Does Your Soul Define Who You Are (Определяет ли душа то, кем ты являешься?)

Где-то в безднах галактики, в научных лабораториях двадцатого уровня исследовательского корабля «Железный Год». Люди привыкли видеть себя сквозь призму собственных представлений — в зеркале, в чужих глазах, в отражениях собственных надежд. Но редко кто задумывается, каково — очутиться по ту сторону этого зеркала. Оказаться не тем, кто смотрит, а тем, на кого смотрят. Кем-то в уравнении, а не тем, кто его решает. Говорят, трава там зеленее. И знаете — я с ними согласна. Только иногда ты перепрыгиваешь не в райский сад, а в пылающий ад — и молишься лишь одному: вернуться назад. Сперва я подумала, что именно это со мной и случилось. Ошибалась. Сад охотника оказался несравненно ярче того, что я оставила позади. Тот был клинически стерильным — бездушным, раздражающе совершенным, пропитанным запахом дезинфекции и лицемерия. А здесь… Здесь всё настоящее. Даже боль — настоящая. И сейчас я ненавижу, что снова оказалась в этом мире. Меня тянет бежать. И я сбегу. Запомните мои слова — я уйду. Всё это лишь вытаскивает на свет то, что я старалась похоронить глубоко внутри. Перед глазами снова и снова возникает Лео — этот тихий, сгорбленный учёный, и мне становится его жаль. А та блондинка — настоящее воплощение яда — обращается с ним отвратительно. Интересно, кто сегодня утром вытолкнул её из постели не с той ноги? Она ведёт себя так, будто ей принадлежит весь этот корабль. И эта улыбка… Боже, какая фальшивая. Леденящая душу маска вежливости. Что, думает, я дура? Раньше я сама носила такую улыбку. Утро’ заставлял. Та самая клиническая ухмылка: «Не волнуйтесь, я — ваш добрый доктор». На самом деле она означала лишь одно: «Ты — мой подопытный кролик. Ты сделаешь меня знаменитым». И ничего больше. На самом деле она означает: «Ты — мой подопытный, и именно ты принесёшь мне славу». Лео я уважаю: он сумел подняться по карьерной лестнице. Мне подобного шанса никогда не давали, а он смог. Человек заслуживает признания. Да, возможно, он начинал всего лишь техником, но подняться хотя бы на одну ступень — в моих глазах уже подвиг. Маркуса я не понимаю — он слишком замкнут. Напоминает одного друга с Каллисто — того, что погиб в первые минуты атаки. От одного воспоминания о нём сжимается сердце. Джулия… Я знаю: она меня недолюбливает. Это читается в её взгляде — холодном, оценивающем, будто она уже составила обо мне заключение и не намерена его пересматривать. Или, быть может, она просто не знает, как воспринимать нас — меня и Джейки. Хотя, скорее всего, она считает меня душевнобольной. Надеюсь, она не психоаналитик — вроде бы сказала, что из медотдела. Мне не нужен ни доктор, ни тем более анализ со стороны неё или кого-либо ещё. Я сейчас психически устойчивее, чем когда-либо в жизни. Единственное моё «отрицание» — я влюблена в того, кто не принадлежит к моему виду. Но в остальном я здорова. Мне не нужен диван и унижающая душу мотивационная беседа. Ох, как же я хочу, чтобы она наконец перестала тыкать меня своими инструментами! Эмма резко выдернула руку и схватила Джулию за запястье, не давая вновь ткнуть её в бок. — Хватит уже этого! Джулия проигнорировала вспышку пациентки. Она только что получила краткие сведения об этой женщине: единственная выжившая с Каллисто, изначально — учёный, как и она сама. Полный отчёт она ещё не изучила, но решила, что осмотр обязателен. — Я не больна! Эмма щурилась от яркого луча, направленного ей в глаз. Джулия вздохнула и подняла её руку. — Врачи всегда худшие больные. — Я не врач! Я была учёным-электронщиком! Джулия вдохнула и достала шприц. — Всё равно. Осмотр обязателен. Вы провели немало времени в космосе — на корабле пришельцев. Она повернулась и замерла, разглядывая длинные, уродливые шрамы в форме когтей на спине женщины. — Вот эти шрамы — яркое тому доказательство, почему мы обеспокоены. Похоже, их оставило какое-то огромное существо. Эмма широко улыбнулась. — О, мне они нравятся. Это шрамы гордости и мужества. Вам разве нет? Джулия моргнула. Эта девушка издевается над ней? Она подняла второй прибор с выдвигающейся иглой. — Теперь немного желудочного сока. Вы знаете процедуру — проверяем качество питания. Она воткнула электронный шприц в живот женщины, наблюдая, как в пробирку стекает жидкость. Эмма почувствовала, как игла выходит, и стиснула зубы от боли. Это было хуже осмотра в четырнадцать лет, когда её ударили хоккейной клюшкой по лицу — девочка была крупнее. Перелом нижней челюсти, пять потерянных зубов. Пришлось наращивать всё с помощью стволовых клеток. «Эй, у вас повреждена часть черепа. Давайте вырастим цепочки ДНК в чашке Петри». Инъекции стволовых клеток прямо в сломанную челюсть, чтобы кость быстрее срослась и зубы отросли заново — невыносимо болезненная процедура. Да, операция обычная, но всё, что она помнила — это боль и агония в больничной койке. А потом — бесконечные проверки, чтобы убедиться, что всё «идеально». Это было так навязчиво, что с тех пор она возненавидела все медицинские осмотры. И этот — не исключение. Она поморщилась, когда сканирующая капсула медленно прошла над её головой, делая снимок мозга. Затем опустилась, снимая рентген костей, а потом и внутренних органов. Зачем им это? Она не беременна и со внутренностями у неё всё в порядке. Не успела она додумать эту мысль, как одна из подвижных «рук» медицинского комплекса нависла над ней, сканируя глаз. Вернее, радужку. Глупая формальность — сверить с последним сканированием пятилетней давности. Чтобы убедиться, что она и вправду Эмма Вингейт, а не копия. Все так боялись клонов, что ввели эту процедуру: у клонов рисунок радужки всегда немного отличался из-за особенностей клонирования. На экране возникли два кода радужек и надпись «СОВПАДЕНИЕ». Эмма попыталась сесть, но её снова прижали к кушетке. — Мочу вы не будете брать! Джулия подняла небольшой флакон. — Нет. Но сегодня вы её сдадите. Она улыбнулась и протянула тонкую электронную плашку. — Пожалуйста, введите даты последних циклов за несколько месяцев. Эмма моргнула. — Что? Джулия закатила глаза. — Ваш менструальный цикл. Эмма громко фыркнула. Эта женщина больше похожа на палача, чем на врача. — Можно ввести время по космическому календарю, а не земному? Джулия резко повернулась. — Почему? Эмма посмотрела на плашку. — Потому что я не помню, какое сегодня земное число. Джулия шлёпнула ладонью по лицу. — Ладно… Вводите как хотите. Лео посмотрел на Эмму. — Джулия, хватит её мучить. Джулия подперла подбородок рукой, наблюдая, как Эмма набирает данные. Настоящая заноза в заднице. Но это стандартная процедура для каждого нового человека на борту — особенно для тех, кто долго находился в космосе. Правда, её странная броня никак не помешала сканированию. Все тесты пройдены, кроме одного — психоанализа. Но его можно отложить. Она наблюдала, как Эмма садится, и её взгляд снова упал на шрамы. — Знаете, мы можем их убрать. Небольшая операция со стволовыми клетками — и их как не бывало. Эмма резко повернулась. — Не хочу. Мне они нравятся именно там, где есть. Джулия положила руку на грудь. — Операция безболезненная. Эмма отмахнулась. — Нет, не безболезненная. Мне её уже делали — когда чинили челюсть. *** Джейки наблюдал за уманами со своего места неподалёку, нетерпеливо постукивая когтистыми пальцами. Перед ним разворачивался странный человеческий ритуал под названием «медицинский осмотр» — о таком обычае не было ни слова в записях Эммы. Судя по всему, это было необходимо, чтобы удостовериться в её здоровье и благополучии. Хотя лично он не видел в этом смысла: насколько ему было известно, с ней всё было в порядке. После каждой охоты он тщательно проверял её на переломы и травмы — и ни разу не находил ничего серьёзного. Он постучал верхней правой мантибулой, признавая про себя одно: он не знал физиологии людей. И не учитывал того, что Эмма долгое время находилась на борту корабля Старейшин. Кто мог сказать, какие последствия это оставило на её организме? Джейки поднял дыхательную маску и глубоко вдохнул — воздух на этом корабле был ему противен до глубины души. В этот момент он с изумлением заметил, как Эмма отстёгивает своё серебристое дыхательное устройство. Эмма заметила, как Джейки с трудом переносит воздух корабля — его дыхание было прерывистым, движения напряжёнными. Она без лишних слов отстегнула серебристое устройство от своего воротника и бросила ему: — Джейки, лови. Он поймал аппарат в когтистую ладонь с лёгкостью хищника. Эмма кивнула на шею: — Саморегулирующийся ошейник. Надень повыше — сам подстроится. Джейки неспешно приложил устройство к горлу, игнорируя изумлённый взгляд главного врача. Механизм мягко защёлкнулся над бронированным воротником, плавно изменяя форму. Первые мгновения дышать стало ещё труднее — внутренние системы адаптировались к его физиологии, анализируя состав и плотность воздуха, необходимого охотнику. Он положил когтистую ладонь на корпус, чувствуя, как вибрация постепенно стихает, а дыхание выравнивается, становится глубоким и свободным. Из грудной клетки вырвался тихий, скрежещущий смешок. — Лучше, — произнёс он. — Гораздо лучше. Карлос с любопытством приподнял бровь, разглядывая изящный механизм. — Это тот самый дыхательный аппарат, разработанный на Каллисто? Эмма кашлянула, привыкая к воздуху без поддержки устройства. — Да. В этот момент Джулия протянула Карлосу планшет с медицинской карточкой. Он пробежал глазами строки, затем поднял взгляд на женщину перед собой. — Значит, вы руководили проектом этого устройства? Эмма медленно подняла на него глаза. В их глубине мелькнула тень чего-то старого — утраты, которую время не излечило. — Нет. Я была вторым исследователем. Мой напарник… погиб. Я лишь довела дело до конца. Карлос бережно коснулся пальцами гладкого корпуса аппарата — и впервые за долгое время почувствовал в руках не грубую функциональность прототипа, а совершенство, рождённое не только разумом, но и упорством. Эмма чуть отвернулась и ловким движением зафиксировала укороченное копьё в креплениях на поножах. — Теперь устройство функционирует на половинной мощности, — произнесла она ровно. — Мне удалось оптимизировать энергопотребление, не жертвуя эффективностью. Более того — оно работает в пять раз лучше прежнего. Карлос пробежал глазами данные на планшете и вновь поднял взгляд на женщину. — Минуту. Вы — учёный второго уровня, а добились результата, требующего квалификации третьего. Это явное основание для повышения. Эмма устало закатила глаза. — Без обид, но я не вернусь в лабораторию. Так что оставьте эту затею. Карлос с изумлением воззрился на неё. — Но вы же человек. Наука была вашим призванием — разве не так? Лёгкая тень презрения промелькнула на лице Эммы. — Была. И посмотрите, чем закончились научные эксперименты на Каллисто. Лео сделал шаг вперёд, мягко встав между ними. — Карлос, она права. Дайте ей передохнуть. Если она не желает вновь облачаться в лабораторный халат — не стоит её принуждать. Маркус поправил очки, задумчиво глядя на Эмму. — Если вдуматься — вполне объяснимо. Окажись я на её месте, увидь я, как всё вокруг взрывается и рушится, вряд ли захотел бы возвращаться к прежней жизни. Он замолчал на мгновение, затем тихо добавил: — Кстати, Эмма… как вам вообще удалось выжить? Люси широко ухмыльнулась. — Да, интересно, как тебе удалось не превратиться в поджаренный тост, как всем остальным? Она наблюдала, как Джейки мгновенно переместился к койке Эммы и опустился на пол рядом с ней. Странное поведение — почти как попытка стать живым щитом или мостом утешения. Джулия подняла свой планшет. — Как вам удалось выжить? Эмма опустила глаза. Это было невыносимо унизительно. Ей казалось, все пытаются проникнуть ей в душу, раздеть взглядом до последнего воспоминания. Ещё хуже было сознавать, что ей придётся рассказать — и они, скорее всего, посмеются. Её способ выживания был постыдным, жалким, унизительным. Той ночью она пряталась, как трусиха, вместо того чтобы сражаться или спасать других. Это было то, о чём она каждый день старалась забыть. Она медленно опустила взгляд, погружаясь в прошлое. *** Эмма неслась по узкому коридору. Чужие были повсюду! Сердце колотилось в бешеном ритме — казалось, она застряла в самом жутком кошмаре. Хотелось плакать, кричать, но из горла не вырывалось ни звука. Страх парализовал разум, оставив лишь один инстинкт — бежать. Только движение хоть как-то заглушало нарастающую панику. Дэвид и Шарлотта бежали следом. Шарлотта обернулась, и светлые пряди волос взметнулись за её спиной. — Защитная дверь! Нам нужно добраться до двери! Дэвид прибавил скорость, стараясь не замечать отчаянных криков и брызг крови, покрывавших стены коридора. Свет начал мерцать и гаснуть. Эмма едва не споткнулась о тело мёртвого морпеха, лежавшее у самой стены, но продолжила бег. Дверь 60 — защитная дверь. За ней должны быть свои. Они обязаны впустить их. Она замерла, когда дверь показалась впереди: массивные металлические створки холодно поблёскивали, за прозрачной вставкой маячили силуэты морпехов. Дэвид подскочил к двери и забарабанил кулаками по стеклу. Один из солдат медленно повернул голову. — Впустите нас! Откройте дверь! Шарлотта впилась взглядом в морпеха, который равнодушно отвернулся. — Да открой же, ублюдок! Впусти нас! Дэвид со всей силы ударил по двери. — Там чужие! Ради бога, впустите нас! Шарлотта смотрела, как солдат неторопливо поднялся на ноги. Следующие мгновения оказались ужаснее самой смерти: морпех потянул рычаг, и над стеклянной вставкой с грохотом опустилась металлическая штора, отрезая их от последнего шанса на спасение. — Сукин сын! Чтоб тебе сгореть в аду, мудила! Дэвид отступил, дрожа всем телом. — Они нас не впустят! Шарлотта задрожала, оглядываясь на коридор позади них — свет в нём начал гаснуть, погружая проход в зловещую полумглу. — Что нам делать? Что нам делать?! Они убьют нас! Сожрут! Дэвид поднял руки, пытаясь успокоить её жестом. — Успокойся, Шарлотта. Глубоко вдохни. Он опустил ладони, заставляя себя говорить ровно, хоть голос и предательски дрожал. — Если пройдём этот коридор, доберёмся до столовой. Оттуда, возможно, попадём в главную лабораторию — там должны быть укрытия. Может, даже найдём аварийный выход или контактный отсек. Шарлотта дико огляделась, широко раскрыв глаза. — Ты с ума сошёл?! Дэвид скрестил руки на груди, сжав губы. — Если у тебя есть план получше — говори сейчас! Женщина онемела. Он кивнул, приняв молчание за согласие. — Отлично. Решено. Он вытащил из кармана дыхательный аппарат и протянул Эмме. — Присмотри за этим. Эмма непонимающе посмотрела на него. — Зачем ты его с собой взял? Какая от него польза сейчас? Дэвид зло оскалился. — Если я выберусь отсюда живым, я продам этот дизайн и разбогатею! Так что держи — я не собираюсь здесь погибать. Эмма закатила глаза. — Не могу поверить. Мы сейчас умрём в этой дыре, а тебе важнее всего какие-то жалкие кредиты за наш дыхательный аппарат. Который, между прочим, на шестьдесят процентов создан мной, а не тобой! Дэвид зарычал: — Ты — уровень два, я — уровень три, и Утро’ всегда говорил, что мозги в проекте — это я. Значит, проект мой. Эмма с раздражением сунула устройство в карман. — Мудила. А ведь сам же говорил, что это наша общая работа! Шарлотта в отчаянии закричала: — Заткнитесь оба, ради бога! Она разрыдалась, голос сорвался в истерике: — За нами охотятся два вида этих тварей! Кому какое дело, чей был ваш дурацкий аппарат?! Мы всё равно все умрём! Дэвид зло толкнул Эмму в плечо. — В столовую! Быстро! Эмма сузила глаза, наблюдая, как рыдающая Шарлотта следует за ним. Аппарат был её работой не меньше, чем его. И если он выживет — она ни за что не вернёт ему эту драгоценную безделушку, ради которой он готов был торговаться даже сейчас, на грани смерти. Прощай, дружба. Прощай, все те ночи, проведённые за бокалом вина и откровенными разговорами до рассвета. Всё это оказалось пеплом — даже раньше, чем их поглотил огонь. Она всегда считала Дэвида своим другом — близким, преданным. Как же горько оказалось обнаружить, что за годами совместных ночей, вина и откровенных разговоров скрывался лишь расчётливый эгоист, для которого любой предмет, даже на грани смерти, превращался в товар. Шарлотта же… Шарлотта была иной. Несмотря на свою эксцентричность — а быть генетиком третьего уровня во втором корпусе, где над ДНК ставились те самые эксперименты, за которые следовало стыдиться, — она всегда проявляла к Эмме искреннюю доброту. Ту самую двухголовую кошку в её каюте Эмма предпочитала не замечать: уродливое создание с неестественно мощными лапами вызывало в ней отторжение. Но это была не её область — к манипуляциям с живым телом она всегда относилась с молчаливым осуждением, предпочитая сосредоточиться на электронике и механизмах. Два года они работали бок о бок на базе Каллисто, и ни разу Эмма не усомнилась в намерениях коллеги. Проще было отвести взгляд от чудовищного питомца, сотворённого из чистой ДНК в пробирке. Теперь и кошка мертва. Эмма видела собственными глазами: одна из чёрных тварей схватила несчастное существо и вонзила свой зубастый язык сквозь одну из голов. Она бежала следом за Дэвидом и Шарлоттой, сердце колотилось в бешеном ритме. Ей хотелось одного — чтобы этот кошмар наконец прекратился. Пусть даже ценой жизни. Пусть даже навсегда. Но лишь бы всё кончилось. Дэвид пнул ногой массивные двустворчатые двери — те с грохотом распахнулись, открывая вход в главный зал. Помещение было пустынно. Еда валялась по всему полу вперемешку с телами — мёртвые морпехи и учёные лежали без движения, застыв в последних судорогах агонии. Перед глазами разворачивалась картина настоящего поля боя — того самого, что будет преследовать его в кошмарах, если он вообще останется жив. Он обернулся, увидев, как девушки поравнялись с ним. — Дверь вон там, на противоположной стороне, — выдохнул он. Но слова застряли в горле, когда по залу разнёсся безжизненный голос главного компьютера: — Начат отсчёт. Три минуты до самоуничтожения. Шарлотта обернулась, лицо её исказилось ужасом. — Мы умрём… Все мы умрём! — Заткнись! — рявкнул Дэвид, резко оборачиваясь. Его взгляд упал на упавший пистолет — он подхватил его, сжимая вспотевшей ладонью. — Я не умру в этой дыре! Я выберусь и стану богатым! — Дэвид! — крикнула Шарлотта. Но он не успел пошевелиться. Огромное копьё пронзило его грудь с такой силой, что тело оторвалось от пола. Дэвид медленно поднялся в воздух, широко раскрыв глаза от немой боли. Кровь хлынула на пол алыми брызгами. Шарлотта завизжала — коротким, пронзительным воплем паники и ужаса. Перед ней возвышался исполинский охотник в сверкающей броне, держащий на своём копье умирающего друга. А панику довершило зрелище позади них: по стене, словно тени, спускалась группа из пяти чёрных тварей, готовых в любую секунду обрушиться на беззащитных людей. Охотник безжалостно сбросил пронзённое тело Дэвида и мгновенно развернулся к чёрным тварям, которые, шипя и раскрывая внутренние челюсти, спрыгнули с потолка. Эмма вцепилась в руку Шарлотты и рванула её прочь — не было времени на зрелище, каким бы ужасающим оно ни было. Охотник взмыл в воздух, и его копьё, сверкнув дугой, одним движением пронзило двух тварей. Не давая врагам опомниться, он развернулся — из его запястий выскочили клинки, и ещё два существа рухнули, изрезанные до неузнаваемости. Последнего он сокрушил ударом кулака, обрушившегося с силой молота. Тишина длилась миг. Охотник стоял над телами поверженных врагов, гордо подняв копьё к потолку — жест триумфа древнего воина. Но судьба не терпит гордыни. Из полумрака вырвался хвост — чёрный, как сама бездна, толстый, как ствол дерева. Он пронзил охотника насквозь, и тот застыл в немом вопле. Светящаяся зелёная кровь хлынула на пол, растекаясь изумрудным сиянием. Массивные лапы подняли его в воздух, и бронированная голова оказалась лицом к лицу с гребневой мордой королевы. Она зашипела — звук, полный первобытной ярости, — и две мощные руки вцепились в его тело. С хрустом ломающегося хитина, с треском рвущейся плоти королева разорвала его на части. Зелёная кровь брызгами покрыла стены, а огромная тень двинулась вперёд — безмолвная, неумолимая, оставляя за собой лишь разорванный труп того, кто ещё мгновение назад был победителем. Эмма изо всех сил ударила плечом в дверь — та не поддалась. Заперта. Прекрасно! Кто мог её запереть в такой момент? Рука Шарлотты вцепилась ей в предплечье — дрожащая, ледяная от паники. — Я пытаюсь! — вырвалось у Эммы. Она обернулась — и замерла. Шарлотта стояла, застыв в немом ужасе. Перед ней, тяжело ступая, приближалась королева. Огромные чёрные когтистые ступни глухо ударяли о пол, а за спиной раскачивался хвост, испачканный светящейся зелёной кровью поверженного охотника. — Помоги мне! — крикнула Эмма, вновь наваливаясь на дверь всем весом тела. — Открой дверь! Шарлотта! Но та уже не слышала. Скользнув к полу на колени, она свернулась в комок у самой стены — маленькая, беспомощная, дрожащая тень перед гигантской тварью. Эмма рванулась к ней — и в тот же миг её лабораторный халат окропили тёплые брызги крови. Королева вонзила зубастый язык сквозь съёжившееся тело Шарлотты. Тонкий, пронзительный крик оборвался на полуслове. Эмма подняла глаза. Над ней нависла громадная тень. Королева подняла хвост, остриё которого замерло в воздухе, точно наведённое на цель. В её четырёх матибулах застыла маска первобытной жестокости. И вдруг из груди Эммы вырвался хриплый, полный боли выкрик: — Сука! Ты убила мою подругу! Ты убила всех, кого я знала! Но я не дам тебе убить меня! Она бросилась вперёд — в тот самый миг, когда хвост со свистом опустился вниз. Проскользнув между мощных ног чудовища, она помчалась прочь — прочь от смерти, прочь от кошмара, прочь от всего, что осталось позади. Королева резко развернулась и бросилась за ней, с каждым шагом сотрясая пол под ногами. Взгляд Эммы упал на вентиляционную шахту неподалёку — решётка была приоткрыта, будто сама судьба оставила ей лазейку. Она прибавила скорость, заглушая в ушах грохот преследователя. Руки нащупали металлическую решётку — один рывок, и она отлетела в сторону. Слава Богу, отверстие находилось низко. Эмма подпрыгнулась и втиснулась внутрь, царапая локти о шершавый металл. За спиной раздался глухой удар — огромная голова королевы врезалась в проём, и зубастый язык, как кнут, просвистел сквозь щель, едва не сорвав кожу с её пяток. Она поползла вперёд, игнорируя шипение сзади, игнорируя всё — кроме голоса, вновь прозвучавшего в тишине коридоров: — Одна минута до самоуничтожения. Пальцы нащупали решётку. Она надавила — и та неожиданно подалась, обрушившись вместе с ней. В следующее мгновение Эмма рухнула вниз, в главную лабораторию. Боль взорвалась во всём теле, когда она врезалась в край массивного стола. Стекло разлетелось вдребезги — пробирки, колбы, приборы — всё смешалось в хаотичном танце разрушения. Она лежала неподвижно, чувствуя лишь пульсирующую агонию в каждой клетке тела. Взгляд блуждал над осколками, над лужами разлитых реактивов, над хаосом, некогда бывшим храмом науки. С трудом она поднялась, не замечая крови, сочившейся из руки — в плоть впился осколок стекла. Голос вновь возвестил: — Сорок секунд до самоуничтожения. Слёзы хлынули сами собой. Все её друзья погибли. Все, кого она знала, кого любила, с кем делила ночи и мечты — все исчезли. Она осталась одна. Одна среди руин, огня и надвигающейся смерти. «Я трусиха», — пронеслось в голове. Она сбежала. Не смогла спасти. Не смогла даже остаться с ними до конца. Дэвид мёртв. Шарлотта мертва. А она жива. Она — та самая трусиха, которая убежала, оставив их умирать. Ей следовало погибнуть вместо них.  — Тридцать секунд до самоуничтожения. Она села. Какой в этом смысл? Она всё равно умрёт — через считанные секунды. Всё кончено. Взгляд скользнул по лаборатории и остановился на одном из холодильных отсеков для хранения образцов. Ирония судьбы: эти металлические ящики, созданные для сохранения проб и тканей, переживут взрыв, который обратит в пепел её собственную плоть. Она замерла. Резко повернула голову. Отсек был достаточно велик для человека. Эмма вскочила. Одним движением сорвала первую полку — содержимое рассыпалось по полу. Вторую, третью — вырвала с такой силой, будто в этом жесте заключалась вся её ярость, всё отчаяние последних минут. — Двадцать секунд до самоуничтожения. Она впилась пальцами в панель управления, быстро изменив температуру внутри с минусовой на комнатную. Без лишних мыслей — лишь инстинкт, голый и первобытный. Прыжок. Тело влетело внутрь. Дверца захлопнулась с глухим стуком. Рука дрогнула, задвигая засов. — Десять секунд до самоуничтожения. Она закрыла глаза. Это был конец. *** Эмма медленно открыла глаза — будто сквозь вату забвения. Темнота. Густая, безмолвная, прерываемая лишь тусклым отсветом пожара, просачивающимся сквозь щели. Последнее, что помнилось — рывок в холодную тесноту отсека, щелчок засова, отсекающий её от ада снаружи. Она жива. Мысль эта не принесла облегчения — лишь тягостную, леденящую пустоту. Зачем? Зачем ей жить, когда все, кто был рядом, обратились в пепел и память? Жизнь в этот миг казалась не даром, а наказанием — долгим эхом одиночества, простирающимся вперёд, без конца и без цели. Руки потянулись к засову — и тут же отпрянули. Металл пылал, прожигая кожу до кости. Она стиснула зубы, подавляя стон, и в темноте нащупала замок ногой. Щёлкнул механизм. Она напрягла всё тело и ударила пяткой в дверь — раз, другой. Металл не дрогнул. Она была в ловушке. Заживо погребённая в гробу из хрома и холода. Снаружи послышался глухой удар. Скрежет рвущегося металла. Затем — грохот: дверца сорвалась с петель и отлетела в сторону, распахнув перед ней панораму апокалипса. Огонь лизал стены, дым клубился под потолком, а в этом аду она на миг позволила себе надежду: сигнал бедствия достиг кораблей на орбите. Спасение близко. Но надежда растаяла быстрее, чем вспыхнула. Из клубов дыма вынырнула тень — огромная, покрытая бронёй. Её подняли в воздух — и перед глазами предстала ужасающая маска с двумя раскалёнными точками вместо глаз. Охотник. Его серебристая броня отсвечивала в отблесках пожара, словно полированное лезвие смерти. Воздух начал исчезать — когтистая пятнистая ладонь сжимала горло всё сильнее, безжалостно, методично. Огонь плясал вокруг, освещая руины колонии, но Эмма уже не видела этого. Из пересохшего горла вырывались лишь беззвучные рыдания. Вот он, конец — не в огне, не в взрыве, а в холодных когтях чужеродного убийцы, который задушит её медленно, как животное. Джейки сжимал горло добычи, чувствуя, как бьётся пульс под хитином пальцев. Грязный мелкий уман! Его великий Старейшина мёртв — и виноваты в этом уманы. Все они. Каждый. Он усилил хватку — шея этой твари сломается медленно, с наслаждением, с той болью, какую заслуживают убийцы его рода. Он рыскал среди этих пылающих руин часами, перебирая обломки, переступая через трупы — и вот наконец нашёл. Одного из них. Живого. И теперь он умрёт — так, как умирают те, кто несёт вину за гибель целого клана. Он всё ещё ощущал жар сквозь броню — металл дымился, пропитанный огнём взрыва. Его придавило огромной дверью из неизвестного сплава, когда сработало оружие самоуничтожения. Вместе с дверью на него обрушились странные металлические ящики для хранения — именно в одном из них и прятался этот уман. Пламя не коснулось его — броня выдержала. Но это не имело значения. Все его сородичи погибли. И виноваты в этом люди. Люди — все до единого. Хриплый клокот в горле добычи не вызывал сочувствия — лишь отвращение. Он поднял его выше, чувствуя, как слабеет сопротивление. Низки и вибрирующий рык вырвался из груди — полный древней боли. Это будет справедливая плата. Кровью за кровь. Смертью за смерть его рода. Уман обмяк в его хватке. Ещё мгновение — и шея хрустнет, как сухая ветка. Но в этот миг из-за спины донеслось шипение. Он не успел обернуться. Массивное тело чёрного дрона врезалось ему в спину с силой падающей скалы. Хватка ослабла — уман выскользнул из пальцев и рухнул на пол. Джейки не медлил: с лёгким щелчком из запястий выскочили клинки. Он развернулся в прыжке — и оба лезвия вонзились в вытянутую голову твари, пробив хитин насквозь. Дрон рухнул к его ногам. Джейки рванул клинки на себя — зелёная кислота брызнула из раны, прожигая пол. Он едва успел выставить защиту — второй уже летел на него сквозь дым и пламя, раскрывая пасть в безмолвном рыке смерти. Удар пришёлся точно в грудную пластину — с такой силой, что Джейки отлетел назад и рухнул на обгоревший пол. Хвост твари взметнулся в ответном замахе, врезавшись в маску и срывая её с лица. Мир вокруг вздрогнул и расплылся: инфракрасное зрение погасло, сменившись тусклым, размытым видением — человеческим и беспомощным. Следующее мгновение пронзила агония. Размытая чёрная лапа врезалась в его гребень — когти, острые как бритва, медленно и методично прочертили борозды вниз по лицу. Боль оказалась невыносимой: плоть рвалась, хитин трескался, из ран сочилась светящаяся зелёная кровь. Эмма поднялась на дрожащие ноги. Перед ней боролись два чудовища: охотник, обезображенный и обезоруженный, и чёрный кошмар, впивающийся в него четырьмя лапами и внутренними лезвиями челюстей. Её тело кричало одно: беги. Беги сейчас — пока они заняты друг другом. Но она замерла. Жёлтые глаза охотника расширились в немом предупреждении — чёрная тварь раскрыла пасть, обильно капая ядовитой слюной. Смертельный удар был близок. Взгляд Эммы метнулся в сторону. Неподалёку лежал обгоревший скелет — останки другого охотника. Броня почернела от огня, а рядом с уродливым черепом, увенчанным четырьмя мантибулами, покоилось копьё. «Я дура, — пронеслось в голове. — Глупая, безумная дура». Но руки уже тянулись к древку. Джейки резко развернулся и стремительно отшвырнул мёртвое тело «жёсткого мяса» в сторону, чтобы избежать струй кислоты, сочащихся из раны на его голове. Тело грохнулось на пол, копьё всё ещё торчало из черепа, глубоко вонзившись в мозг твари. Взгляд Джейки метнулся к уману. Он спас его. Мысль эта ударила с такой силой, что на миг заглушила боль в израненном лице. Он медленно поднялся на ноги, игнорируя холодную струйку зелёной крови, стекающую по мантибулам. Перед ним, на коленях в пепле и крови, сидела она — маленькая, хрупкая, дрожащая. Та самая тварь, из-за которой погиб его Старейшина. Та, чей народ уничтожил его клан. Но именно она вонзила копьё в сердце его врага. Эмма склонила голову. Это был конец. Она знала это с той самой секунды, как вырвала копьё из мёртвых рук скелета. Глупо было надеяться, что он пощадит её. Она вмешалась в его охоту — хуже того, спасла его жизнь. Теперь он расплатится. Таков закон. Она сделала это лишь потому, что не смогла смотреть, как умирает ещё одно живое существо — даже такое чужеродное, уродливое, далёкое от всего человеческого. Глубоко внутри она понимала: смерть от его руки была бы быстрее, чем от когтей чёрного кошмара. Она просто выбрала меньшее из двух зол. Меньшую боль. Более достойный конец. Она закрыла глаза. Ну же, ублюдок. Покончи с этим. Чего ты ждёшь? Хруст металла заставил её вздрогнуть. Она подняла глаза: охотник медленно вытаскивал копьё из головы мёртвого ксеноморфа. Остриё вышло с глухим чавканьем, обрызганное кислотой и мозговой тканью. Она вдохнула. Ну что ж. По крайней мере — быстро. Не смея взглянуть в жёлтые глаза, она ждала удара. — Взять… — прозвучало над ней — хрипло, с трудом выдавленное сквозь раненые мантибулы. Она медленно подняла голову — и взгляд её уткнулся в это лицо: изуродованное шрамами, с четырьмя мантибулами, обрамляющими безгубый рот. И в этот миг её пронзила мысль, от которой застыла кровь: он что… только что заговорил на её языке? Охотник протягивал ей копьё — обеими руками, остриём к ней. Его мантибулы раскрылись, обнажая внутренние челюсти, и из глубины груди, сквозь раны и боль, снова вырвалось хриплое, с трудом выговариваемое слово: — Взять… Он хотел, чтобы она взяла копьё? Сарказм, горький и отчаянный, вспыхнул в сознании. Прекрасно. Наверное, это не пощада — а вызов. Последний бой, в котором ей не победить. Она сделает один замах — и он вспорет её запястными клинками надвое, без жалости, как подобает охотнику. Эмма неуверенно поднялась на ноги. Пальцы сомкнулись на древке — холодном, тяжёлом, липком от чужой крови. Она зажмурилась, подставляя шею под удар, ожидая конца. Но удара не последовало. Она открыла глаза. Охотник отвернулся. Просто… отвернулся. Эмма опустила взгляд на копьё в своих руках — оружие, которое должно было стать её палачом, теперь лежало в её ладонях, как дар. Она повернулась в замешательстве, не в силах понять, что происходит. Охотник нагнулся и поднял упавший шлем. Держал его в когтистой ладони, не надевая — будто отказываясь от маски перед ней. — Эй! — голос сорвался, дрогнул, выдавая страх и ярость одновременно. — Что ты делаешь? Убей меня уже, сукин сын! Он обернулся. Посмотрел на неё — долго и пристально. В жёлтых глазах не было ни ненависти, ни жалости. Затем из груди вырвался рык — звук, полный внутреннего напряжения, будто сама душа его сопротивлялась тому, что он собирался сделать. Эмма инстинктивно отступила. Охотник не двинулся с места. Лишь стоял — раненый, обезображенный, величественный в своём страдании. Зелёная кровь медленно стекала по изборождённому лицу, оставляя на обугленном полу светящиеся, фосфоресцирующие следы. Он шагнул вперёд, шлем в левой руке, правая опущена. И произнёс — твёрдо, без колебаний, на ломаном, но узнаваемом английском: — Идти… уман. Она не посмела ослушаться. Холодный страх сковал её изнутри. Но в этом страхе не было места для сопротивления. Она медленно двинулась вперёд, ступая по обломкам, по пеплу, по остывшим телам. И за её спиной, молча, безмолвно, как тень судьбы, следовал он — тот, кто должен был убить её, но вместо этого протянул руку. Или, вернее, копьё. Они шли сквозь пылающие руины — двое чужих, разделённых пропастью миров и связанные молчанием. Двое, чьи судьбы столкнулись в огне и крови. И в этом молчании, в этом странном, нелогичном сопровождении, рождалось нечто новое — не дружба, не доверие, но первый, хрупкий мост между видами. Между жизнями. Между тем, что было уничтожено, и тем, чему ещё предстояло начаться. *** Маркус сидел, застыв в немом потрясении, когда Эмма замолчала. Её рассказ повис в воздухе лаборатории — тяжёлый, как пепел после пожара, пропитанный болью и утратой. Тишина, наступившая за последним словом, казалась почти осязаемой. Джулия подняла глаза от планшета. Кто-то должен был нарушить эту тишину — разорвать напряжение, прежде чем оно станет невыносимым. — Мне так жаль, — произнесла она тихо, почти шёпотом. Маркус глубоко вдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из лёгких саму тяжесть услышанного. — Все эти люди… Боже мой. Я не представлял, что всё произошло именно так. Лео тоже сделал вдох, переводя взгляд с Эммы на Джейки, сидевшего на полу, скрестив ноги в бронированных поножах. — Значит, Джейки собирался тебя убить. Джейки резко поднял голову. Его жёлтые глаза вспыхнули стыдом. — Я быть в ярости, — проговорил он низко, с хрипотцой, выдававшей внутреннее напряжение. — Этим я не гордиться. Он медленно опустил взгляд на свои когтистые ладони, будто видел в них не орудие охоты, а знак позора. — Хладнокровное убийство — преступление, которое мой народ не терпеть. То, что я пытаться сделать, быть позором. И я благодарен судьбе, что не довести это до конца. Без Эммы я бы не смочь починить корабль. Она спасти не только моя жизнь — она вернуть мне честь. Эмма наклонилась вперёд и положила ладонь ему на плечо — жест, простой и невероятно смелый. Кожа её пальцев коснулась холодного металла брони, но Джейки не отстранился. — Всё в порядке, Джейки. Я не злюсь на тебя. Я знаю — ты не хотел зла. В этот момент Люси фыркнула — и вдруг расхохоталась. Громко, безудержно, с искренним, циничным весельем. — Ты спряталась в холодильнике?! Это же чертовски смешно! Лео повернулся к ней с изумлением, переходящим в отвращение. — Бессердечная стерва! Она чуть не умерла — заткнись! Эмма медленно сузила глаза. Взгляд её, до этого мягкий, стал острым, как лезвие. Не говоря ни слова, она поднялась с кушетки. Босые ноги бесшумно ступили на холодный пол. Она наблюдала, как блондинка поворачивается, чувствуя приближение чего-то неотвратимого. Без предупреждения Эмма схватила блондинку за воротник лабораторного халата и вдавила спиной в ближайшую стену. Металл глухо звякнул от удара. — Заткнись. Джулия резко обернулась, в тот же миг Карлос шагнул вперёд. — Эй, полегче, Эмма. Она вела себя как идиотка, но это не повод для насилия. Люси оказалась в железной хватке. Пальцы Эммы впивались в ткань халата, не позволяя вырваться. — Отпусти меня! Эмма наклонилась ближе. Её лицо оказалось в сантиметре от перекошенного ухмылкой лица Люси. — Тебе смешно? Она ещё больше сузила глаза — и в них вспыхнуло нечто опасное: не ярость, а холодная, леденящая душу боль. — Посмотрела бы я, как ты будешь хохотать своей глупой рожей, когда окажешься лицом к лицу со смертью. Люси задёргалась, пытаясь высвободиться. Ей не нравился этот взгляд — он был не человеческим, не злым даже. Он был пустым. И от этой пустоты по коже поползли мурашки. Эмма почувствовала движение позади. Джейки поднялся с пола и бесшумно подошёл. Его когтистая ладонь легла ей на плечо — не останавливая, а лишь напоминая о своём присутствии. Он наклонился, и его хриплый голос прозвучал над самым ухом Люси: — Недостойный уманка. Отпустить её. Эмма резко оттолкнула блондинку. Та пошатнулась и сползла по стене, хватаясь за горло. Эмма медленно повернулась к Джейки. — Ты прав, Джейки. Недостойная. Лео фыркнул, глядя на Люси, которая потирала ушибленную шею. — Сама напросилась. — Заткнись! — бросила она сквозь зубы. Эмма чуть повернулась, встретившись взглядом с карими глазами блондинки. В её голосе не было злобы — лишь усталость и что-то похожее на мольбу. — Молись, чтобы тебе никогда не пришлось увидеть то, что видела я. Тогда ты не будешь смеяться. Единственное, чего ты захочешь — это плакать. Карлос глубоко вдохнул, пытаясь сгладить напряжение, повисшее в воздухе после стычки. — День выдался долгим, — произнёс он мягко. — И все мы устали. Он слегка улыбнулся Эмме и Джейки — осторожно, не навязчиво, как улыбаются раненому зверю, чтобы не спугнуть. — Позвольте проводить вас в ваши покои. Мы подготовили для вас просторную каюту — достаточно большую для двоих. Джейки чуть поднял голову. В его жёлтых глазах мелькнула усталость — глубокая, не та, что лечится сном. — Отдых быть кстати. Он постучал верхней правой мантибулой — жест, одновременно вежливый и предупреждающий. — Не трогать наш корабль. Карлос поднял ладони, демонстрируя открытость намерений. — Разумеется. Никто к нему не прикоснётся. Он медленно повернулся к двери. — Прошу, следуйте за мной. Ваши покои ждут. Джулия проводила взглядом удаляющиеся фигуры — женщину с горящими глазами и охотника с израненным лицом, шагающего за ней, как тень. Когда дверь закрылась, она резко обернулась к Люси. — Не могу поверить, что ты это сделала. Ты совсем дура? Лео закатил глаза. — «Бесчувственная» — гораздо точнее. Джулия молча повернулась к медицинскому компьютеру и начала вставлять пробирки с образцами Эммы в предназначенные для них отсеки. Машина тихо зажужжала, принимая кровь, ткань, историю — всё, что осталось от выжившей после апокалипсиса. Маркус снял очки и принялся протирать их тканью — медленно, методично, будто пытаясь стереть не только пыль со стёкол, но и неловкость, повисшую в комнате после ухода Эммы и Джейки. — Люси, из всех фраз, которые можно было сказать… — Он покачал головой, не в силах подобрать слова. — Почему именно эту? Люси опустила глаза, скрестив руки на груди. — Ох, пожалуйста. Я просто увидела в этом забавную сторону. Подумала, что у женщины, может, есть чувство юмора. Всего лишь. Джулия тяжело вздохнула, наблюдая, как на экране один за другим возникают результаты сканирования: графики, цифры, биометрические показатели — холодная правда тела, пережившего невозможное. — Она чуть не умерла, Люси. Сомневаюсь, что чувство юмора — то, что у неё осталось. Лео неспешно листал свой планшет, пальцы скользили по строкам с заметками. — Может, со временем расцветёт. Люди разные — кто-то сразу после трагедии смеётся, кто-то годами не может. Джулия продолжала набирать, и на мониторе всплывали новые медицинские показатели — сердечный ритм, уровень гормонов, клеточная активность. — В целом она здорова. Но мне потребуется время, чтобы обработать всё это. И сравнить с её предыдущим осмотром — если он вообще существует. Она замолчала на мгновение, взгляд невольно упал на снимок спины Эммы — длинные шрамы в форме когтей, глубокие, старые, но не забытые. — И кто-нибудь, пожалуйста, выясните, откуда у неё эти шрамы на спине. Они не дают мне покоя. Маркус кивнул, возвращая очки на нос. — Постараемся. *** Оран смотрел сквозь массивный экран из сверхпрочного стекла. Перед ним поднялась огромная гребневая голова королевы — настолько большая, что заполнила собой значительную часть инкубационной камеры. Четыре мощные мантибулы раскрылись, обнажая внутренние челюсти, и из глубины глотки выстрелил зубастый язык, поддерживаемый толстыми хитиновыми шипами. Огромное яйценосное брюхо сократилось — и на свет появилось очередное яйцо, гладкое, перламутровое, полное обещания смерти. Вокруг королевы сновали дроны — их тела, покрытые прочным хитином, двигались с механической слаженностью. Лица их представляли собой сплетения мандибул, лишённые всяких эмоции, но полные послушания. Королева издала низкое шипение — и рабочие мгновенно отреагировали, выполняя каждую немую команду с безупречной точностью. Какое великолепие. Перед ним было существо, способное стать величайшим живым оружием, известным человечеству — если бы его можно было обуздать. Её более слабая копия, обычная королева чужих, всё ещё была прикована цепями в соседнем отсеке. Если устройство контроля Утро’ сработает на ней, тогда можно будет рискнуть и с этой — более могущественной. Учёные доложили: гибридная королева превосходит обычную по размеру и физической силе. Была ли она умнее — предстояло выяснить. Но с каждым днём она становилась всё внушительнее, всё совершеннее — будто сама эволюция трудилась над ней в ускоренном темпе. Оран наблюдал, как одна из главных дверей камеры приоткрылась. Несколько дронов тут же бросились внутрь — и створка с грохотом захлопнулась за ними, отрезая обратный путь. Подарки Они Джи. Теперь они заперты в загоне для охоты, ожидая своего часа. Два ксеноморфа — ничтожная потеря. Их ряды постоянно пополнялись: яйца ложились одно за другим, а из них вылуплялись новые слуги, новые воины, новые смерти. Гибридная королева превосходила свою обычную копию не только силой и размером — она откладывала яйца с пугающей скоростью, будто сама ткань реальности подчинялась её воле. Оран глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди разгорается нетерпение. Через два дня начнётся испытание: устройство контроля Утро’ впервые испытают на обычной королеве. Успех откроет путь к покорению гибрида — существа, чья мощь пока превосходила все расчёты. Он обернулся. Они Джи спрыгнул с наблюдательной площадки — грациозно, почти невесомо, несмотря на массивную броню. Металлическая дверь загона скользнула вбок, впуская его внутрь. Шипение и пронзительные визги, разрывающие тишину камеры, Оран игнорировал — это была музыка, к которой он давно привык. Учёные теснились у прозрачных стен, бледные и напряжённые, наблюдая, как инопланетный воин превращает дронов в клочья хитина и струи кислоты. Без сомнения, скоро этот ублюдок потребует добычу посерьёзнее — людей, возможно, или даже вооружённых солдат. Но пока в загоне находились лишь няньки из питомника гибридной королевы: слуги, не солдаты; приманка, а не угроза. Они Джи вышел, не спеша вытирая когти о броню. В одной руке он держал два оторванных черепа — мёртвые мантибулы безжизненно обвисли, из обрубков шей сочилась светящаяся зелень. Взгляд Орана невольно скользнул в сторону соседнего отсека. Обычная королева повернула голову — медленно, почти нетерпеливо — в его направлении. Он заметил эту особенность несколько дней назад: с тех пор как гибридная королева начала стремительно расти, её слабая копия стала проявлять странную реакцию на присутствие Они Джи. Возможно, улавливала запах чужой крови сквозь фильтры вентиляции. Или ощущала вибрации его шагов через металл переборок. Её шипение, приглушённое тяжёлым намордником, звучало особенно яростно — но Оран сомневался, что она понимала происходящее. Скорее всего, не осознавала даже присутствия другой королевы за стеной. Это был лишь древний инстинкт: ощущение чужака на границе территории, тревога стаи перед надвигающейся бурей. В конце концов, она всего лишь животное — пусть и совершенное, пусть и ужасающее. Он снова повернулся к главному экрану. Гибридная королева медленно отвернулась от стекла. Её гребневая голова повернулась вправо — туда, где за обшивкой корабля простирались безмолвные, безжизненные просторы космоса. Оран невольно улыбнулся. Какое великолепие. Существо, рождённое из кошмара и амбиций, превзошло все ожидания. Оно было прекрасно в своей жестокости, совершенное в своём ужасе — и оно станет оружием, способным изменить ход истории. Не таким, каким он надеялся. А лучшим.