Does Your Soul Define Who You Are (Определяет ли душа то, кем ты являешься?)

Где-то в безбрежных просторах галактики, в просторных покоях десятого уровня исследовательского судна «Железный Год».  Белые, вылизанные стены. Почему они вызывают во мне такое глубинное отвращение? Они лишь холодно отражают мой взгляд — безликие, пустые, лишённые малейшего намёка на душу или мастерство. В них нет ни тепла, ни красоты, ни истории. Наш корабль — совсем иное дело. Он — произведение искусства, рождённое веками традиций и мудростью предков. Я могла бы часами теряться взглядом в изящных изгибах его стен, в узорах, выгравированных с любовью и смыслом. Даже когда гаснет свет, там остаётся на что посмотреть — тени танцуют по резным панелям, отсветы огня играют на металле, и каждая деталь говорит о чём-то большем. Здесь же — лишь мёртвая белизна. Неужели я раньше жила в подобном месте? Неужели мне это нравилось? Сейчас, оглядываясь назад, мне трудно в это поверить. Я была слепа. Покупалась на всю эту дешёвую, бездушную фабричную дрянь, выдавая её за комфорт и цивилизацию. Каким невежеством нужно было обладать, чтобы не видеть пустоты за этим блеском? Теперь я предпочитаю спать под меховой простынёй в спальне нашего корабля — тёплой, живой, пахнущей дымом и свободой. В моих старых покоях на Каллисто было полиэстеровое бельё — скользкое, холодное, искусственное. Здесь, по крайней мере, хлопок. Раньше я бы убила за такие простыни. Но мех всё равно лучше — он помнит тепло тела, он живой. И в этом проявляется вся суть человеческого общества: запихнуть как можно больше людей в коробки — большие или маленькие, неважно. Где некоторые из нас не могут ни вздохнуть полной грудью, ни сделать шага без того, чтобы не задеть соседа. И все вынуждены делать вид, что им нравится эта теснота. Мы не лучше голубей в клетке — разве что наша клетка выглядит «цивилизованнее». Клинически чистая, стерильная, с идеально ровными стенами. Где все обязаны ладить друг с другом, улыбаться, как марионетки, и изображать безупречный профессионализм. Где индивидуальность сглаживается до блеска, а душа прячется за маской вежливости. И я больше не хочу возвращаться в эту клетку. К тому же комната эта вовсе не велика. Пусть и высококлассная, но всё равно тесная! Джейки едва протискивается в дверной проём — и это первое, что бросается в глаза. Хотя, по правде говоря, люди в принципе не задумываются о том, что в их человеческих покоях может оказаться шестифутовый пришелец. Эмма окинула взглядом две двуспальные кровати. На любой из них она сама разместится без труда, но вот Джейки предстоят сложности — ложа явно не рассчитаны на его внушительные габариты. Она посмотрела на кровати и тяжело вздохнула. — Великолепно. Просто превосходно. Джейки медленно повернулся к ней, его жёлтые глаза вопросительно блеснули в полумраке. — Покои уманов всегда быть такие тесные? Эмма взяла один из подарочных наборов, аккуратно разложенных на столике: фрукты, печенье, плитка шоколада, бутылка шампанского в изящном футляре. Сверху лежал конверт с гербовой печатью. — Нет, это считается просторной каютой. Но бывают и побольше. Джейки поднял взгляд к потолку — его голова находилась опасно близко к металлическим панелям. — Понятно. Он наклонился, разглядывая четыре аккуратных пакета, расставленных на кровати. Поднял один, ощупывая незнакомый материал. — Что это? Эмма вскрыла конверт и пробежала глазами текст, написанный чётким каллиграфическим почерком. — Подарочные наборы. Их преподносят важным гостям в знак уважения. Джейки взял карточку — тонкий лист плотной бумаги с выдавленными золотыми буквами. Он медленно провёл когтистым пальцем по надписи, затем прочёл вслух, с трудом выговаривая слова: — «Добро пожаловать на борт корабля „Железный Год", космическая девочка и большой друг-пришелец». Джейки поднял ещё одну карточку — их на кровати оказалось не меньше полудюжины. Он провёл когтистым пальцем по надписи на следующей: — «Добро пожаловать домой, собрат-путешественник». Затем взял третью, нахмурив мантибулы при чтении: — «Здравствуйте, воительница в броне. У меня к вам вопрос: насколько тесный ваш броня? Потому что мне бы очень хотеть её снять». Эмма резко выхватила карточку из его когтистой ладони и швырнула прочь, в угол комнаты. — Знаешь что? Может, другую выберем для чтения. Джейки медленно моргнул жёлтыми глазами. — Это быть самец уман, хотеть быть грубым в сексуальном смысле? Эмма почувствовала, как жар заливает щёки, и опустила взгляд, пытаясь скрыть внезапное смущение. — Нет. Он просто законченный идиот. Она схватила следующую карточку, быстро пробежала глазами текст: — «Здравствуйте, гостья. Это от лабораторий тридцатого уровня. Не позволяйте двадцатому уровню забрать всё веселье — мы тоже хотим познакомиться с вашим большим другом. Не утаивайте его от нас». Швырнула карточку через плечо, не скрывая раздражения, и подняла следующую. — «Это от морпехов пятидесятого уровня…» Не закончив, бросила её в сторону с презрением. — К чёрту. Не стану читать эту моральную дрянь, набитую пошлостью и сексуальными домыслами. Джейки тем временем поднял ещё одну карточку. Его мантибулы слегка дрогнули при чтении: — «Здравствуй, красавица. Добро пожаловать обратно в человечество. Надеяться, вы отлично проводить время. Вы встречаться с этим большой парень?» Эмма аккуратно вынула карточку из его когтистой ладони, будто опасаясь, что та вдруг осквернит его честь. — Ох, вот только этого нам не хватало, — произнесла она с горькой усмешкой. — Ещё одна порция глупых посланий. Джейки издал низкое рычание — звук, полный презрения и неодобрения. — Грубый уманы. Он поднял следующую записку, и его мантибулы слегка дрогнули при чтении: — «Добро пожаловать и сердечный приветствие с десятый уровнь! Мы обожать тебя и твой огромный друг!» Эмма глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и взглянула на последнюю карточку. — «Добро пожаловать на борт „Железного Года". Это от торгового района сорокового уровня. Мы с девчонками и парнями послали тебе плюшевого мишку и цветы. Заходи, купи что-нибудь». Она повернула голову — и её взгляд упал на пушистого медвежонка, сидящего на краю кровати с безмятежной улыбкой на вышитом личике. — Ох, господи… — выдохнула она. — Зачем мне плюшевый мишка? Я бы предпочла боевой длинный лук. Или хотя бы нож получше. Джейки слегка наклонил голову, разглядывая игрушку с выражением, граничащим с недоумением. — Плюшевый мишка? Эмма подняла мягкую игрушку и протянула ему. Мех был приятен на ощупь — искусственный, но удивительно уютный. — Это человеческий подарок. В основном для детей, хотя молодые девушки тоже их обожают. Дети играют с ними, а девочки… просто обнимают, когда им грустно или страшно. Для утешения. Джейки разглядывал мягкий предмет с любопытством охотника, впервые видящего добычу, которую нельзя съесть. Игрушка была странной формы, и на ощупь напоминала мех, на котором они спали по ночам — только более гладкий, без запаха крови и дыма. Он поднёс её к своим мантибулам и понюхал. Пахло сладковато, химически — неестественно для его чувств. Какая странная вещь для подарка Эмме. Она не была ребёнком. Она не нуждалась в пушистой безделушке для утешения. У неё был он — его сила, его присутствие, его верность. Он сам был тем утешением, в котором она нуждалась, тем щитом, за которым она могла спрятаться от мира. Он аккуратно положил игрушку обратно на кровать и перевёл взгляд на остальные предметы, аккуратно упакованные в блестящую бумагу. — А это что? — спросил он, и в его голосе прозвучало не только любопытство, но и что-то похожее на охранную бдительность. Эмма разорвала одну из упаковок, и изнутри показались разноцветные коробочки и блестящие обёртки. — Еда. Но скорее лакомства, чем что-то по-настоящему полезное. Разве что фрукты. Она наклонилась, пальцы ловко нашли застёжку на плечевом креплении. Плазмомёт с лёгким щелчком освободился, и она аккуратно положила его на край кровати — ствол направлен в сторону, предохранитель включён. Привычка, от которой она пока не избавилась. — Хочешь попробовать? Джейки приблизился и опустился на одно колено, склонив массивную голову над разложенными яствами. Его жёлтые глаза внимательно изучали каждый предмет. — А это что за квадратный штука? Эмма подняла плитку шоколада, держа её между пальцами, как драгоценность. — Это запретная человеческая еда. Называется шоколад. Джейки взял плитку в когтистые пальцы, разглядывая её с любопытством древнего охотника, впервые сталкивающегося с чем-то столь далёким от понятий «мясо» и «кровь». Он поднёс плитку к мантибулам, но Эмма мягко остановила его движение. Она наклонилась ближе, и её пальцы коснулись его ладони. — Обёртку. Нужно снять обёртку сначала. Джейки посмотрел на неё с полным, почти детским непониманием. — Обёртка? Эмма улыбнулась — впервые за долгое время искренне, без тени горечи. Её пальцы ловко сняли серебристую фольгу, обнажив тёмную плитку внутри, и протянула ему обратно. — Не стоит есть серебряную обёртку. Это… невкусно. Джейки разглядывал освобождённую плитку, поворачивая её в пальцах. — А, понимать. Нужно снять серебряная кожица. Он положил еду в рот и откусил. Мантибулы сжались — и на его лице промелькнуло выражение, которое Эмма могла бы назвать удивлением, если бы умела читать его эмоции. Вкус был странным — сладким, почти приторным, совсем не похожим на всё, что он знал. Но отвратительным его назвать было нельзя. Наоборот — приятным, неожиданно приятным.  Эмма наклонилась и стянула сандалии, отбрасывая их в сторону с облегчённым вздохом. — Ещё? Джейки дожевал последний кусок и протянул когтистую ладонь, не говоря ни слова. — Ещё. Эмма рассмеялась — тихо, почти шёпотом — и достала из пакета ещё две плитки, протянув ему. Ей никогда не нравился шоколад с крупными дольками. Взгляд её скользнул к печенью — она откусила кусочек, но вкус оказался посредственным, не её. Отложила в сторону и схватила яблоко, чувствуя, как хрустящая мякоть освежает пересохшее горло. Джейки тем временем уставился на изящную бутылку, стоявшую неподалёку. — А это что? Эмма подняла бутылку шампанского, покатав её в руках. Золотистая жидкость внутри слабо поблескивала в свете каюты. — Человеческий алкоголь. Она окинула бутылку равнодушным взглядом. — Не так хорош, как тот сокоподобный напиток, что делает твой народ из фруктов. При воспоминании о нём по коже пробежала лёгкая дрожь. Она хотела забыть тот первый раз, когда опьянела этим янтарным эликсиром. Не имела ни малейшего понятия, насколько он силён. После двух глотков мир просто погас. Для яутджа — едва ли алкогольный напиток, лёгкое угощение для гостей. Для неё — ударный коктейль невероятной мощи, способный сбить с ног самого выносливого человека. Уже после первого стакана она была полностью отключена от реальности. Джейки нашёл это забавным — в особенности её бредовое бормотание о том, как устроен этот искривлённый, безумный мир. Она едва помнила ту ночь на борту корабля — очнулась лишь спустя почти двадцать четыре часа, проведённые в беспамятстве. И даже после этого мучила похмельная головная боль, которая не отпускала её целый день — тяжёлая, тупая, будто кто-то вбил ей в череп гвоздь и крутил его всю ночь. Она окинула бутылку оценивающим взглядом. — Это довольно слабый алкоголь по сравнению с вашим. Она провела острым краем лезвия на запястье по горлышку — пробка вылетела с глухим хлопком. Золотистая жидкость внутри зашипела, пенясь и переливаясь, прежде чем постепенно успокоиться. — Может, тебе понравится. Эмма подняла бутылку и сделала большой глоток, чувствуя, как прохладная влага скользит по горлу. — Мне нравится. Она протянула бутылку Джейки. Тот взял её с некоторым подозрением, поднёс к мантибулам и отпил. Отстранил, разглядывая содержимое с выражением, похожим на растерянность. — В мой рот оно шипеть! Эмма тихонько рассмеялась — звук, который прозвучал в тесной каюте неожиданно тепло. — Это часть вкуса. Шипение, пузырьки — всё это добавляет ощущений. Джейки расправил мантибулы в жесте, который можно было бы назвать неодобрением. — Алкоголь не должен шипеть. Это неправильно. Эмма забрала бутылку обратно, её пальцы на мгновение коснулись его когтистой ладони. — Что ж, у моего народа — должен. Мы любим, когда жизнь пузырится. Она сделала ещё один долгий глоток, чувствуя, как лёгкое тепло расползается по груди. — Дешёвое шампанское — всегда лучшее. В нём больше души. Поставила наполовину опустевшую бутылку на столик между кроватями. — Кто это прислать? Джейки поднял когтистую ладонь, указывая на разбросанные карточки. — Грубый уман, который хотеть снять с тебя броню. Эмма снова рассмеялась — на этот раз громче, с искренним весельем. — Разве это не твоя работа? Джейки слегка повернулся и положил когтистую ладонь себе на грудь — жест, полный достоинства. — Все охотник, которые близок друг к другу, заботиться друг о друге. Это закон. С твой тело всё в порядке — я проверять. Так что я не против снять с тебя броню. Когда придти время. Эмма снова рассмеялась, её глаза блеснули в полумраке. Она подняла бутылку и сделала ещё один долгий глоток. — А я не против видеть тебя голым. Ты хорошо сложён. Джейки громко рассмеялся — звук, напоминающий скрежет камней, но в нём слышалось искреннее веселье. — О, так вот оно что! — Его мантибулы расправились в широкой ухмылке. — Теперь я узнать правду: тебе вовсе не противно видеть моя нагота. Эмма фыркнула и сделала ещё один глоток, чувствуя, как лёгкое тепло расползается по вискам. — Слушай, это была просто неожиданность. Как я уже говорила на том тропическом острове — я не знала, чего ожидать. Джейки склонил голову, его жёлтые глаза внимательно изучали её лицо. — Я надеяться, ты говорить это не потому, что начинать пьянеть от слабый человеческий алкоголь. Он схватил один из пакетов и вытащил плитку шоколада, разворачивая фольгу с удивительной ловкостью для существа с когтистыми пальцами. Эмма фыркнула и растянулась поперёк кровати, закинув руки за голову. — Слушай, Джейки, после того как я отключилась от вашего «фруктового сока», я теперь воспринимаю алкоголь своего народа как детскую смесь. Это просто вода по сравнению с тем, что делают твои. Джейки поднял ещё одну бутылку шампанского. Его верхняя левая мантибула вцепилась в пробку — и с глухим хрустом вырвала её наружу. Он дёрнул головой, отбрасывая пробку в сторону. — Что ж, — произнёс он, разглядывая пенящуюся жидкость. — Даже если оно шипеть — я выпеть. Вкус… необычный. Странный для охотника. Эмма усмехнулась, её глаза блестели в полумраке каюты. — Знаешь, если хочешь чего-то покрепче — я могу немного подразнить учёных. Они принесут тебе самый крепкий алкоголь, какой только смогут найти. Ради «важного гостя». Джейки слегка повернулся, и в его голосе прозвучало что-то похожее на заботу. — Тебе не нравиться эти учёный уманы, да? Эмма оперлась на локоти, её лицо на мгновение омрачилось. — Нет. Люси — та блондинка — мне не нравится. Слишком много улыбается, слишком много говорит. И Джулия — та, что постоянно тыкала меня иглами и проводила тесты. Она смотрит на меня, как на образец в пробирке. Джейки сделал большой глоток, затем опустил бутылку. — Но есть уманы, как ты, — произнёс он тихо, почти задумчиво. Эмма медленно подняла взгляд и встретилась с его янтарными глазами — тёплыми, как закат над далёкой планетой, но пронизанными древней мудростью. — Это не значит, что я их люблю, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Поверь мне, Джейки. Не все люди добрые. Многие из них — оболочки, хуже любого монстра, с которым ты охотился. Джейки склонил массивную голову набок, его мантибулы слегка дрогнули — жест, который Эмма уже научилась распознавать как проявление искреннего интереса. — Ты — добрая, — сказал он просто, без тени сомнения в голосе. Слова, произнесённые с такой уверенностью, заставили её сердце сжаться. Эмма улыбнулась ему — мягко, без сарказма или горечи. Впервые за долгое время эта улыбка была настоящей. — Ты тоже, Джейки. Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе содержалась вся тяжесть воспоминаний — годы, проведённые среди лицемерия и холодных расчётов, среди людей, которые видели в ней лишь инструмент. — Просто они обе… напоминают мне о том, что я предпочла бы стереть из памяти. О жизни, которую я оставила позади. Я предпочитаю твой образ жизни — честный, открытый. Тот, где слова значат больше, чем кредиты. Джейки слегка поднял голову, его жёлтые глаза вспыхнули любопытством. — Почему? — спросил он. — Что в образе жизни мой народ тебе так нравиться? Эмма опустила глаза на бутылку в своей руке, наблюдая, как крошечные пузырьки поднимаются к горлышку, словно пытаются сбежать. — Мой народ… — начала она, и голос её стал тише, будто она признавалась в чём-то стыдном. — Мы живём в мире собственности, владения и кредитов. Чтобы быть кем-то — хоть каплей значимым — тебе нужны деньги. Мир вращается вокруг немногих, кто богат до безобразия — таких как Оран, владелец этих кораблей — и множества, кто беден настолько, что не может позволить себе даже хлеб. Она подняла руку, жестом очерчивая невидимые границы, разделяющие людей на касты. — Мы сами создаём эти стены. Очень богатые. Рабочий класс. Очень бедные. Твой статус определяет твою ценность в глазах общества. В целом… это жестоко. Несправедливо. И пусто. Она снова подняла глаза — и встретила его янтарный взгляд. В нём не было осуждения. Не было жалости. Было понимание. — Твой народ… — продолжила она, и в её голосе прозвучала почти благоговейная нотка. — Вы не заботитесь обо всём этом. Для вас не существует собственности в нашем понимании. Нет кредитов, нет богатства, накопленного в сейфах. Она наклонилась вперёд, и в её голосе прозвучала искренняя страсть, почти благоговение. — Охотник охотится не ради денег. Он охотится, чтобы стать лучше — сильнее, мудрее, достойнее. Чтобы заслужить уважение и честь. Его трофеи — это не просто добыча. Это символ пути, который он прошёл. Знак его мастерства, его мужества, его достоинства. Она сделала долгий глоток, чувствуя, как прохладная влага скользит по горлу, а затем широко улыбнулась. — Судя по тому, что ты рассказывал, твой народ живёт в мире, когда не охотится. Никаких войн за территории или ресурсы, никакой нищеты, никакого голода — лишь блаженство и уединение, где ваши детёныши растут в безопасности, пока не достигнут зрелости и не отправятся на свою первую охоту. Она приподняла бровь, и в её глазах мелькнуло удивление — не столько от слов, сколько от осознания. — Все ваши войны ведутся ради размножения — ради права продолжить род. У вас даже нет денег, как таковых. Вы обмениваете вещи на вещи на борту материнских кораблей — честно, открыто, без обмана. Вы решили все проблемы, которые мой народ не может преодолеть вот уже тысячелетия, потому что мы слишком погрязли в них, слишком ослеплены собственной жадностью. Она откинула волосы назад, и в её глазах мелькнула глубокая, почти физическая грусть. — Что печалит меня больше всего — так это то, что мой народ называет вас уродливыми. Только из-за вашей внешности. Из-за того, что вы не похожи на нас. Если бы они только поняли… если бы они только увидели, насколько вы впечатляющи как вид. Насколько благородны ваши обычаи, насколько чисты ваши намерения. Джейки слегка повернул голову, и его мантибулы дрогнули в едва заметном движении — жесте сдержанной благодарности. — Я не ожидать, что уманы понять обычаи мой народ, — произнёс он тихо. — Люди бояться того, чего не понимать. Это закон природы. Он повернулся, разглядывая кровать — слишком маленькую для его внушительных габаритов, слишком человеческую для существа его масштаба. — Мне достаточно того, что ты понимать мой путь. Он медленно опустился на край кровати — та едва выдержала его вес — и постучал верхней правой мантибулой, размышляя. — Хотя я всё ещё считать, что у ваш народ… странный обычай. Слишком много правил. Слишком много лицемерия. Эмма резко обернулась — в тот самый миг, когда раздался громкий, отчётливый хруст. Кровать, на которой сидел Джейки, внезапно издала тревожный скрип — металл засопротивлялся, заскрипел под невиданным для него весом, а затем с глухим треском обрушился. Вместе с охотником конструкция рухнула на пол, разлетевшись на части. Джейки откинулся на спину среди обломков пружин и досок, но тут же приподнялся, разглядывая хаос вокруг с выражением, похожим на растерянное недоумение. Эмма вскочила, сердце её подпрыгнуло от испуга. — Ты в порядке? — вырвалось у неё, голос прозвучал выше обычного. Джейки окинул взглядом развалины человеческого ложа — перекошенный каркас, вырванные из гнёзд ножки, разорванный матрас, из которого торчали клочья набивки. — Человеческий кровать… хрупкий! — произнёс он с таким достоинством, будто констатировал очевидный закон природы. Он поднял когтистую ладонь в успокаивающем жесте, хотя Эмма сомневалась, кто кого успокаивает. — Со мной всё в порядке. Кости мой народ крепче ваш металл. Он поднял одну из сломанных стальных ножек, разглядывая её с явным презрением. Металл, который должен был выдерживать десятилетия человеческого веса, согнулся под ним, как соломинка. — Слабый человеческий металл, — повторил он, и в его голосе прозвучало не столько осуждение, сколько искреннее удивление. Эмма шагнула ближе и положила ладонь ему на плечо — жест, который когда-то казался бы ей безумием, а теперь стал чем-то естественным. — Мы оба будем спать на этой разбитой кровати, — сказала она с улыбкой. — Честно говоря, так даже лучше выйдет. Я просто переложу подушки с той кровати — положу их под твои ноги. Будет как гнездо. Джейки задумчиво положил ладонь под подбородок, его мантибулы слегка дрогнули. — Всё, что делать уманы, такой хрупкий? — спросил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между любопытством и опасением. Эмма опустилась рядом с ним на обломки каркаса, чувствуя, как металл холодит. — Нет, не всё, — ответила она мягко. — Просто, думаю, они не рассчитывают свои кровати на вес существ твоего народа. Люди строят мир для людей — узкий, ограниченный, удобный только для тех, кто в него вписывается. *** Джулия медленно пролистала результаты сканирования — один экран за другим, слой за слоем. Графики, цифры, трёхмерные модели внутренних органов. Всё было идеально. Она повернулась к Люси, которая склонилась над микроскопом, её бледные пальцы едва касались регуляторов фокусировки. В окуляре плясали клеточные структуры. — Сколько ты сказала она провела в космосе? Ещё раз, — повторила Джулия, и в её голосе прозвучала тень раздражения. Люси не оторвалась от окуляра. Её губы растянулись в едва заметной усмешке. — Год. По бортовому времени этого корабля. Что эквивалентно четырём с половиной месяцам по земным меркам. Она приблизила линзы, и клетки на экране увеличились, обнажая каждую деталь своего совершенства. — И это даже не учитывает тот факт, что корабль её и её… уродливого друга оснащён гипердвигателем. Технология, о которой мы можем только мечтать. Джулия вызвала на главный экран дополнительные изображения скелета — трёхмерные модели, выстроенные слоями, с цветовой маркировкой плотности костей. Каждый позвонок, каждая фаланга, каждый сустав — всё было прорисовано с хирургической точностью. — Маркус считает двигатель повреждённым, — произнесла она задумчиво. — Полагает, что он работает лишь на пятидесяти процентах мощности. Но даже так… это всё ещё в разы превосходит всё, что есть в наших арсеналах. Люси наконец оторвалась от микроскопа и медленно подняла взгляд. Её глаза блестели с насмешливым огоньком. — Что, не нравятся наши криокамеры для длительных перелётов? Те самые, в которых пассажиры превращаются в человеческий лёд на десятилетия? Спишь сквозь года, как мёртвый, а просыпаешься — и все, кого знал, уже на кладбище. Джулия тяжело вздохнула, чувствуя, как усталость скапливается за глазами. — Слушай, ты выполнила то, о чём я просила? Или мне снова придётся напоминать? Люси откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Её усмешка стала шире, почти вызывающей. — О, да. Тот самый бессмысленный эксперимент — поиск повреждений в клеточной структуре Эммы. Закончила. Результат: ноль. Абсолютный ноль нарушений. Ни единого признака деградации, ни намёка на мутации. Она в прекрасной форме — настолько прекрасной, что это пугает. Она приподняла идеально выщипанную бровь и бросила взгляд на соседний экран, где всё ещё висели результаты анализов желудочного сока. — Кстати, о методах… Ты же анализировала её желудочный сок. Неужели нельзя было просто залить пробу в автоматический анализатор? Зачем совать ей трубку в глотку? Это же не средневековье. Люси резко развернулась в кресле, и металл под её весом тихо скрипнул. Её движения были острыми, как лезвие — каждое слово, каждый жест пропитаны раздражением и превосходством. — Послушай, — произнесла она, и в её голосе звенела сталь. — Ты — медицинский эксперт. Я — специалист по клеткам. Как насчёт того, чтобы позволить мне делать свою работу? Джулия закатила глаза так высоко, что белки на мгновение стали видны в тусклом свете лаборатории. — Знаешь, я всегда ненавидела людей с тридцатого уровня. Вы так одержимы ростом клеток, так поглощены каждым их делением, что это становится… жутковатым. Вы смотрите на живое существо и видите не душу, не личность — а лишь набор структур, готовых к манипуляции. Люси подняла пробирку, держа её между пальцами так, будто это был хрустальный шар, содержащий ответы на все вопросы вселенной. Свет лампы отражался от стекла, создавая крошечную радугу на её лице. — Я не специалист по росту клеток, — поправила она с холодным достоинством. — Я работаю с клеточным воспроизводством. Между этим есть принципиальная разница. Моя область — смешение клеток, гибридизация, изучение клеток вымерших животных. Я не выращиваю — я создаю. Лео оторвался от электронных документов, которые до этого поглощали всё его внимание. Его голос прозвучал с ленивой, почти кошачьей издёвкой. — Если ты так хороша, — произнёс он, не отрывая взгляда от экрана, — почему ещё не воскресила тилацина? Тасманийского тигра. Зверь вымер почти век назад. Идеальный кандидат для твоих… талантов. Люси презрительно скривила губы — жест, который она оттачивала годами и который сейчас выглядел почти театрально. — О, пожалуйста, — фыркнула она. — Какая вообще польза от этого существа? От этого… реликта? Она снова наклонилась к окуляру микроскопа, намеренно игнорируя присутствие других, будто они были не более чем фоновым шумом. — Ты полный идиот, Лео. Любой уважающий себя специалист в клеточной биологии знает, что их возвращение — пустая трата ресурсов, времени и денег. Никакой практической ценности. Никакого научного прорыва. Просто сентиментальная ерунда для тех, кто не может отпустить прошлое. Её пальцы слегка подкрутили фокусировку, и клетки на экране стали чётче, ярче, живее. — Какая мне надобность в полосатом сумчатом с пастью во всё лицо, похожем на волка? Что он мне даст? Умиление? Ностальгию? Я работаю с наукой, а не с зоопарком для ностальгирующих стариков. Лео выпрямился так резко, что стул заскрежетал по полу. В его глазах, обычно тусклых и уставших, вспыхнул холодный огонёк — тот самый, что появлялся лишь в моменты, когда его задевали за живое. — Не знаю, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но каждое слово было острым, как бритва. — Может, он стал бы твоим другом? Учитывая, что друзей у тебя нет. Ни одного. Будучи той ледяной стервой, которой ты являешься каждую секунду своей жалкой жизни. В лаборатории повисла тишина — тяжёлая, густая, почти осязаемая. Маркус медленно поднял руки в жесте примирения, но в его глазах читалась не усталость, а что-то большее — разочарование, возможно, даже отвращение. — Пожалуйста, люди, — произнёс он, и его голос был тише обычного, но от этого лишь тяжелее. — Это уже начинает раздражать. В самом деле — невыносимо. Мы здесь не для того, чтобы рвать друг друга на части. Мы здесь для того, чтобы понять. А вы… вы просто напоминаете мне, почему я предпочитаю работать с машинами. Люси тяжело вздохнула и повернулась к экрану, где в танце света и тени плясали увеличенные изображения клеток желудка Эммы. — Что я хотела сказать до того, как Джулия меня прервала, — произнесла она с явным раздражением, — так это то, что Эмма питалась преимущественно мясом нёбо в последнее время. А также другими… интересными животными. В основном фрукты и мясо. Но есть нечто, что я не могу идентифицировать. Какая-то богатая белковая жидкость. Похоже на водянистое соединение, но в отличие от наших напитков — гораздо более насыщенное белком. Почти как сыворотка, но естественного происхождения. Маркус откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его глаза сузились от интереса. — Ты имеешь в виду, что-то вроде наших энергетических напитков? Тех, что пьют спортсмены перед соревнованиями? Люси приподняла идеально выщипанную бровь. — Да, только с тройной силой воздействия. И, вероятно, без привыкания. Никакой химической зависимости, никаких побочных эффектов. Чистая, концентрированная энергия. Она откинулась назад, разглядывая данные с новым, почти хищным интересом. — Вероятно, именно поэтому она так похудела — и при этом нарастила столько мышечной массы. Её тело превратилось в машину. И это очевидно — она и её большой пришелец ведут невероятно активный образ жизни. Какой бы он ни был. Лео закатил глаза, вернувшись к своим документам. — Они охотники. Она, вероятно, охотится вместе с ним. Бегает по джунглям, прыгает с деревьев, убивает монстров. Всё логично. Люси откинулась на спинку кресла, и на её губах заиграла загадочная, почти кошачья улыбка. — На самом деле я имела в виду не это. Джулия слегка вздрогнула — так сильно, что пробирка в её руках зазвенела о край стола. Её лицо исказилось от отвращения. — О боже… — выдохнула она, голос её дрогнул. — Это отвратительно и извращённо. Как ты вообще можешь думать такое? Что они… перешли видовой порог? Это же так неправильно. Так противоестественно. Люси приподняла бровь ещё выше и широко ухмыльнулась — улыбка, полная яда и удовольствия от чужого дискомфорта. — О, да посмотрите-ка, кто оказался ограниченным. Кто бы мог подумать — доктор Джулия, с её научным складом ума, вдруг такая… консервативная. Люси пожала плечами — лениво, с вызывающей небрежностью, будто отмахивалась от надоедливой мухи. — Хорошо, давайте на секунду отбросим тот факт, что его лицо напоминает изуродованного краба. Прежде всего, он гуманоиден — его анатомия, его походка, его жесты… всё говорит о том, что он ближе к нам, чем мы готовы признать. Его ДНК, возможно, удивительно близка к человеческой — мы ещё не проводили полного анализа, но я готова поспорить на что угодно. Затем — он говорит на человеческом языке безупречно, почти без акцента. Каждое слово, каждая интонация — всё выверено, точно, осмысленно. И, что важнее всего, он не производит впечатление опасного существа. По крайней мере, не для неё. Её ухмылка расширилась, становясь почти хищной — той улыбкой, что появлялась на её лице лишь в моменты, когда она чувствовала, что держит всех за горло. — А теперь представьте: если бы вы смогли заглянуть за пределы его внешности — за эти мантибулы, за этот хитин, за этот устрашающий силуэт — разве вы не смогли бы… забыть? Хотя бы на миг? Забыть, что он не человек. Забыть, что между вами пропасть веков и миров. Просто… увидеть в нём личность. Маркус поднял палец — жест, полный осторожного, почти отцовского возражения. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось напряжение. — Хорошо, признаю: когда разговариваешь с ним, создаётся ощущение, будто перед тобой ещё один человек — с хрипловатым, почти механическим голосом, да, но человек. Разумный. Осознающий. Однако он не человек. Когти, пятна на коже, это лицо, лишённое губ, носа, бровей — всё говорит обратное. Всё кричит о пропасти между нами. Люси закатила глаза так высоко, что белки на мгновение вспыхнули. — У вас, людей, нет видения. Никакого воображения. Вы видите лишь поверхность — и судите по ней. Вы не способны заглянуть глубже. Джулия снова вздрогнула — на этот раз сильнее. Её пальцы непроизвольно сжали край стола, костяшки побелели. — Простите, — произнесла она, и голос её дрогнул от искреннего отвращения, — но ваше видение… женщины-человека и этого существа… это отвратительно. Противоестественно. Его лицо просто уродливо. Объективно, без эмоций — уродливо. Как можно даже допускать мысль… Люси подняла руки в жесте театрального отчаяния, будто обращалась к невидимой аудитории. — О, пожалуйста! Если бы у него было человеческое лицо — я готова поспорить, ваша песня звучала бы совсем иначе. Вы бы уже составляли свадебные списки, дорогая. Всё дело лишь в этой морде — да, она уродлива, согласна. Но я могу представить, как человек — особенно человек, переживший то, что пережила Эмма — находил бы в ней нечто завораживающее. Не красоту в нашем понимании — а нечто большее. Тайну. Древность. Силу. Вера в то, что за этой маской скрывается существо, способное понять тебя лучше, чем любой человек. Лео тем временем вызвал на главный экран сканы мозга — трёхмерные модели, слои серого вещества, извилины, нейронные связи, горящие мягким синим светом. Он внимательно изучил их, наклонив голову набок, и в его голосе прозвучало нечто неожиданное — почти признание. — Несмотря на то, что я обычно не соглашаюсь с Люси — и бог знает, как часто это происходит, — на этот раз я вынужден признать: она права. Мозговая активность Джейки показывает сложность, сопоставимую с человеческой. Возможно, даже превосходящую. Эмоциональные центры развиты. Способность к эмпатии — присутствует, пусть и выражена иначе, через иные нейронные пути. Он не животное. Он не машина. Он… личность. Разумная, осознающая, способная к привязанности. И если Эмма видит в нём не монстра, а нечто большее — кто мы такие, чтобы судить? Люси сузила глаза — и в её взгляде, обычно холодном и расчётливом, мелькнуло нечто похожее на удивление. — Приятно знать, что мы способны согласиться хоть в чём-то, Лео, — произнесла она, и в её голосе прозвучала тень иронии. Карлос скрестил руки на груди, и в его жесте читалось раздражение — сдержанное, но неоспоримое. Его пальцы непроизвольно сжались, выдавая внутреннее напряжение. — Сканы скелета и мозга. Пожалуйста. Полные данные. Лео резко поднял голову, будто вынырнул из глубин собственных мыслей. — А, да. Что ж… скан мозга Эммы выглядит удивительно нормальным. Поразительно нормальным, если учесть тот белковый коктейль, которым она питается. Никаких аномалий, никаких повреждений, никаких следов деградации. Только… чистая, сфокусированная активность. Будто её мозг работает на пике возможностей. Или даже выше. Джулия задумчиво положила ладонь на подбородок, её пальцы непроизвольно постукивали по коже — ритмичный, нервный стук, выдающий внутреннее беспокойство. — Что касается тела… — начала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Если не считать сломанной челюсти — а та, судя по костной мозоли, зажила уже давно — я обнаружила следы перелома правой большеберцовой кости и двух нижних рёбер. Все зажили. И зажили… профессионально. Без осложнений, без деформаций. Будто их лечил кто-то, кто знает толк в таких вещах. Маркус слегка усмехнулся — почти незаметно, но в его глазах вспыхнул искренний интерес, тот самый, что появлялся лишь в моменты настоящего открытия. — Похоже, наша девочка повидала кое-что интересное, чтобы получить такие травмы, — произнёс он задумчиво. — Это не результат неудачного падения с кровати. Это… боевые ранения. Карлос наблюдал, как все находки — графики, изображения, трёхмерные модели, анализы — один за другим перетекали на его терминал, складываясь в единую, тревожную картину. Он улыбнулся — едва заметно, но в этой улыбке сквозила неудовлетворённость. — Оран будет весьма доволен этими результатами, — произнёс он мягко, почти ласково. Но в этих словах сквозило нечто, от чего по спине Джулии пробежал холодок. Его ухмылка расширилась — холодная, расчётливая, лишённая малейшего проблеска человечности. — Продолжайте в том же духе. Вы делаете… потрясающую работу. *** Оран медленно пролистал заметки на экране — цифры, графики, химические формулы. Затем поднял взгляд и встретился глазами с Карлосом. В его взгляде читалось нечто большее, чем простой интерес. — Белковая жидкость на водной основе… — произнёс он задумчиво, и в его голосе прозвучала тень азарта. — Весьма, весьма интересно. Карлос едва заметно кивнул, его пальцы непроизвольно сжались в замок. — Может оказаться крайне ценной для нас, сэр. Если сумеем выяснить, как её производят, и если сумеем воспроизвести. Уголки губ Орана дрогнули в лёгкой улыбке — холодной, расчётливой, почти хищной. Он откинулся в кресле, и свет звёзд за его спиной отразился в стекле монитора. — Да… новая форма человеческого допинга. Ты говоришь, это одна из причин, почему та охотница так подтянута? Карлос скрестил руки на груди, его поза выдавала внутреннее напряжение. — Вероятно, сэр. Его губы тронула тонкая усмешка. — Судя по анализам, жидкость даёт ей колоссальный выброс адреналина. Постоянный, но контролируемый. Почти как встроенный стимулятор. Хотя специалист по клеткам — та самая Люси с тридцатого уровня — предполагает, что привыкания она не вызывает. Никакой химической зависимости. Улыбка его расширилась, и в глазах мелькнул огонёк. — Честно говоря, я думаю, она в такой форме благодаря своему образу жизни и рациону. Охота, выживание, постоянная борьба за существование — это закаляет тело лучше любого тренажёрного зала. Но эта белковая добавка… может открыть нам новые горизонты. Очень перспективное направление для исследований. Представьте: солдаты, которые не устают. Агенты, которые не спят. Элита, которая работает на пределе возможностей. Оран чуть приподнял голову, и в его глазах вспыхнула жадность. — Понятно. Он повернулся к панорамному окну, за которым безмолвно вращались звёзды — холодные, далёкие, безразличные к человеческим амбициям. Его силуэт на фоне космоса казался одновременно величественным и устрашающим. — Что-нибудь ещё достойное внимания? Или мы закончили с физиологией? Карлос поднял глаза, и в его взгляде промелькнуло нечто похожее на беспокойство. — Ничего необычного в физиологическом плане. Все системы работают в пределах нормы — если, конечно, можно назвать нормой то, что мы наблюдаем. Единственное, что вызывает вопросы… — он замолчал на мгновение, подбирая слова, — …поведение охотника. И я сам должен признать: оно странное. Наш Они Джи ведёт себя совсем не так. Оран тяжело вздохнул — и в этом вздохе сквозила не усталость, а раздражение. Разочарование. — Ты имеешь в виду… эту необычную мягкость по отношению к людям? Этот… сентиментализм? Карлос кивнул. — Это и его чрезмерно дружелюбное поведение… по отношению к Эмме Вингейт. Оран тяжело вздохнул. — Он просто не похож на нашего парня. Хотя, справедливости ради, Они Джи утверждал, что Джейки всегда отличался довольно мягкой натурой. Задолго до того, как эта девушка появилась в его жизни. Ещё среди своего народа. Он оперся на локоть, и в его глазах мелькнула тень задумчивости. — Вингейт лишь сделала его ещё мягче. Карлос фыркнул. — Значит, Они Джи и Джейки знают друг друга? Оран медленно постучал пальцем по экрану, и на дисплее возникли сканы мозга — слои серого вещества, нейронные связи, горящие мягким синим светом. — Они охотились вместе на Каллисто. Хотя никогда не ладили — несмотря на их положение в обществе. Карлос наклонился вперёд, его интерес был явно пробуждён. — Каково было их положение в охотничьем обществе? Оран откинулся на спинку кресла, и в его голосе прозвучала тень уважения — редкое чувство для этого человека. — Оба были на пути к тому, чтобы стать полноправными воинами. Теми, кто может охотиться в одиночку… или учить других охоте. Он глубоко вдохнул. — Каллисто была их последней охотой перед тем, как им предстояло сделать выбор — какой путь избрать. Карлос громко рассмеялся. — А, понимаю. Похоже, ни один из них не избрал ни один из путей. Они Джи теперь телохранитель, который избавляет нас от проблем, а Джейки превратился в мягкотелого увальня, который заботится о человеческой девушке, которую он опекает как собственную. Всё это довольно забавно. Оран положил ладонь под подбородок, его пальцы задумчиво постукивали по коже. — Кстати, об Вингейт… ей уже выплатили положенное? Карлос приподнял бровь. — Выплатили? Оран скрестил руки на груди. — Да. Выплатили за месяцы, проведённые в космосе. Карлос тяжело вздохнул. — Нет, сэр. Но я прослежу, чтобы это было сделано. Улыбка Орана медленно расширилась. — Возьми то, что ей причитается, и удвой сумму. Глаза Карлоса расширились от удивления. — Удвоить?! Зачем? Оран неспешно извлёк сигару из ящика стола и начал раскуривать её. — Я хочу, чтобы она доверяла нам. Чтобы люди доверились — их нужно одаривать кредитами и обращаться с ними так, будто они особенные. А она и вправду особенная. Она может решить все мои проблемы на нижних уровнях — если будет сотрудничать. Карлос снова вздохнул — на этот раз тяжелее, с оттенком усталости. — Как пожелаете. Я поговорю с ней об этом — если сумею поймать её наедине. Джейки следует за ней повсюду, как преданный пёс. Оран прикурил сигару, и огонёк вспыхнул в полумраке кабинета, отбрасывая дрожащие тени на стены. Ароматный дым медленно пополз вверх, спиралями поднимаясь к потолку, окутывая его лицо тонкой вуалью таинственности. — Ах да… — произнёс он задумчиво, затягиваясь. — Завтра вечером я собираюсь встретиться с ней. Мне по-настоящему любопытно узнать, какой интерес может представлять эта девушка для охотника. Что за магнетизм скрывается за её обычной, ничем не примечательной человеческой внешностью? Он широко ухмыльнулся — и в этой улыбке не было ни капли тепла, лишь холодный расчёт и хищное любопытство. — Разумеется, я хотел бы, чтобы Джейки присутствовал. Он может говорить — пусть и с акцентом — и понимает всё, что я говорю. Это сделает беседу… значительно интереснее. Я хочу увидеть их вместе. Хочу понять эту связь. Карлос тяжело выдохнул, чувствуя, как напряжение сковывает его плечи. — Разве вас не беспокоит вмешательство Они Джи? Он не из тех, кто остаётся в тени, когда речь идёт о сородичах. Оран медленно выпустил клуб дыма, наблюдая, как тот рассеивается в воздухе, растворяясь в свете лампы. — Карлос, твоя задача — занять его. Забрось пару гибридных ксеноморфов из питомника в охотничий загон. Пусть развлечётся. Пусть добавит ещё трофеев на ту стену, которая у него постоянно растёт. Каждый новый череп — это часы, проведённые вдали от того, чем он не должен заниматься. Карлос слегка огляделся, будто опасаясь, что кто-то может их подслушать. Его голос стал тише. — Мне лично не нравится та стена. Факт, что черепа занимают всё больше места, начинает раздражать. Это… мрачно. Напоминает о том, сколько жизней было положено ради его развлечения. Оран зарычал. — Карлос, — произнёс он ледяным тоном, — мне плевать на твои проблемы. Мне плевать на твои чувства и твои предпочтения. Просто делай, как я сказал. Точка. Карлос кивнул, опустив глаза. — Да, сэр. Оран откинулся на спинку кресла, его пальцы непроизвольно постукивали по полированному подлокотнику в ритме невидимых часов. — Просто держи Вингейт довольной. Всеми возможными способами. Кредиты, привилегии, комфорт — всё, что нужно, чтобы она чувствовала себя особенной. Он наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнул хищный блеск — тот самый, что появлялся лишь в моменты, когда он был близок к величайшим открытиям. — Ах да… и ещё кое-что. Выясни, есть ли у неё электронный блокнот. Каждому на Каллисто выдавали по одному — стандартное оборудование. Мне было бы чрезвычайно интересно прочитать её записи. Узнать, что она думала в те моменты, когда считала, что никто не видит. Люди всегда раскрывают свои истинные лица в своих дневниках. И я хочу увидеть её настоящее лицо. *** Эмма застонала, когда в ухо вонзился противный, назойливый звук. Она узнала его мгновенно — этот проклятый колокольный сигнал, который ненавидела ещё на Каллисто. Тот самый, что будил её каждое утро в шесть утра, не давая ни минуты передышки. Медленно, с усилием, она поднялась с кровати — или того, что от неё осталось. Обломки каркаса хрустнули под ногами, а матрас, из которого торчали клочья набивки, жалобно проскрипел. Осторожно, почти бережно, она сдвинула тяжёлую руку Джейки, обхватывавшую её в сонном объятии. Его когтистые пальцы непроизвольно сжались, будто не желая отпускать, но затем расслабились. Он по-прежнему спал, и его мантибулы негромко постукивали друг о друга в ритме сновидений — тихий, почти успокаивающий звук, напоминающий далёкое эхо охотничьих барабанов. Зевая, она огляделась в поисках проклятой панели управления. Её взгляд скользнул по белым стенам, по разбросанным упаковкам, по плюшевому мишке, одиноко сидящему на краю кровати. Нашла панель на стене и с раздражением ударила кулаком. Сигнал смолк, и в каюте повисла тишина — нарушаемая лишь ровным дыханием Джейки. Она уже повернулась, чтобы уйти, как в каюте раздался механический голос компьютера — слишком бодрый для этого часа: — Добро пожаловать на борт «Железного Года», Эмма Вингейт. У вас пять новых сообщений. Она бросила взгляд через плечо, и в её глазах вспыхнуло раздражение. Ей было плевать на сообщения. Кто вообще думал, что ей нужны сообщения после всего, что она пережила? Пинком отшвырнула в сторону одну из пустых упаковок от шоколада — та с глухим стуком ударилась о стену и упала на пол. Голос компьютера тут же ожил вновь — на этот раз с деланной вежливостью, почти с сарказмом, будто машина прекрасно понимала, что делает: — Я прочту ваши сообщения. Пауза. Затем: «Первое сообщение от Эдди Айд из подразделения морской пехоты. Приглашает вас на свидание. Очень настойчиво, если быть честной. Второе сообщение от тренажёрного зала десятого уровня. Предлагают бесплатное время для тренировок на весь период вашего пребывания на борту. Специальное предложение для важных гостей. Третье сообщение от анонимной группы с шестидесятого грузового отсека. Советуют вам убраться прочь и вернуться обратно в космос… Не думаю, что они вас любят, мисс. Я бы на вашем месте не посещала шестидесятый уровень. Четвёртое сообщение от Карлоса. Просит выделить время для личной беседы по вопросу ваших кредитов. Говорит, что это срочно. Детали — на экране.» Эмма тяжело вздохнула, чувствуя, как раздражение поднимается от самого живота. — У тебя что, нет кнопки выключения? — процедила она сквозь зубы. Голос компьютера продолжил, невозмутимый и назойливый, будто не слышал её вопроса: — Ваше последнее сообщение — от самого Орана. Он приглашает вас на трапезу, на которую также приглашён ваш друг. Детали уже на экране. Желаете отправить ответы? Эмма снова вздохнула — на этот раз так глубоко, что грудная клетка заныла от напряжения. — Нет. Она пробежала глазами по информации на экране. Имя Орана бросалось в глаза — жирным, почти угрожающим шрифтом, с официальным логотипом корабля рядом. Приглашение на ужин. Время — завтра вечером. Место — официальный обеденный зал. И упоминание Джейки — «ваш друг приветствуется» — написанное таким тоном, будто это была не просьба, а приказ. Компьютер снова ожил, не давая ей ни секунды покоя: — Желаете отправить электронные письма? Эмма резко обернулась и зарычала — так громко, что в её голосе прозвучало что-то не совсем человеческое: — Нет! Но я была бы очень рада, если бы ты заткнулся! Навсегда! Она огляделась по сторонам, её взгляд метался по каюте, как у загнанного зверя. — У тебя что, нет режима тишины? — спросила она, уже зная ответ. Её пальцы скользнули по панели управления. Если такого режима не было — она взломает систему и добавит его сама. Несколько быстрых нажатий — и голос наконец смолк. Тишина вернулась в каюту, нарушаемая лишь ровным, глубоким дыханием Джейки — медленным, почти гипнотическим. Её взгляд снова упал на него. Каким-то образом она не желала наступающего дня. Наоборот — в груди разливалась тяжесть, похожая на предчувствие бури. Она понятия не имела, как на неё будут смотреть люди. С любопытством? С презрением? С завистью? С жалостью? Она бросила последний взгляд на детали приглашения — на имя Орана, на время, на место — затем опустилась обратно на разбитую кровать. Металлический каркас скрипнул под её весом, но она этого почти не заметила. Джейки лежал рядом, его массивная фигура занимала большую часть ложа. Его дыхание было медленным, почти ритмичным — глубоким сном охотника, который знал, что рядом безопасно. Она осторожно протянула руку и медленно провела пальцами по его верхним мантибулам — твёрдым, холодным на ощупь, покрытым тонким слоем хитина. Он едва заметил её прикосновение — лишь слегка щёлкнул ими в ответ, не просыпаясь, будто даже во сне узнавал её. Её рука медленно скользнула по его гребню, изучая узоры — древние знаки, вырезанные временем и битвами. Каждая линия, каждый шрам имел значение. Каждый рассказывал историю — охоты, побед, потерь, выживания. Она проводила пальцами по этим отметинам, как по страницам книги, которую никогда не сможет полностью прочитать, но которая всё равно завораживала её. Она медленно убрала руку. Как ей это сказать ему? Слова застревали в горле, как кость в пищеводе. Она должна была сказать ему раньше — до того, как они приземлились. До того, как оказалась снова в этом мире людей, правил и ожиданий. До того, как письма, сообщения и приглашения начали падать на неё, как снег на незащищённую землю. Она провела рукой по волосам в отчаянии, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Почему все не могли просто оставить её в покое? Этот вопрос вертелся в голове, как назойливая муха, с самого момента её возвращения. Ни минуты покоя, ни секунды тишины — только сообщения, приглашения, требования. И это было только начало. Впереди ждало нечто большее — нечто, что заставляло сердце сжиматься от тревоги. Люди, вероятно, боялись её. Боялись того, кем она стала — того, что пережила. А Джейки… Джейки внушал им настоящий ужас. Страх — всегда был человеческим способом реагировать на непонятное. Слепой, иррациональный страх перед тем, кто сильнее, кто иначе, кто не вписывается в их уютные рамки.  Она тяжело вздохнула, чувствуя, как воздух с трудом проходит через сжатую грудь. Легла на спину, уставившись в белый потолок. Может, она просто слишком много думает? Может, её разум, измученный месяцами в космосе, теперь видит угрозы там, где их нет? Но нет. Она ничего не могла изменить. Это была не её территория. Это был не её мир. И правила здесь диктовали другие. Может, всё это происходило не просто так. Может, была причина — какая-то высшая сила, какой-то замысел, который она пока не могла постичь. Или, может, это была просто ещё одна глупая попытка её разума найти смысл в хаосе. Она повернулась на бок и слегка потрясла Джейки за массивную грудь. — Эй, просыпайся. Джейки медленно открыл глаза — янтарные, тёплые, ещё затуманенные сном. — Ммм… Он постучал мантибулами друг о друга — древний ритуал пробуждения его народа — и окончательно пришёл в себя. Его взгляд сфокусировался на ней, полный внимания и готовности. — Что-то случиться? Эмма медленно застегнула наручи на запястьях — холодный металл обхватил кожу, и она почувствовала себя немного увереннее. Это было её оружие. Её связь с тем миром, который она теперь называла домом. — Мне скучно, — произнесла она, и в её голосе прозвучала тень вызова. — Хочешь осмотреться вокруг? Джейки зевнул, широко раскрыв мантибулы — движение, которое когда-то пугало её, а теперь казалось почти милым. — Ты уверена, что уманы хотеть, чтобы мы шататься по кораблю? — спросил он, и в его голосе прозвучала осторожность. — Они могут не одобрить. Эмма коротко фыркнула, с явным раздражением. — Разве не правда, что плащ-невидимка твоего народа почти невозможно отследить? Даже самыми продвинутыми сканерами? Джейки слегка повернул голову, и его жёлтые глаза сузились от любопытства. — Да. А почему ты спрашивать? Эмма широко ухмыльнулась — и в этой улыбке было что-то хищное, что-то, что напоминало ему охотника, а не жертву. — О, не знаю… — протянула она, наслаждаясь моментом. — Просто подумала, что было бы неплохо осмотреться. Без сопровождения. Без того, чтобы каждый наш шаг отслеживали и записывали. Джейки поднял когтистую ладонь, и в его глазах мелькнуло искреннее недоумение. — Я не понимать, зачем прятаться от них. Это же твой народ? Твой сородич? Эмма медленно начала нажимать кнопки на своём наручном компьютере — экран загорелся мягким голубым светом, отбрасывая тени на её лицо. — Потому что я не хочу, чтобы они сопровождали нас повсюду, как тюремные надзиратели. Не хочу, чтобы запрещали ходить в определённые места, задавали глупые вопросы и смотрели на нас, как на образцы в зоопарке. Она подняла на него взгляд — твёрдый, решительный. — Я хочу свободу. Хоть на несколько часов. Ты со мной?