Не смей мне врать! — ее голос сорвался на крик.       Возможно, отдавать ей палочку было поспешным решением. Гермионе, как и всем гриффиндорцам, был присущ излишний драматизм. Его трофей, несмотря ни на что, все еще хранил отголоски внутренней силы. Жаль, он ведь почти оценил ее непоколебимую покладистость.       — Убьешь меня? — усмехнулся Том, стараясь сохранить спокойствие.       Ему нужно было разговорить ее, выиграть время, чтобы проникнуть в сознание без помощи палочки. Стереть лишь последние десять минут — небольшая жертва ради сохранения контроля над ситуацией.       — Гарри… он… Я забыла о нем, — прошептала она, отводя взгляд и сглатывая ком в горле. — Я обещала писать ему, но… не писала. Ты! — ее глаза снова встретились с его, но лишь на долю секунды. Она будто боялась на него смотреть. — Ты что-то со мной сделал, верно?       С кончика палочки вырвался короткий сноп искр. Тому следовало поторопиться.       — Я никогда не причинил бы тебе вреда, — рискнул он, делая осторожный шаг вперед.       — Не подходи!       — Гермиона, взгляни на меня, — прошептал он, протягивая руку. — Мы вместе засыпаем и просыпаемся уже столько месяцев. Разве я когда-нибудь тебе врал?       Но ее потерянный взгляд метался из стороны в сторону.       — Но я слышала! — возразила она, тоже делая шаг навстречу. — Там, в ванной… — она кивнула на закрытую дверь, — ты говорил с Гарри! Говорил, что пришлешь ему мою голову… И что-то о свадьбе.       Том внимательно следил за палочкой Гермионы, которая теперь почти касалась его груди.       — Гермиона, — он попытался установить зрительный контакт, — моя любовь, посмотри на меня.       В глазах Гермионы мелькнуло болезненное понимание, и они обратились к нему.       — Том…       — Обливиэйт, — твердо сказал он, проникая в ее сознание.       Взгляд ее поплыл, глаза закатились, палочка выпала из дрожащих рук. Она бы упала в обморок, но Том успел подхватить ее.       — Том? — недоуменно осведомилась Гермиона, вяло моргая. — Я что, потеряла сознание?       — Буквально на секунду, сокровище, — он одарил ее теплой улыбкой. — Расчувствовалась, когда я задал тебе вопрос.       — Какой вопрос? — уточнила Гермиона.       Том всматривался в ее лицо и размышлял, стоит ли игра свеч. Он правда привык к девчонке. Она была… чем-то необходимым и приятным, но, как он сегодня понял, также имела недостатки. До сих пор. Ее «гриффиндурь» порой вырывалась наружу и приносила много проблем.       Впервые за пятьдесят лет его терзали настоящие сомнения.       Впервые за пятьдесят лет Том искренне что-то чувствовал, глядя на девушку в своих руках. Что-то едва уловимое, тусклое, но, безусловно, ощутимое.       Связать себя узами брака значило для Тома наступить на горло незыблемым принципам.       «Но ты ведь можешь заключить самую строгую клятву. Она не посмеет ослушаться тебя, перечить. Ты усмиришь ее характер».       — Ты выйдешь за меня? — вопрос самовольно сорвался с губ.       — Что? — ее рот приоткрылся и напомнил букву «о».       — Станешь моей женой? — повторил сквозь зубы.       Если она скажет «нет», он применит Империо.       — Конечно! — широко улыбнулась Гермиона и бросилась обнимать его. — Конечно я стану твоей женой! Мерлин, как я счастлива, Том.       Признаться, и Том никогда прежде не чувствовал подобного счастья, как сейчас. Оно, казалось, проникло в самую глубь его черной, разорванной души.

***

Нора, март 1999

      В гостиной Норы царила могильная тишина, застывшая в ожидании неизбежного. Каждый был погружен в свои мысли. Джинни оказалась здесь впервые с того момента, как Антонин забрал ее к себе.       Он же, будто чувствуя сейчас ее смятение, подошел сзади и, положив ладони ей на плечи, тихо прошептал:       — Ты хорошо держишься, душа моя.       Рон прервал эту сцену громким, мерзким фырканьем, бросив взгляд на них обоих.       — Прекрати, — одернула его Молли.       — Все в порядке, Молли. Я понимаю, почему ваш сын меня ненавидит.       Антонин отстранился от Джинни и вальяжной походкой приблизился к Рону. Встал вплотную, от чего брат невольно попятился назад. Но Джиневра знала: Антонин не поднимет на него руку.       — Все, что нам нужно, — это добраться до Парижа. Без моей помощи вы не справитесь.       — Мне не нужна помощь Пожирателя смерти, с которым трахается моя сестра, — яростно огрызнулся Рон, все же подавшись вперед и сжимая кулаки до побелевших костяшек.       — Рональд Уизли, поумерь свой пыл, — не выдержала Джинни и тоже подошла к брату.       Его презрительный взгляд скользнул по ней.       — Любовника своего защищаешь? — выплюнул он.       Краем глаза Джинни заметила, как Тони стремительно терял терпение и багровел от злости. Дабы сгладить углы, она ласково обхватила его запястье и нежно погладила большим пальцем.       Удивительно, но ни Джордж, ни Артур не вмешивались. Они потерянно стояли у чемодана и явно блуждали в своих мыслях, игнорируя происходящее.       — Есть вещи, Рон, которые мы все должны были понять еще в середине войны. Допустим, одна из них гласит так: мир не делится на черное и белое. Он серый. Так что закрой свой рот, бери сумку и отправляйся с нами в Париж, — ее голос звучал ровно, без малейшего колебания. Ни один мускул на лице не дрогнул. — А если хочешь сдохнуть — оставайся в Норе.       У Джинни не было цели напугать Рона. Она лишь констатировала факт. Если учитывать то, что они задумали с Антонином, после побега Пожиратели первым делом заявятся в Нору.       И убьют всех, кого найдут.       Рон раздраженно поджал губы, прищурившись. Явно норовил возразить, поиграть в героя, включить свою «гриффиндурь». Но… здравый смысл восторжествовал — он кивнул, покорно сдаваясь.       — Прекрасно, — хлопнул в ладоши Антонин и вынул из кармана потрескавшуюся тарелку. — Берите вещи и хватайтесь. Прощание устроим уже в Париже. Портключ сработает с минуты на минуту.       Уизли по одному приблизились к Долохову и робко схватились за тарелку. Джиневра в последний раз окинула взглядом гостиную родного дома, пробежалась глазами по лицам родителей, братьев и с трудом сглотнула ком в горле, казавшийся неестественно большим.       Вернется ли она домой или Нора навсегда останется лишь теплым воспоминанием?       Спустя пару мгновений волшебники растворились в мерцающей воронке аппарации.       Нора опустела.