Сaptivity

«Две самые трудные вещи в жизни

— это сказать «привет» в первый раз

и «прощай» в последний».

© Мойра Роджерс

      Уизли и Долохов прибыли в Париж, на улицу Рише, во двор дома под номером тридцать еще до восхода солнца. Франция их встретила неприятностью: изморосью и слякотью под ногами. Антонин сообщил, что отсюда им с Джинни будет быстрее добраться до Монмартра, после того как они проводят Уизли в аэропорт.       — Нужно поторопиться. Аппарация в центре Парижа под строжайшим запретом из-за большого скопления магглов, а нам с Джин нельзя опаздывать, — вещал Долохов, ведя за собой всех. — Мы и так нарушили все возможные законы, переместившись во Францию нелегально. Как бы не нагрянула магическая жандармерия…       Молли Уизли поймала себя на мысли, что последние полгода, даже больше, признаться, привыкла к обществу Антонина. Смотря на его высокую фигуру, идущую впереди, она не испытывала тот страх, который ощущала раньше. В отличие от других членов семьи, которые явно не разделяли ее благосклонность к убийце Фабиана и Гидеона Прюэттов.       А Молли, лицезрея все ужасы, просто-напросто устала ненавидеть. Устала презирать. Ей хотелось чувствовать то же безмятежное спокойствие, которое обрела Джинни. Быть может, она права, и мир правда не делится на белое и черное?       Она перевела взгляд на дочь, ступая за ней следом по слякоти. Брызги разлетелись в стороны, наверняка замарав полы лучшего пальто Молли. Джинни не просто изменилась, она будто вывернула себя наизнанку. Обнажила все таящиеся в ней темные стороны, которые миссис Уизли, будучи матерью, не могла не заметить. То ли Том повлиял на становление личности Джиневры, то ли сама она с рождения не чуралась примкнуть ко злу.       Ясно было одно — как прежде уже никогда не будет. И Джинни это приняла.       И Молли Уизли тоже следовало принять.

***

      Под неодобрительные взоры семьи Джинни протяжно затянулась сигаретой, пока Антонин вылавливал маггловское такси. Она искренне пыталась найти в себе силы обнять маму или отца, улыбнуться братьям, но тревожность терзала ее изнутри, сковывая все чувства.       С каменным выражением лица Джинни дрожащими пальцами держала сигарету и просто курила. В голове без конца крутился безумный, даже смертельный план Долохова, больше напоминающий игру в русскую рулетку, нежели спасение.       — Пора, — голос Тони вывел ее из транса.       Она даже не рассматривала улицы Парижа, хотя была здесь впервые. Пялилась в одну точку, не проронив ни слова.       Явно плохо владевший английским таксист восточной наружности широко улыбнулся и сказал два слова, видимо, которые ему были известны:       — Шарль-де-Голль, сто евро.       Джиневра кивнула и полезла в карман, вытащила сто маггловских евро и молча передала их Джорджу.       Их взгляды впервые пересеклись. Впервые за почти год.       — Ты сможешь разобраться в аэропорту?       Его глаза не выражали ничего. Пустота.       — Попытаюсь, — вяло улыбнулся он, засовывая купюры в нагрудный карман куртки.       — Хорошо, — сглотнула она.       Ей, наверное, стоит что-то сказать им на прощание? Пожалуй, да. Джинни посмотрела на маму, папу, Рона, Джорджа и, громко всхлипнув, бросилась всех обнимать.       Спешившие на работу магглы ворчали что-то на французском. Определенно злились, что толпа рыжих заполонила тротуар.       — Доченька, мы тебя будем ждать в Нью-Йорке, — произнес Артур сквозь слезы. — Тебя и Гермиону, хорошо? Только выживи… только выживи…       — Я постараюсь, папа, — ответила она, но сама не верила в свои слова.       Затем слова поддержки прозвучали от мамы, Джорджа, Рона… Все смешалось в единый поток слез. Джинни поняла: им пора заканчивать эти мучительные прощания.       — Хорошо вам долететь. Тони говорил, что маггловские самолеты лучше метел, — приободряюще улыбнулась Джинни, вытирая влагу со щек.       Конечно, судя по выражению лица Уизли, они ей не поверили.       — Время! Время! — закричал таксист весьма громко и требовательно.       Через минуту все четверо Уизли уже сидели в стареньком желтом «Пежо». Машина почти тронулась с места, как вдруг Антонин, будто ведомый невидимой силой, рванул к окну, где сидела Молли, и выпалил:       — Хочу, чтобы ты знала. Сейчас я сожалею, что убил их.       Молли молчала пару секунд, пристально глядя Антонину в глаза, затем резко ответила:       — Если хочешь, чтобы я тебя простила, спаси мою дочь. — Она перевела взгляд на водителя и жестко приказала: — Поехали!       Желтый «Пежо» мигом умчался с улицы Рише.       Антонин и Джинни поспешили на Монмартр, к бронзовой статуе, ведущей на площадь Кашен, в гнетущем молчании.       И смерть дышала им в спину.

***

Matt Monro — If you go away

      — Еще, — простонала Гермиона, почувствовав, как Том начал касаться той самой точки внутри нее.       По ее телу прокатилась волна жара, лишая остатков контроля над разумом, пока он продолжал толкаться в нее, заполняя собой. Пока до боли впивался в ее ягодицы пальцами и отвечал на стоны горячими поцелуями, терзая припухшие губы.       Том ускорился, и она судорожно вцепилась в его плечи, царапая кожу ногтями. Каждый нерв в теле отзывался на его ритмичные движения, усиливая ощущения до предела.       Она чувствовала, как он ласково покусывал ее шею и ключицы, как жадно исследовал изгибы ее тела. Его руки скользили по ее бедрам, притягивая ближе, пока между их скользкими от пота телами не осталось ни единого миллиметра. Дыхание участилось, превратившись в прерывистые вдохи.       И когда Гермиона окончательно растворилась в этом безумном наслаждении, отдавшись близости, Том наклонился к ее уху и, облизнув мочку, томно прошептал:       — Сегодня ты навсегда станешь моей.       Звуки их спонтанного утреннего секса прямо на столе у открытого окна наверняка были слышны далеко за пределами отеля. Пошлые шлепки взмокших тел и протяжные стоны Гермионы вряд ли остались без внимания постояльцев ближайших номеров.       Но ей было все равно на последствия и чьи-то косые взгляды.       Она утопала в любви. В наслаждении. Терялась в осознании, что это навсегда.       Они с Томом — навсегда.       Уже скоро они станут единым целым. Окончательно и бесповоротно. Они создадут свой собственный маленький рай для двоих, где будут только она и он.       Идеально. Неповторимо.       «Надеюсь, это никогда не закончится», — подумала она, прислоняясь своим лбом к его.       Том прикрыл глаза и начал входить в нее резче, грубее. Стиснул зубы, отчего его скулы заострились еще сильнее.       — Ах, — выдохнула Гермиона от новых ощущений.       Том зарычал ей в губы, продолжая двигаться с нарастающей силой. Ее тело вздрагивало в унисон с его толчками, и она цеплялась за него, мечтая слиться с ним воедино. Жаждала каждый его толчок, каждый вздох, каждый стон. А он вколачивался в нее с такой необузданной страстью, что упади за окном метеорит, они бы не заметили. Гермиона чувствовала, как буквально скользила ягодицами по гладкой деревянной поверхности из-за обилия вытекающей из нее смазки.       — Ты всегда так мокнешь, когда я трахаю тебя. Бесценно, — хрипло произнес Том, целуя ее в нос.       Очередной толчок заставил Гермиону выгнуться дугой, и стол под ней опасно заскрипел. Неужели сломается?       — Я… сейчас… кончу! — едва смогла выдавить она.       Косо ухмыльнувшись, Том принялся покрывать поцелуями ее шею. Покусывая чувствительную кожу, он поднес руку к клитору. Понадобилась лишь пара движений его ловких пальцев, и Гермиону накрыла неистовая, бушующая волна наслаждения, которая дрожью прокатилась по всему телу и наконец избавила от скопившегося напряжения. Вскрикнув от ощущений, она судорожно сжалась, плотно обхватывая Тома внутри себя, отчего он на мгновение замер и зашипел от удовольствия.       — О, сокровище, ты… — не закончив фразу, он сокрушенно опустил голову ей на плечо. — Держись.       Обхватив ее талию, Том прижал ее вплотную к себе и размашистым толчком вошел по самое основание. Она не смогла сдержать еще одного пронзительного крика.       — Ах, Том!       Еще несколько умопомрачительных толчков, и Гермиона почувствовала, как он наполнил ее своим жаром. Они лежали, тяжело дыша, прижавшись друг к другу, словно боясь разорвать эту хрупкую связь. Солнце ласково грело их обнаженные тела, а утренний ветерок нежно трепал волосы.       Когда дыхание немного успокоилось, Том отстранился и заглянул в ее наверняка затуманенные глаза.       — Покажешь мне свадебное платье? — совершенно внезапно спросил он.       И только Гермиона хотела было ответить, как он, нежно поцеловав ее в лоб, бережно подхватил на руки и понес к кровати.       — Видеть невесту в платье до свадьбы — плохая примета, — ответила она, лукаво улыбаясь и прижимаясь к его груди.       Уложив ее на мягкую белоснежную постель, Том лег рядом и накрыл их одеялом.       — Я не верю в маггловские приметы, — заявил он, не отрывая взгляда от ее лица.       — Тогда покажу, — вздохнула она. — только чуть позже. Ты меня вымотал.       — Миссис Реддл, вы же еще так молоды.       Упомянутая миссис Реддл тихо рассмеялась и, прильнув к Тому и положив голову ему на грудь, очертила ладонью его мышцы на животе. Он же обнял ее в ответ. Так, как делал всегда. Каждый день. Потому что… любил? Она точно его любила.       — Я выхожу замуж. Даже не верится, — слегка растерянно прошептала Гермиона, у нее до сих пор не укладывалось все это в голове.       Она искренне надеялась, что их ждет классическое и, возможно, приторное «жили долго и счастливо».

***

      Традиционное белое платье, лишенное излишеств и вычурных деталей, сшитое лично мадам Малкин, полностью удовлетворило Тома.       Затем официанты принесли завтрак. Гермиона хотела поесть на террасе, но мелкий моросящий дождь и пронизывающий ветер развеяли ее планы. Она с тоской созерцала Эйфелеву башню сквозь панорамное окно отеля. Вид из него был поистине восхитительным.       Том, облаченный в белый махровый халат, погрузился в чтение свежей газеты, удобно расположившись в кресле, и наслаждался крепким черным кофе без сахара.       — Каждый раз удивляюсь, как ты можешь пить эту гадость! — фыркнула Гермиона, делая глоток ароматного капучино с корицей.       — Все же лучше, чем несметное количество молока со вкусом кофе, — бросил он в ответ с легкой усмешкой, указывая на ее чашку.       — Очень даже вкусно. Жаль, Лаки не умеет так варить кофе. Может, купим кофемашину?       — У нас нет электричества.       — Пора бы уже провести.       — Невозможно. Защитные чары поместья не позволяют этого сделать.       Расстроенная, Гермиона вновь обратила взор на Париж. Город любви сегодня казался городом мертвых — ни души на улице из-за непогоды. Только редкие прохожие спешили мимо. Возможно, за пределами площади Кашэ жизнь била ключом, но в волшебной части столицы Франции царила кладбищенская тишина.       Внезапно Гермионе пришла в голову замечательная идея.       — Том.       Он неохотно оторвал взгляд от газеты.       — Сфотографируй меня. На память, — Гермиона кивнула на колдокамеру и, поднявшись со стула, приблизилась к окну.       — На память? — вскинул бровь Том от недоумения.       — Ну да. Вдруг меня когда-нибудь не станет… — бросила она шутливо.       Глубокая складка пролегла между его густыми бровями.       — Я этого не допущу, — ответил он со всей серьезностью. — Никогда.       Казалось, Том испытывал глубокий страх потерять Гермиону, и причина этого ей была неведома.       Возможно, дело в матери?       Но, к удивлению Гермионы, он все же сделал несколько колдографий. Даже едва заметно улыбнулся, разглядывая свежий снимок, выплюнутый волшебным полароидом.       — Ты очень красивая и нагло используешь это против меня, девчонка, — деланно проворчал Том, демонстрируя помолвочное кольцо. — Смотри, даже смогла окольцевать. Лорд Волдеморт клялся себе, что никогда не женится.       Гермиона рассмеялась, оттолкнувшись спиной от холодного оконного стекла.       — Возможно, это любовь?       Том прищурился, не скрывая во взгляде скептицизм.       — Ты знаешь мое отношение к любви, — проговорил он. — Мне никогда не будет известно это чувство.       Они снова вернулись к теме, которую поднимали много раз.       — Я думаю, это чушь, — Гермиона приблизилась и коснулась ладонью его гладко выбритой щеки. — Но мы ведь точно не знаем, влияет ли амортенция на детей. И представь, сколько детей в мире могли зачать под действием данного зелья? Может быть, Меропа…       — Мы не говорим об этой падшей, отвратительной, слабой ведьме, Гермиона. Не говорим, — жестко прервал он ее, наградив острым взглядом.       — Ладно, — покорно кивнула Гермиона.       Спорить с Томом бесполезно. Он редко принимал ее сторону. Чаще всего стоял на своем до самого конца.       — Давай собираться, — он поцеловал ее руку. — У нас церемония через четыре часа.       — Не хочу выходить замуж в доме Малфоев, — поморщилась она.       — Я предлагал тебе дом Лестрейнджей.       — Еще хуже! — отпрянув, Гермиона всплеснула руками. — Белла уже все обои от злости сожрала, потому что ты ее туда сослал прошлым летом.       Том подавил смешок.       — Твоя ревность прекрасна, сокровище, — произнес он чарующе низким голосом, — но нам стоит поторопиться. Тем более, кое-кто прибудет сюда в течение часа, чтобы помочь тебе собраться.       — Кто? — изумилась Гермиона.       — Та рыжая Уизли. Джиневра.       — Правда-правда?       Похоже, ее лицо выражало чересчур идиотскую радость, так как Том странно прищурился.       — Да, — сухо ответил он. — Но чтобы без глупостей. Не расстраивай меня.       — Не буду, — заверила его Гермиона, едва сдерживая рвущиеся наружу эмоции.       Джинни. Ее Джинни будет здесь с минуты на минуту! Как тут не визжать от счастья?

***

      «Ты сможешь! Сможешь», — мысленно твердила себе Джинни, крепче сжимая флакон с противоядием.       Медленно ступая по ковролину, она направлялась к номеру невесты. Благо коридор был пуст, и никто не видел ее очевидных стенаний и нервозности.       Невеста… Даже это слово, символ невинности и счастья, осквернил Волдеморт. Уизли с горечью ощутила, как мысль о том, что ее подруга станет женой этого монстра, пронзало сердце.       Нет. Гермиона — заложница.       Пленница. Вот кто теперь Грейнджер.       И все попытки Лорда убедить мир в обратном развеются прахом, когда та опустошит флакон с противоядием. Реальность обрушится на девушку сродни ледяной лавине, но лучше горькая режущая внутренности правда, нежели приторно-сладкая уничтожающая личность ложь.       Джинни замерла на полпути. Остановилась. Гермиону наверняка охраняют псы Волдеморта, и ее не пустят без тщательной проверки, чтобы убедиться в отсутствии угрозы для будущей леди.       — Мерзость, — тихо прошептала она, представляя, как Грейнджер превращается в темную леди.       Спрятать зелье… Наверное, лучшим вариантом будет засунуть флакон в корсет, между грудями и…       — Джиневра Уизли, какая встреча, — низкий, до боли знакомый голос словно ударил током.       «Только не он. Только не он!»       Медленно обернувшись, она встретила того, кого бы меньше всего хотела видеть. Даже меньше, чем Волдеморта.       Драко Малфой, облаченный в роскошный черный смокинг, двигался к ней вальяжной поступью хищника, выслеживающего добычу.       — Ты к Грейнджер? — уточнил он, приподняв белесую бровь.       — Да.       Сухой ответ, как она надеялась, прервет его желание завязать разговор. И, видимо, оказалась права, потому что Малфой просто кивнул.       — Я провожу тебя, — заявил он серьезно, и Джинни опешила. — На входе в номер стоит охрана, и им захочется тебя облапать при досмотре. Это наверняка вызовет гнев Долохова, и он устроит дуэль в порыве ревности. Нужны ли нам трупы на свадьбе Лорда? — Малфой вдруг остановил свой монолог, прищурившись, и, заметив ее ошеломленный взгляд, добавил: — Нет, не нужны. Логика, Уизли. Включай немного голову.       Затем он просто прошел мимо, а Джинни словно окаменела, прежде чем последовала за ним.       Он провел ее в номер без единой проблемы. Пожиратели расступились перед ним, и Драко, постучавшись, просто открыл дверь.       — Хорошо вам повеселиться с будущей миссис Волдеморт, — насмешливо отозвался Драко и стремительно удалился.       Джинни, стоя в дверном проеме, невольно провожала его взглядом.       — Вы заходите? — поторопил ее один из Пожирателей.       — А? Да. Извините, — пробурчала она и юркнула в номер.       Плотно закрыла дверь и, вынув палочку из кобуры, наколдовала Коллопортус. Руки сильно дрожали. Ладони вспотели, и древко норовило выскользнуть из рук.       Черт возьми, нужно собраться! Как она наложит на Гермиону Империус, если едва держит палочку?       В номере ее встретила едва уловимая мелодия, доносившаяся из соседней комнаты. Джинни пошла на звук и, войдя в спальню, замерла от изумительной красоты. Гермиона стояла на небольшом подиуме, а две волшебницы колдовали над ее внешностью.       Уизли не могла произнести ни слова, очарованная преображением подруги. Белое платье идеально облегало фигуру, небольшая диадема, украшенная изумрудами, мерцала в волосах, длинная фата была элегантно приколота к аккуратному пучку. Гермиона выглядела невероятно красивой, и эта красота казалась несовместимой с чудовищем, которому она была обещана — Волдеморту.       — Джинни! — вырвалось у Грейнджер, и она, подхватывая подол свадебного платья, бросилась обнимать Уизли. Та застыла, словно парализованная. — Ты пришла! Я так рада! Как же я скучала…       Не разрывая объятий, Гермиона что-то тихо и эмоционально щебетала ей на ухо.       Но Джинни не могла слушать. Не могла вдаваться в эти подробности, потому что все, о чем говорила Гермиона, было лишь приторной ложью — сладким королевством, воздвигнутым злым колдуном.       Джинни нашла в себе силы обнять подругу в ответ. Робко обвив ее талию, она тихо произнесла:       — Гермиона, то, что я сейчас сделаю — для твоего блага.       Тело в ее руках напряглось. Грейнджер обеспокоенно отстранилась и, нахмурив брови, посмотрела Джинни прямо в глаза.       — О чем ты?       — Прости, — прошептала Уизли.       Затем, отступив назад, резко взмахнула палочкой и грозно произнесла:       — Петрификус Тоталус! Ступефай!       Две французские волшебницы рухнули на пол без чувств в одно мгновение.       Бросив ошеломленный взгляд на два бессознательных тела, Грейнджер с истеричным криком помчалась к выходу:       — Том! Помоги!       — Черт возьми, дура, — раздраженно сплюнула Джинни и рванула за ней.       Гермиона, вернее ее слащавая версия, обернулась к Уизли и прижалась спиной к двери спальни, широко раскрыв глаза от ужаса.       — Я думала, мы подруги… А ты пришла убить меня, — в голосе слышалось непонимание и обида.       — Мы подруги, поэтому я и пришла. Но не убить, а спасти, — вздохнула Джинни и, приблизившись, направила палочку между глаз Гермионе. — Империо.       Одно непростительное слово, затрагивающее самые темные уголки души волшебника, произносящего его. Взгляд Грейнджер мгновенно потух, губы изогнулись в блаженной улыбке, а тело расслабилось.       — Джин-ни, — тягуче произнесла она.       — Стой, — не медлила Уизли и, засунув свободную руку в декольте, вынула оттуда маленький флакон. — пей. До дна.       Время поджимало. Портключ сработает через двадцать минут, а им еще предстояло добраться до границы сада, где Антонин ослабил антиаппариционный барьер.       Сейчас перед Джинни стояла более сложная задача — не допустить истерики Гермионы, которая мгновенно настигнет ее после осознания произошедшего. Паническая атака, нехватка воздуха в легких, стыд, отвращение и другие «прелести» синдрома отмены — все это вот-вот должно было захватить тело Гермионы.       Джинни наблюдала, как флакон опустошается, и видела, как яркий огонь вспыхнул в карих глазах напротив — момент просветления.       Она опустила палочку. Сняла Империо. И перед ней наконец-таки предстала настоящая Гермиона Грейнджер.       — Джинни? — надтреснутым голосом прошептала она. — Я ничего не понимаю…       — Потом объясню. Нужно бежать, — сглотнула Уизли, всецело понимая, какие чувства сейчас испытывала Гермиона. Как ей было тошно, больно. Какое отчаяние бушевало в груди.        Но Грейнджер будто не слышала Джинни, ошеломленно разглядывая свой наряд. Губы ее задрожали — слезы были близки.       — С-с-сними это… Сними это с меня! — завопила она, сдирая белые перчатки. Царапала нежную кожу до крови. — Что он со мной сделал? Что это чудовище делало со мной? Нет! — резкий взгляд на Джинни, — не может быть! Гарри, Блейз, о, боже…       Гермиона схватилась за голову и начала…       Кричать. Пронзительно громко.       Джинни немедля наколдовала заглушающие чары. Призвала мантию невесты и накинула ее на дрожащее тело подруги. Та, казалось, ничего не видела и не слышала. Как Уизли и предполагала, воспоминания обрушились на нее слишком ярко, будто она утонула в Омуте памяти.       Гермиона опустилась на пол, и Джинни последовала за ней и, прижав ее к себе, обхватила двумя руками.       — Гермиона, соберись, пожалуйста, — говорила она ей на ухо тихим, размеренным голосом, вспомнив совет Антонина, — тебе нужно играть роль счастливой невесты, когда мы будем проходить по отелю…       — Нет… Убей меня, — прошептала Гермиона сквозь слезы, словно обезумевшая. — Пожалуйста, умоляю… Просто убей меня…       — Соберись! Не время для истерик! Всего двадцать минут, хорошо? И портключ вернет нас на свободу. Двадцать минут! Ты сможешь!       — Я не справлюсь…       — Сможешь.       — Я говорила, что люблю его. Говорила… Клялась ему… в вечной любви… Джинни, мне противно. Я не…       — Я знаю. Я все понимаю, но тебе нужно взять себя в руки.       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенными всхлипами Гермионы — долгими, надрывными, полными душевной боли.       Джинни и Гермиона сидели в обнимку на полу гостиничного номера, утопая в роскоши своих платьев. Снаружи они казались воплощением красоты, но внутри... Сплошное уродство. Некогда добрые черты их характера окрасились копотью, а часть разбилась вдребезги о скалы новой реальности.       — Дай мне минутку, — прошептала Гермиона.       — Хорошо.       Ни одна из них уже не будет прежней. Последний год навсегда изменил их. Главное сейчас — выжить.       Выжить назло злу.

***